Кто Я?

Долго думал - писать об этом или нет и всё же решился на старости лет - пусть дети и родственники узнают, возможно и докопаются до истины. благо с современными возможностями интернета более доступно переворошить прошлое. С чего начать? Если писать, что родился в 1938 году, то это будет правда или нет - не знаю. Чтобы объяснить читателям, необходимо заглянуть в двадцатые годы прошлого века, когда моя молодая мама (1901 г.р.) жила в зажиточной семье крестьянина Ивана Гусева. И полюбила она красноармейца комсомольца Акулова (к сожалению не имени, ни отчества не знаю. может быть мама и говорила мне несмышлёнышу - не помню) из отряда Красной Армии, остановившегося у них в селе на несколько дней. Мама хотела бежать из дома вместе с ним. но была задержана Григорием Косырниковым и его деревенскими хлопцами. Григорий впоследствии женился на маме. От брака с ним появились дети - три дочери и сын: Мария (1926 г.р.), Анна (1928 г.р.), Татьяна (1034(36) г.р.), Владимир (1938 г.р.). Я не знаю как они жили в годы коллективизации ( мама об этом не рассказывала). Анна мало, что помнит. но говорила, что голодали, когда отца арестовали, Мария говорила, что отца убили чекисты, увезя в город, кажется Саратов. А выжить им помог дядя Лавр Лисин из соседней деревни Липовки, работавший в селе Красавка и, снимавший у них комнату. Анна говорила - ты был маленький, ещё не ходил, когда дядя Лавр забрал их всех и повёз на Дальний Восток. Ехали долго, в теплушке было жарко. Приехали они в Артёмгрэс, поселили их в большой деревянный двухэтажный барак в узкую комнату на первом этаже с одним окном, но зато по бокам у стен стояли железные кровати с панцирными сетками, после жёстких вагонных полок - это такая благодать! Лавр стал работать кочегаром на электростанции и через некоторое время получил разрешение на огородный участок и постройку дома в Степановском посёлке (сейчас там просто Степановская улица). С помощью новых друзей - двух Николаев (один русский, другой татарин). они быстро поставили дом, со стенами, набитыми опилками. Дом получился уютным и очень тёплым, но маловатым для шестерых. Поэтому на следующий год Лавр строит большой дом на цементном фундаменте со срубом из лиственницы на несколько комнат. Построил дом он к рождению своего первенца сына. Мама из роддома вошла в него первой с сыном Юрой. Но недолго пришлось жить в новом доме. Лавра забрали на переподготовку в Армию и он служил где-то на границе в Приморье. Однажды утром Анна ушла в школу, а Мария училась в Шкотово (в Артёмгрэсе не было десятилетки), мама пошла копать картошку, оставив спящих малолеток одних в доме. Анна вспоминала, что был урок, когда кто-то открыл дверь в класс и крикнул: " На Степановском новый дом горит". Она так и обомлела - там новый дом только ихний. Прибежала домой и увидела, на завалинке старого дома сидит мама прижимая Юру к груди и плачет, Володя прижался к ней и тоже плачет, а рядом на земле на носилках лежит Таня, прикрытая плашём Лавра. Впоследствии мама мне говорила, что спящая Таня, задохнулась от дыма, в комнате, где загорелась электропроводка. Ты в другой комнате, опрокинул кроватку с братиком и потащил его по полу в коридор. Тётя Лена (соседка) вынесла вас на улицу. Я смутно помню - тащу за одеяло, запеленованного брата и никак не могу перетащить за порог. Лавр жутко ругал маму, что не уберегла его сына. Дом сгорел полностью. Сгорели все документы. Восстанавливать документы на меня Лавр не стал, а просто как-то договорился - имеющиеся в роддоме документы на рождение его сына Юрия оставил и сказал, что Володя будет жить за своего брата Юрия. Я этого не помню, а Анна проговорила: "Лавр обнял тебя, у него даже слёзы на глазах появились - живи, сынок, за себя и своего брата". Вот так я стал Юрием Лаврентьевичем Лисиным. Весной 1942 года отец (я называл его папой, в отличие от сестёр, которые называли его дядей, за что от мамы получали подзатыльники) добился отправки на фронт. Писем от него не было. Пришло одно письмо - треугольник (помню его наизусть - ( "Здравствуй, моя дорогая, горячо любимая жёнушка Макридушка и детки - Маруся, Аня и Вова-Юра. Я вам пишу (дальше зачёркнуто чёрными чернилами или тушью), только в конце ...буду писать, как только представиться возможность. До свидания, любимая Макридушка...(зачеркнуто)... жди...(зачёркнуто)...приедем,,, (зачеркнуто). Мама заставляла меня читать это письмо, доставая его откуда-то и всё время плакала. Анна научила меня читать ещё до школы и я мог сносно читать, написанное от руки. Короче, возненавидел я это письмо и когда мама однажды ушла, забыв письмо на столе, не спрятав как обычно, я взял его и бросил в топившеюся печку в доме. Мама долго искала письмо и когда я признался, что сжёг его - не хотел видеть её плачущей. она отхлестала меня верёвкой, которой привязывала при дойке нашу кормилицу корову Зорьку. Были отрывочные воспоминания - мама приходит домой на обед и приносит с собой длинную, разукрашенную полосками и цифрами рейку. Мама объяснила, что эта за рейка и, что пошла работать, чтобы получать паёк хлеба и продукты. Мария, закончив 10 классов в Шкотово, уехала в Ташкент, там училась в институте. Помню с мамой готовим для неё посылку с жареным, сушёным картофелем. Фанерный ящик мама оборачивает белым материалом, обшивает и я потом химическим карандашом пишу адреса, глядя на образец (Анна специально написала для этого, когда уезжала от нас, выйдя замуж). Отец погиб на станции Котельниково - это между Доном и Волгой, при выгрузке из эшелона. Извещение мама получила, что он пропал без вести. Она не верила в это и всё время ждала его - вот, вот вернётся уже после окончания войны. В 1948 году вернулся в Артёмгрэс, вернее, привезла его родная сестра, кажется с Урала из госпиталя, сослуживца Лавра, без обеих ног. Я делал уроки (учился во 2-ом классе), услышал шум на кухне, ну и выглянул из комнаты - увидел инвалида на деревянной колясочке и маму, суетившуюся рядом. Мама пыталась помочь ему сесть на лавку у стола, но он руками отстранил её и как-то ловко сам сел за стол, оставив коляску на полу. Увидев меня:"О. малец! Вовка, что ли?" Больше ко мне не обращался, деловито открыл бутылку водки, поставленную мамой, налил в граненый стакан и быстро выпил. "Вот что я тебе расскажу Мария Ивановна, правда, Лавр называл тебя по чудному - Макридушка". У мамы появились слёзы на глазах и она быстро вышла в коридор. Дядя налил в стакан водки, но пить не стал, достал из кармана пиджака кисет, скрутил цигарку и с того же кисета взял зажигалку, прикурил цигарку и быстро положил обратно, рассмотреть её я не успел. Вошла мама, села напротив дяди, который попыхивая самокруткой, продолжил: "Проехали мы Волгу, в Сталинграде не останавливались, на каком-то переезде сбросили вещмешки с письмами, которые написали". Дальше я не стал слушать, пошёл доделывать уроки. Но когда услышал, что дядя начал говорить о самолётах и танках, вышел на порог двери и услышал: " Лавр кинулся к орудию и сам выстрелил из него, закричал мне - снаряд, снаряд дай мне! Очнулся я, когда мне отпиливали ноги, вернее то, что осталось от ног. Лавра я больше не видел, расспрашивал, но никто ничего не знал, все были незнакомые мне. Надеялся увидеть его здесь, а он, видно, погиб в той страшной бомбёжке. Лавр научился стрелять из пушки, когда мы стояли на границе, он часто уходил к соседям артиллеристам". Мама больше никогда ничего не говорила об отце. Я тоже как-то замкнулся, ничего меня не интересовало. Молча переносил всякие подвохи одноклассников, даже когда кто-то срезал пуговицы в раздевалке у всех на пальто и подложили мне в карманы. Директриса закрыла меня в пустом классе после уроков. За мной никто не пришел - мама была на ночной работе, сёстры жили своими семьями - одна в Ташкенте, другая - в военном гарнизоне. Утром следующего дня мама прибежала в школу, узнав в чём дело, она не ругала меня - знала, я не мог сделать этого. А вот с директрисой "поговорила" - та извинилась и даже принесла мне поесть. Мама помогла пришить все пуговицы, отправив меня домой. Больше в эту школу я не ходил. Через неделю приехал Иван Петрович, муж Анны и увёз меня к себе в гарнизон, где я закончил 3-й класс и проучился в 4-ом классе, причём 2 раза. Учиться пришлось в деревенской школе (в гарнизоне не было школы), там были совершенно другие отношения. Для деревенских мы были как бы чужие - пришлые, но они относились к нам как к своим. Ходили мы пешком, только зимой (в непогоду), когда учился в 4-м классе нас четверых возили на конных санях. Пожалуй, только там я и ожил. Зимой было интересно разглядывать следы на снегу всяких зверей и птиц, порой даже опаздывали в школу, увлёкшись расследованием. Однажды весной. идя в школу, я заметил зацветший пион недалеко от дороги, свернул к нему, рядом с ним на истлевшем носовом платке лежал пистолет, покрытый ржавчиной. Оглядел всё вокруг, но ничего не обнаружил, пистолет положил в школьную сумку, сорвал пион, догнал своих приятелей, отдал цветок Ульяне - так звали первоклашку (тогда уже перешедшую во второй класс, кстати мы тоже все перешли в следующие классы и шли в школу на последние часы перед каникулами). Пока были в школе, боялся, чтобы никто не узнал про мою находку. Вернувшись в гарнизон, попытался понажимать на курок и остальные рычажки, но они не действовали (заржавели). Вечером отдал пистолет Ивану Петровичу, рассказав всё. Он похвалил меня, пояснив, что пистолет заряжен и ни дай бог стал бы стучать по нему молотком. Попросил никому о пистолете не рассказывать, а стрелять тебя научу. Больше о пистолете разговоров не было, а стрелять, и вправду, научил из мелкокалиберной винтовки, мы вместе ходили охотиться на белок. Стрелял я не очень. Иван Петрович смеялся, что "с таким охотником не заработаешь, один разор на боеприпасы и шкурки только портишь". Иван Петрович с собой брал ещё карабин - это для крупного зверя (так он говорил). Возможно этим он мне спас жизнь. Откуда мне было знать - невозможно убить кабана, стреляя ему в лоб из "мелкашки". Случайно наткнулись на лежбище кабанов, я стреляю в лоб кабану, который ринулся на меня, но он бежит. Иван Петрович шёл правее меня метрах десяти и двумя выстрелами из карабина уложил секача, тот упал на правый бок и по снежному насту проскользил мимо, осыпав меня взметнувшимся снегом. Ох и ругал же меня Иван Петрович, потом успокоился и говорит:"Молодец, что спрятался за кедр, если бы я промазал, то он бы наверняка врезался в дерево".