Северные города – это всегда что-то монастырское.
С одной стороны, там нет ничего, кроме хруща, развалин и памятников ВОВ. С другой, - я могу примерно попробовать объяснить откуда берётся чувство, что все не зря здесь, что жизнь имеет смысл и распорядок, что все эти усилия, которые приложены на строительство, перемещения, тоже - не зря.
Мне кажется, что это связанно с такой человеческой чертой как - беспросветная тупость.
Вот, например, я. Я думаю, что кому-то искренне надо тут быть, что кому-то нужны все эти развалины, памятники, аэропорт, магазины, чтобы исполнять глубокий долг, закопанный где-то в каждом. Глубокий долг не перед родиной, но перед жизнью – распространить и приумножить ее. С другой стороны – это полное и беспросветное ублюдство никак не сопоставимое с понятием жизнь. Жизнь – это что-то красивое, банальное в пальто и на берегу океана, наполненное событиями и тонкостями, вычурными красками, типа путешествий, драк, пьянок, любви; жизнь - не может быть, точнее не может выглядеть, как субботний путь от дома до алкомаркета.
Но это я так думаю.
И вот Диксон выглядит как иллюстрация к невозможному. Как предел. Как самое глубокое человеческое заблуждение.
Сначала вы попадаете в аэропорт. Мы привыкли к тому, что аэропорты даже в самых проклятых дырах выглядят как что-то устойчивое, незыблемое, что есть какое-то внятное здание. Тут, конечно, тоже здание.
С порога, с трапа, встречает Михаил Анатолич и пара пьяных грузчиков на соболе: Леха, Палыч, и дурацкий дед. На соболе они забирают сумки; людей, немного испуганных, закидывают в ураловскую вахтовку, где сидит местный Серега. В памяти Серега никак не отложиться, потому что парень он без причуды.
Вахтовка едет ровно две минуты по рваной бетонной дороге и довозит до металлической будки. Это и есть аэропорт, - несколько белых судоходных контейнеров слепили в два ряда и перекрыли единой крышей, так что между рядами есть небольшое пространство, где по бокам раскиданы стулья из актового зала, вместо пола угольный шлак.
У нас проверили паспорт, спросили цель визита, удостоверились, чисто визуально (по морде лица), что мы не везем с собой ничего запрещенного и отпустили с миром. Сели мы ту же вахтовку, поперлись по безлюдной части Диксона до причала.
Диксон разделен на две части – остров и материк, на острове есть аэропорт, на материке все, кроме аэропорта – магазины, котельная и даже АХО.
Когда-то город был на острове и не нуждался ни в чем. Потом переселили на материк – зачем? Все по той же причине, - если они есть тут, то почему бы им не быть и там.
Сидим мы в вахтовке, смотрим в стекло, там проплывает экзистенциальный ужас. Капает дождь. И со всей серьезностью в голосе, парень, сидевший рядом со мной, озвучивает монолог Раста Коула из настоящего детектива – этот город похож на чье-то уходящее воспоминание.
Да хер там.
Этот город в принципе не похож. Не существует еще такое прилагательное, которое бы выражало полное отсутствие смысла, беспросветную, бесконечно дурацкую яму, где почему-то захотели жить люди, яму где бочки, мох и ничего. Вот есть ничего, пространство без цвета запаха, конца и начала – это здесь.
Мы садимся на паром. Паром ходит два раза в сутки, в остальное время моряк и капитан рыбачат.
Приплываем на континентальный Диксон и первое, что бросается в глаза – стеклянное сука здание, похоже на торговый центр не самой забулдыжной провинции. Сверху часы – надпись ВОСТОКУГОЛЬ.
Ну да.
Босов – был такой мужик, с умными глазами, огромным карманом и видимо железной волей. Вывез он как-то две баржи угля и продал непонятно кому, за это его и контору ВОСТОКУГОЛЬ приперли и решил он выстрелить в себя. Часы на этой стекляшке остановились в этот день.
Красиво.
Внутри стекляшки обычный одноразовый хрущ-пятиэтажка.
Удивительно – новый, конфетный способ строительства.
Нас расселяет женщина в жилетке и сланцах – Наталья Александровна.
- Вот прошлые волонтеры были, мы от них не в восторге, конечно, остались – говорит.
- чо натворили, если не тайна – интересуюсь.
- чеченцы приехали из какого-то областного вуза, водку пили, ветки с места на место перекидывали. Потом подожгли здание.
- потушили?
И тут мы проходим мимо пожарной части. Красный дом, облупленный хуже яйца вареного, чуть влево съехал и ворота открыты, оттуда ржавая рожа пожарной машины внимательно торчит.
- не потушили. Посмотрели, поплакали и разошлись. – говорит Наталья Александровна.
Идем мимо местного АХО. Корявый бурят, бесколёсная волга и несколько поломанных болгарок. Я кажется люблю этих людей.
Расселяют нас в типовые двушки на пятерых. Кухня маленькая. Ну вы знаете, наверное. Из окна видно море, танк, туман и несколько мертвых барж.
Танком, наверное, это нельзя назвать – это ТМ. Такая особого рода техника, скелеты которой разбросаны по всей территории ПГТ.
Все здесь памятник бессмысленности величия. Былого величия – звучит как-то претенциозно, просто величия. Есть ощущение, что оно не закончилось. Люди же оставляют города, Аркаим какой-нибудь, почему бы им не оставить и это, - неужели вы думаете, что когда-то вернется в ваши земли что-то похожее на порядок.
Мы заселились, и Ванечка пошел искать библиотеку. Я бросил сумки и пошел курить.
Ванечку притащила мама.
«Ванечка гениальный переводчик, но красить он не будет – аллергия».
- Привет, - говорю я Ванечке – Илья. Будем знакомы. Могу на ты?
- Вы как хотите, а я буду на «Вы».
Ладно, думаю. Сальные волосы, усы, мать, белокурая, бешенная. Тридцать лет человеку. Имеет право быть каким угодно мудилой – никто слова не скажет.
Прости господи, меня грешного.
Вышел курить. Стою, майор какой-то, а рожи у вертухаев везде одинаковые.
Подъезды огромные и жутко высокие, на этажах стоят части от пианино, телека; кастрюли, череп какой-то коровы.
Думаешь так, вот жизнь. Она закончилась. Казалось бы, такой эсхатологический вид должен вызывать какую-то глубокую эмоцию, но вызывает только в первые несколько секунд радость, что не ты тут лежишь.
Народу тут немного, человек пятьсот от силы. Они вызывают какое-то уважение, как героические выживатели, но в целом обычные среднестатистические неудачники.
- Бурака надо найти – подходит ко мне Саид. Саид – это наш старший, я что-то вроде зама, понять бы только что делать надо было бы вообще хорошо.
- ты получал в разнарядке номера всех местных?
- там Бурака нет.
Бурак – это местный глава. Бывший палкан какого-то погран поста. До него был некий Клаус. Старый вороватый дед, но с гуманной причудой - по полярным ночам надевать шлем и бродить по городу в поиске несчастных пропавших, попавших в сугробы стариков, детей, малочисленных женщин и возможно чего-то более полезного.
Ну мы пошли искать.
Мы находились в совершенной фрустрации после двух перелетов, хотелось есть и относительно хотелось спать. Какой-то минимальный фронт работы никто описывать не хотел. Директор АХО – кривоглазый бурят только усмехнулся и сказал:
- если доменную печь соорудишь, - поможешь, а так это все бесполезно.
Разделил на слога еще БЕС ПО ЛЕЗ НО.
Саиду поручили вылизать памятник и посветить лицом с флагом родины. Мне поручили что-то сломать и сжечь – вопрос в том, что конкретно в этом хламе нужно сломать и сжечь.
Лысый мужичек тер туфлю у магазина «Престиж»
- Бурак – говорит Саид.
- Думаешь, может человек просто туфли надел. А ты сразу Бурак, Бурак.
- А – откликнулся мужичек – москвичи – радостно, и еще более радостно - волонтёры. – по-хозяйски развел руками и пошел мне на встречу. Я поскольку на лицо русский, а Саид не очень, то ко мне почему-то охотней липнут, пока молчу. Саид за двадцать часов, что мы провели вместе эту фишку просек и сразу взял Бурака за рога.
- Да. Они самые.
В общем у них состоялся обязательный диалог общеупотребительного типа. Бурак несколько раз произнес слова «отдыхайте» «дискотека» и «груз».
В общем я вызвался с утра поехать в аэропорт разгружать самолет с нашим «грузом».
С утра я и еще пара волонтеров поплыли на барже к островному Диксону.
Я сразу подошел к директору аэропорта.
- мы без формы выглядим паршиво – говорю – как идиоты безрукие, но это иллюзия – продолжаю, он, Михаил Анатолич внимательно слушает, - так, что если есть чем помочь – скажите сразу, если нет, то наш груз, собственно с формой должен быть в три, а пока только восемь – мы уйдем смотреть на достопримечательности.
- борзый ты.
- Да нет, просто сразу обрисовываю ситуацию. – учитывая мою способность заикаться, удивительный человек Михаил Анатолич, что сразу все понял.
- не мозольте, ладно. Если медведь нападёт – на телефон снимете. И номер мой запиши по вотсапу отправишь.
- как раз через год придет.
- ну да. – он посмотрел так хитро, улыбнулся, - пока проваливайте.
Еще у аэропорта к нам пристал мужичек, Палыч, с усами и в авиаторах:
- нигде нет такого, только здесь – от него пахло крепкой незамерзайкой – влажность стопроцентная, ходишь и водой дышишь. Ей богу. Я, когда в Германии служил, там с женой познакомился, мы стоим с ней на казарме, ну там шуры-муры тырым-пырым. Тоже влажность сто процентная.
И Леха, который второй грузчик, катается со смеху. Леха, арахнолог, мечтает развести на Диксоне пауков и трахнуть логистку аэропорта – Веронику, в целом Леха клинический идиот и фамилия у него Огуречников. А Вероника действительно симпатичная.
И дед еще, третий, у него зубы золотые и лицо бессмысленное.
Ну в общем выслушав несколько историй, про пауков, Веронику, стопроцентную влажность и немцев мы решили провалиться по просьбе Михаила Анатолича.
Я с детским восторгом смотрел на гору ржавых бочек и шел им на встречу.
- вот бы баржу – говорит Миша, - Баржой все это вывести.
- цыган бы лучше. – думаю вслух. – показать им гору металла, они сюда на нивах приедут и радостно все растащат.
Проезжая мимо на вахтовке с незапоминающимся Серегой, мы видели дома, открытие двери, воздух был как будто шершавый, молчаливо качалась всякая электрическая утварь на сваях.
Я ожидал, что когда не будет вахтовки, то как-то по-другому будет дышаться здесь. Но нет все так же. Шершаво.
- надо изолятор спиздить – говорит Миша – я с Кольского спиздел, с Териберки и с этого спизжу.
Классно, у нас появилась хоть какая-то незначительная цель.
И мы пошли искать изолятор.
Почему-то старье, пустующее, выглядит невыразимо привлекательно. В мире, который не за полярным кругом, не так необходима возможность заглянуть в каждый угол, потому что этих углов тысячи и выглядят они прилично. Здесь неприлично, здесь каждый угол имеет значения.
Где-то в середине века, прошлого, всех, кто умудрился попасть на остров Диксон решили пересилить с острова на материк, но кажется, что это я уже говорил.
Как у Яхиной, в «Зулейхе», которая «открывает глаза», по мимо всего прочего было такое какое-то волевое движение нации в условное «туда» и потом уже такое остаточное «обратно». Пять тысяч человек превратились в пятьсот, пятьсот превратятся в двести и когда-нибудь останется один Палыч, дышать стопроцентной влажностью.
Я не понимаю, как описывать пейзаж этот. Ну грустно, печально, вон памятник стоит, Саид будет его мыть. Семероморцы, североборцы, среди них есть Семен. Бурак ссыт кипятком от одного упоминания этих ребят.
Я как-то впечатлен тем скорее, как далеко зашли фашисты на своем крейсере. Тот факт, что одной пушкой, ядрами из мха и говна советский народ смог отбить кого-то уже как-то даже не удивителен.
Меня разочаровывает фашизм, как абсолютное зло. Возможно, поскольку я к нему привык, как к Ленину, как к танкам, как местные привыкли к полярной ночи.
- во! – говорит Миша – Трансформатор.
- может не надо. А если работает?
- смеешься чтоли?
Он пошел к трансформатору. Здесь не было чувства глубокого одиночества, которое должен в теории испытывать человек перманентно. Оно как-то распростиралось по крышам этих деревнях домиков, ДК, Ленину, по головам североморцам, что облизаны всеми Бураками мира, и оставило тебя, единиться со всем этим шершавым покинутым пространством.
Миша колотил камнем трансформатор. Приговаривая – за такое на земле в жопу выебут, а тут хоть обколотись!
Спустя часа два бессмысленных брожений по островному Диксону из нас начал исходить утренний Мишин суп. И мы направились в аэропорт обратно.
Есть одна каноническая картинка, которая всплывает при слове Диксон, - это «ветряной буратина». Подобного рода конструкции делаются с целью понять мощь ветра и его направление, это принципиально для таких городков. Мастерят их из тканей красных и белых цветов, превращая в колпак, вещая на кол и в дальнейшем забивая на них. И здесь на фоне бело-красной колпака из бетона есть надпись: «ДИК СОН» и здание метеостанции за ним. Это удивительно – ставить памятники абсолютно всему – колпаку, танку, мертвым солдатам, самолету. Тут есть памятник самолету, нет самолета ни одного (то бишь у города нет самолетов, так-то они прилетают и улетают), но есть памятник. Памятник — это просто облутанный донельзя какой-то упавший в бородатых годах АН-26.
Мы заглянули в него и он, как неудивительно был пуст.
Снизу надпись – погибшим тогда-то, тогда-то, тем-то, тем-то.
- ну и нахрена это надо – говорю – я сейчас камень сломаю – тоже памятник будет?
- злой ты чел, негативный – говорит Миша.
И мы очень судорожно ищем в аэропорту толчок. Его там нет.
Через час, с опозданием на сорок минут, должен был прийти наш груз.
Прилетели вахтосы, где-то по пути потеряли двести килограмм краски, порадовались, увиделись и разлетелись. Кто на Рогозину, кто на Дудинку, какой-то парень потерял портфель, подержал Леху, который арахнолог, за грудки чуть-чуть и успокоился. Михаил Анатолич на соболе радостно разъезжал вдоль посадочной трассы, немного пригубив.
Обратно на барже мы прибыли ближе к вечеру. Саид весь светился от радости, когда увидел нас.
- чо ломать показали тебе – спрашиваю.
- короба.
- все?
- нет, три.
На самом деле Саид очень много говорил, я просто не могу этого передать. Его рот хорошо открывался, артикулируя каждое слово, быстро и очень качественно. Он постоянно говорил по памятники и в какой-то момент Миша закурил и сказал:
- памятник-няняняметник.
- памятник – это мастхэв – заключил Саид.
Саид был человеком очень толерантным и всегда казалось, что именно сейчас он что-нибудь тебе продаст. Вежливость сочилась из него, лоснилась и приглаживала волосы. Толстенькое его телосложение смешило чуть-чуть.
Ну в общем за десять дней при помощи гвоздодеров, бензопилы и Ванечки нам надо было раздолбить три короба. Задача не сложная, но абсолютно бессмысленная.
Мы купили немножко чая и сели на кухне.
Ванечка, Я, Саид, Миша и сын татарского народа. Всего нас было десять человек, считая приблудного оператора с телеканала «мир». Бородатый чувак, который ужасно драконит своим позитивом.
Меня как-то не особо устраивало привезенное мной же общество. Поэтому я часто курил, смотря на удивительное свойство солнца – не заходить вообще.
В общем наша пятиэтажка стояла на достаточно высокой шлаковой насыпи, вокруг была детская площадка, экзистенциальные качели, деревянный медведь, рядом с ним Маша, облупленные конь-качалка и танк.
Между многоэтажкой и соседними зданиями хозяйственного назначения был виден залив и то, как он соединяется с морем. Вниз по склону шли короба, плесневелые, тундра внизу казалась приторно зеленой, как заставка «Виндовс» и между нашей шлаковой осыпью и кладбищем Диксона был глубокий болотистый овраг, полный ржавчины, бочек, утонувшей ТМки, потом там возвышалось что-то типа маяков, проводов и еще какой-то давно не работающей техники.
По оврагу живописно лежал короб.
В этих коробах здесь все водоснабжение. Летом они хорошо горят из-за вложенной в них минеральной ваты.
На кухне уже что-то обсуждалось.
- в общем завтра – говорил Саид – нужно будет поехать на остров, помыть памятник.
- он вылизан! – встрял я.
Саид немножко поменялся в лице и как-то более спокойно продолжил.
- Бурак говорит надо съездить.
- в общем ребята – а на кухне у нас собралась вся компашка, включая оператора и человека от аппарата президента, они настойчиво мерили форму – я предлагаю – и тут меня перебивает Ванечка.
- такую форму шьют заключенные – внимательно смотрел на нее Ванечка. На него ничего не налезет поскольку ростом он два метра и в ширину тоже не маленький. Волосы у него длинные, глаза умные и даже слегка сочувствуешь ему. А еще ногти не стрижены. Ну и хорошо.
- или киндеры из школы для одаренных – говорит Миша –вон смотри «сириус»
- все-таки я полагаю, что заключенные. Им как-то к лицу.
- ребята – я опять встрял – памятник мыть нет никакого смысла, я предлагаю разделиться и ломать короба. Саид и те, кто хочет смотреть на это убожество – езжайте завтра с Ромой (оператором), остальные, если хотите, гвоздодёры в зубы и молотить вечную мерзлоту
Со мной вызвался Миша и пара молодых людей с геофака МГУ. Внушительные ребята.
В общем сама работа вряд ли покажется интересной – просто ломай, грузи, жди, потом опять ломай. Я чувствовал себя немного заключенным, немного ссыльным, но больше идиотом – каждый местный, идущий мимо, невзначай упоминал, что занимаемся мы кромешной хуергой и что делали бы лучше что-нибудь более полезное.
А что полезно?
Что-нибудь.
Типичная плебейская проблема – как выразился человек из АП.
Мимо шел Бурак потирая туфлю. За ним плелся алкоголик высокого качества, периодически падая.
Удивительно, но факт, - на нашего зеленого человечка из АП вечно падает какое-то внушительно пьяное тело.
Стоим мы в аэропорту, зеленый человечек Мотя, зализанный вусмерть высоко держит подбородок и с апломбом поглядывает на окружение. Я вышел курить, как обычно. Вообще я привык, что в тундре достаточно ограниченный рецидивный контингент, ребята правильные, по понятиям, по фене ботают, но ничего более – самая насущная их проблема, это баня (к слову отвратительное место) какого фасона брать брус, поэтому как-то я думал, люди будут схожи, но нет, сначала Ванечка сразу с трапа пошедший искать библиотеку, и Мотя, классифицирующий любой разговор, как гражданские вопросы, не достойные его зеленого внимания. Жуткий парень.
И вот возвращаясь, через домодедовскую таможню вижу, как на Мотю летит кудрявая женщина и, поскольку парень он бодрый, то успел увернуться, и падает туловище на кафель с характерным звуком. Вот как-то так.
И тут так же.
Как только мы приехали. Мотя пошел в магазин, купил себе какой-то невзрачной еды, споткнулся о человека в подъезде – поскольку не видит хрена из-за высоко задранного носа. Потом этот человек встал
- сударь, прошу прощения, Геннадий – уважительно протянул руку, и выгнулся чуть вперед, поскольку центр тяжести сместился, то Геннадий упал прямо в Мотину кобуру с таким же характерным звуком.
Мне в целом понятно то, почему он не любит людей. Я солидарен с ним в этом и это меня тоже бесит.
Это однозначно странно.
Мы где-то на глубоком краю земли, а тут по-прежнему ботаники и чинуши. И всякая война тоже тут. Афганцы, чеченцы, и прочее контуженные, все какие-то убогие несчастные. Колорит просран в погоне за адекватным каким-то веяньем – вспомнить все, надраить каждый памятник и обслюнить каждую гильзу.
Один только Леха Огуречников с пауками и самогоном, да Палыч, что нюхает стопроцентную влажность. Сироты.
Вечером мне позвонил Михаил Анатолич:
- Илья?
- да.
- Илья слушай такое дело. Вы не могли бы подойти ко мне. Дом попугай третий подъезд.
- конечно, а что такое?
- тут такое дело, вы ребята хорошие, поговорить с вами надо.
«надо», означало хочу. А с подчиненными он не пьёт
Диалог этот был натужный, отказывать как-то неприлично. Мы с Мишей собрались и пошли. Нам дали сало и водку, старательно рассказывали про Петербург и жизнь. Такой вот, казалось бы, не с каждым случающийся инцидент, - выпить два литра водки с директором аэропорта, но рассказать совершенно нечего. Только сигареты «космос» блоков десять на подоконнике.
Не люблю водку. Часа через два распрощавшись, встретили Ванечку – откуда он шел – из библиотеки.
- сегодняшний день, - просто сбыча всех моих мечт. – говорит ванечка – я встретил Юру, узнал откуда тут ромашки и даже сфоткался с ним.
- с ромашкой? – спрашиваю.
- с юрой.
- а это кто? – Миша поддерживает непонимание.
- Юра – местный активист, депутат и блоггер.
- везде они. – заключил Миша.
И мы пошли под треп Ванечки в свою пятиэтажку на Водопьяного два.
Тут как бы одна улица, ну пересечение. Водопьяного идет параллельно Карскому морю, а набережная параллельно енисейскому заливу.
По набережной вряд справа налево стоят Стекляшка, дом «попугай», какой-то неназванный безликий сарай и мы, Водопьяного два… Водопьяного один – это гнутая пожарная часть.
Вглубь все идет вперемешку – сараи, школа, лапы оленя, здание администрации, огромная надпись: «Таймыр за мир» и как финальный аккорд – обшитая сраной кровлей общага погранцов. Какие же ущербные рожи у военных ниже лейтенанта просто кошмар, я не знаю это везде так или только тут.
Почему я так не люблю их всех?
Кстати ромашки на Диксоне сеет сам Юра, который активист, блоггер и еще он морковку выращивает в парнике у залива.
Дни проходили достаточно быстро, мы ломали короба, старательно выкорчёвывали из вечной мерзлоты всякие бревна, минвату и прочие артефакты. Зеленый человечек давал интервью, Саид сокрушался из-за памятников.
Августа пятого на «Северной звезде» вахтосик – утопился в заливе. Вот это было событие.