Впервые Григорий столкнулся с этим, когда был ещё ребёнком. Для себя, в тот момент, он обозначил это, как «ходить не своей походкой» и ему очень понравилось изображать персонажа из увиденного фильма или деда Ваню, дворника, каждое утро хромающего с метлой.
Несколько женщин сидели на лавочке, стоящей под раскидистым ивовым деревом, во дворе п-образного многоквартирного дома с детской площадкой внутри. Их дети носились и прыгали по всей площадке, а матери обозревали этот процесс за неспешной беседой о делах насущных и о непонимании их мужчинами всех тягот, с коими им приходится сталкиваться в процессе воспитания детей, их выращивания и содержания домашнего очага.
Григорий, игравший с остальными детьми, вдруг остановился и стал внимательно рассматривать, проходящего мимо деда Ваню, что-то сердито бурчащего себе под нос, хромающего на обе ноги и жующего папиросу, дым от которой, очень нравился детям и не нравился их родительницам. Когда дед оказался спиной к Григорию и уже не мог его видеть, мальчик пошёл следом, копируя походку старика, также что-то бурча и изображая курение папиросы, прикладывая всю ладонь ко рту, как это делал дед. Они: впереди дед, а за ним, метрах в десяти, мальчик, шли к выходу из двора и в какой-то момент, одна из мам, сидящих на лавке, увидев уходящего в сторону дороги ребенка, и почему-то приняв его за своего, крикнула: «Паша! Куда пошёл?» Другая же мамаша (тоже не мать Григория) вскочила и побежала за удаляющимся Григорием и, уже догоняя его, громко начала отчитывать: «Миша, я же тебе говорила не ходить к дороге!»
Григорий остановился и обернулся, понимая, что обращаются к нему, но почему-то мишина мама называет его, Гришу, Мишей. Женщина же, увидев лицо Григория, стушевалась, на секунду все мысли в ее голове остановились и она стояла в прострации, оценивая произошедшее: она точно видела своего сына, идущего следом за дедом, и никак не могла понять этой подмены. Другая же мама, та, что кричала «Паша», быстрее справилась с недоумением и уже искала глазами, по площадке, именно своего ребёнка.
«Мама, смотри!» - это уже завопил тот самый Миша, висящий вверх ногами, на самой высокой горке и его мать, забыв про странное недоразумение с Григорием, неистово бросилась спасать своё чадо. Григорий, подумав, что взрослые странные, побежал вслед за мишиной мамой.
К моменту, когда Григорий пошёл в школу, он уже понимал, если он ходит «не своей походкой» происходят необъяснимые вещи - люди путают его с кем-то из своих близких, называют другим именем. Дело доходило даже до того, что он мог говорить с кем-либо, а после того, как отворачивался и уходил, изображая, например, спортсмена после удачного подхода, через несколько секунд, за которые другой человек успевал отвлечься и снова взглянуть в его сторону, вслед, получал вопрос: «Лёха, а ты откуда здесь?», а затем удивление и пояснение, когда Григорий оборачивался: «Прикинь, Гришан, я сейчас тебя с Лёхой, братом, перепутал - богатым будешь».
Григория факт подобных реакций на его творчество удивлять перестал уже давно, он принял эту данность, но изучал и пытался разобраться, как это вообще работает. Ещё он понял, со временем, что злоупотребление и здесь не уместно, может сыграть с ним злую шутку и стал пользоваться своим чудом очень разборчиво, несмотря на то, что «богатым будешь» вполне себе приятное пожелание.
В школе его особенность начала проявляться в более осознанном виде. В его классе учился припротивнейшей души человек, он был правильный, чистый, выглаженный, всегда надменный и требующий «не мешать ему учится». Он был сыном завуча школы и мать активно работала над своим ребёнком, давая всем понять, что её сын – единственный адекватный ученик, а остальные просиживают здесь штаны и мешают учебному процессу. Она, не стесняясь заглядывала в класс со словами: «Калицкий на выход», забирая его с любого урока, даже если он отвечал у доски. Калицкий был чемпионом всех олимпиад, отличником музыкальной школы, прекрасно говорил по-английски, занимался большим теннисом и каким-то ещё кёрлингом. И всё бы хорошо, но с кем бы и о чем не говорил Калицкий, он всем своим видом давал понять, что его мнение здесь единственное и присутствующие это сброд, до которого он, Калицкий снизошёл и дал прямые распоряжения, что и как делать. Это касалось всех - одноклассников, учителей (его мать формировала им учебные часы и надбавки) и даже некоторых родителей, которым Калицкий легко мог высказать негодование по поводу качества выданного ими его одноклассникам воспитания, не взирая ни на какие правила хорошего тона. Ведь всё, что говорил Калицкий, он сам считал неоспоримой истиной.
Однажды Григорий опоздал на урок и учительница предложила ему «подождать» до конца урока за дверью и подумать о том, что значит понятие «звонок на урок», Калицкий, кстати, в этот момент не преминул вальяжно, на весь класс изречь: «Посмотрите на него, вы думаете он вас понимает?»
Григорий стоял возле класса, сжимая зубы, представляя, как бьет Калицкого прямо в челюсть. Он даже не заметил, как начал ходить по длинному коридору и невольно, ведь он очень любил этот процесс, изображать Калицкого. Он доходил быстрым шагом, чуть подпрыгивая и вытянув шею, до двери кабинета и театрально, выставив руку ладонью вверх, тихо, чтобы не услышала учительница в классе, говорил извращенным голосом: «Вы думаете он вас понимает?»
Когда он в очередной раз двигался в дальнюю часть коридора в образе Калицкого, заигравшись, не услышал всем хорошо известный стук завучских каблуков и пришёл в себя только после того, как прозвучал её голос: «Не поняла! Костик (так звали Калицкого), ты что там делаешь?» Григорий замер, как был – Калицким, застыл от страха, прямо в образе.
- Константин, я к тебе обращаюсь!
Григорий не понимал, что ему делать, поэтому не нашёл ничего лучшего, как нырнуть направо, в сторону лестницы, чтобы, как можно скорее, исчезнуть из поля зрения Калицкой матери, которая раздраженно крикнула вслед: «Калицкий!» – и зацокала каблуками в его сторону.
Григорий рванул по лестнице наверх, прыгая через ступеньку, на четвёртый этаж, там пробежал через зимний сад, на другую половину школы, спустился к спортивному залу, забежал в раздевалку и замер. «Сердце билось так, что мешало вслушиваться». Григорий глубоко вдохнул и стал медленно выпускать воздух, чтобы успокоить трясущееся сердце. Он осмотрелся, взял, висящую с начала года, на крайнем шкафчике со сломанной дверкой, майку, выдохнул несколько раз, чтобы окончательно успокоить дыхание и пошёл к своему классу. На вопрос охранника, почему он не на уроке, уныло показал майку и сказал, что ходил за ней, потому что забыл её, а у них сейчас репетиция праздника и ему девчонки на плечи ногами встают и нужно переодеться и всё такое.
Прозвенел звонок. Григорий вошёл в класс.
– Подумал? – спросила учительница.
– Подумал. – ответил Григорий
– В следующий раз вызову родителей.
Уходя из школы Григорий слышал, как, в учительской, мать отчитывала Калицкого:
– Ещё раз будешь так бегать, о мопеде можешь забыть!
– Да я не бегал никуда.
– Когда ты стоишь и врешь мне в глаза, ты только усугубляешь своё положение!
В другой раз он уже осознанно применил свою способность. Когда он и несколько его одноклассников в числе обширной компании, вечером, перед входом в школу, поджигали петарды, подбрасывая их тем, кто выходил из ворот и кто-то, не из их школы, швырнул связку прямо под ноги завучу, а все кинулись врассыпную, в кусты, надеясь, что в темноте она никого не узнает, Григорий напротив, не побежал, а, поняв, кто это прыгает в дыму перед воротами школы, замер, повернувшись чуть боком, чтобы фонари освещали только его спину и «превратился» в Калицкого, который, дождавшись, пока "мамаша" его увидит, вальяжно пошёл Конором, прямо по освещённой фонарями аллее, под её возмущённые крики: «Костя! Костя, что это? Костя, остановись немедленно! Костя, быстро вернись!»
Гордо отшагав с десяток шагов, Григорий остановился, всё ещё в образе Калицкого, повернулся к завучу и показал ей руку согнутую в локте, через запястье другой руки, после чего исчез в ближайших кустах. Интересно, что никто из его «подельников» не видел всей ситуации, все весело убегали и, если кто-то и слышал крики завуча «Костя, Костя», то не обратили на это внимания, потому что, когда в этой школе кто-то изображал завуча, чаще всего он кричал писклявым голосом: "Ко-о-о-стя-а-а" или "Костя, ты помыл жопу?" или "Костя, иди лизать мою жопу!"
Было ещё много веселых случаев и с охранником школы, и с физруком, и с директором, да вообще со всем миром, что окружал его. Несколько человек из класса даже начали догадываться о странной Гришкиной суперспособности, но толком никто ничего понять не мог.
Подростком, Григорий уже четко знал, что даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях, он может просто уходить «не своей походкой» и наслаждаться общим замешательством участников событий, которые видели в нём кого угодно, но только не его, не Григория.
К своему двадцатилетию, Григорий был «отпетым мошенником», в самом лучшем смысле этого слова. Он был авантюристом. Опыт, который он приобрёл благодаря своей тайне, события, в которые он попадал, всегда были из ряда вон выходящими, ведь он мог позволить себе входить туда, откуда у других людей просто не было выхода. Всё это превратило его в существо, живущее по иным правилам. Он не пользовался своим умением для обогащения или обмана. Скорее, это была перманентная игра, себе в удовольствие, в рамках тех обстоятельств, в которых он оказывался.
Его родители были простыми, но очень благородными людьми и он был человеком хоть и ироничным, но с правильными моральными принципами. Чтил отца и мать, не завидовал, не желал чужого. Был честен. И, имея такой козырь, как, назовём это «внушение на расстоянии», никогда им не козырял, только, по-делу/ситуации/необходимости.
Он не был послушным ребенком и даже отказался поступать в ВУЗ, решив, что сначала попробует сам заработать на свою учебу, несмотря на все увещевания родителей принять их помощь.
В Армию он пока не собирался. Не нашёл он, за всю свою жизнь, в себе ничего такого государственного, чтобы его собственные идеи и поиски как-то сплелись с этим государственным. А ещё, он не то, чтобы не хотел «с нуля», он готов был, надеясь, что там будет что-то важное и необходимое, и, получив повестку, сам пошёл в военкомат. Но, буквально на третьем вопросе в кабинете, он встал и сказал майору, что тот не может так разговаривать с призывниками, так как это убивает всякую мотивацию в будущем воине и, что лично он, далее, здесь оставаться не может и вынужден покинуть здание. Майор ответил с ухмылкой: «Попробуй». Ну и наш парень просто ушёл... Даже несмотря на то, что майор звонил вниз, на пост и давал приказ парня вернуть... А тот, кому он этот приказ давал, положив трубку, закричал: «Лешка, брат, ты откуда здесь?», – и, когда «брат», не отвечая, вышел, он побежал догонять его.
А на улице стояли только призывники, человек десять, курили и матерились. Дежурный посмотрел на их лица и, провалившись в себя, удалился.
Позже за Григорием ещё пару раз приходили, но также где-то потеряли его, попутались все, несли околесицу в рапортах. Более никаких проблем у него с военными не было.
Ну и кто бы мог подумать, что вообще такое возможно было, чтобы между Украиной и Россией война смертоубийственная случилась. Ведь всё перемешано, да любишь - не любишь, а принимай, что там братья и сёстры и наоборот. Да ты сам может и нет – так дядька твой, бабушка, или жена… Да и было там все, как здесь, на одном языке говорили, другой слушать любили: «будь ласка».
Как? Зачем? Кто? И кому нужно это?
Не, они конечно, западные, сука вели себя по хамски, бывало, видел, но с другой: А кто не вёл? Чеченцы? Дагестанцы? Русских гандонов мало?
Григорий и близко не понимал, кто тут прав, кто врёт и кого слушать. Ну, не образовывался он на эту тему, что-то другое его, на этот момент жизни, интересовало. Да и чувствовал он, что главное – неизвестно. Одни говорят одно, другие - другое, третьи - третье, и все говорят… И шум такой, что не поймёшь ничего. Где услышишь звон, там и придумаешь себе из звонов, позвоночник. И кажется, что знаешь, что есть, на что опираться. (Мой сын в детстве велосипедный звонок позвоночником называл).
Григорий был физически крепким человеком. Его дядя, в их городе, занимал должность главного тренера региональной команды по боксу и, как-то незаметно для себя, маленький Гриша оказался боксером, ну, как зубы чистить, что ли, и, вместе с братом, сыном дяди, тренировался почти до самого окончания школы. Он даже был призером регионального кубка по боксу среди юниоров.
Его невероятная способность и физическая форма, вместе привели к тому, что вход в любые нестандартные, опасные, конфликтные ситуации являлся для него вытренированным, системным состоянием, а выход из этих ситуаций всегда, на крайний случай, мог быть прикрыт «не своей походкой»
Он решался на поступки, казалось бы, обречённые, и начиналось волшебство.
Например, пока он жил ещё дома с родителями, произошёл случай, который заставил относиться к нему уважаемых в городе людей, как к человеку слова и дела.
Отец Гришиной девушки держал небольшую автомастерскую, находящуюся на территории старого гаражного кооператива. Его знал весь город и поэтому работы всегда было достаточно, в том числе и потому, что хозяин был глубоко порядочным человеком, работал на совесть и стоимость услуг в его мастерской всегда вызывала радость и чувство благодарности у людей. Собственно там, Григорий и начал свою трудовую деятельность, сразу после окончания школы. Будущий тесть предложил, обещал всему научить и Григорий, с радостью, согласился.
Работа пошла полным ходом – горячая кровь Григория разметала перед мастерской все неликвидные, гниющие под дождями, старые автомобили, которые «было жалко отдать на металлолом». Из остатков двух древних горбатых запорожцев Григорий, вместе со всеми родителями и, теперь уже, своей невестой, сделал две восхитительные клумбы, вместо столбов от старых ржавых ворот. Вкопали наполовину в землю, штук семьдесят старых покрышек, вдоль забора в обе стороны от мастерской - как безопасные ограничители при парковке. Весь забор снаружи и изнутри увешали сотнями автомобильных запчастей и у каждой сделали подпись, как на выставке. А подсветка по всему забору и вычищенный двор, привели к тому, что народ понёс, кто, что может. Мужик, который занимал сразу три гаража, привёз целый грузовик тротуарной плитки, вывалил прямо возле одного из запорожцев и спросил: «Сами накидаете или ребят прислать?» – хозяин смутился, что-то забормотал в ответ, мужик молча кивнул и через полчаса приехала газелька, из неё выпрыгнули пять молодцов и, часа через четыре, двор было не узнать… Другой человек пришёл и сказал, что у него, уже лет пять, в гараже, лежит что-то для шономонтажа и видимо так и пролежит ещё десять. Чинится он всё равно здесь. А там почти новый станок балансировочный, компрессор, и всякой нужной мелочи.
В итоге меньше, чем за полгода, общими усилиями, мастерская преобразилась. Они даже столики там поставили с зонтиками и холодильник с пивом.
В какой-то момент, участок земли, с находившимся на нем гаражным хозяйством, захотел какой-то бизнесмен, занимавшийся строительством предприятий по утилизации отходов химической промышленности. И вздумалось ему, что именно этот участок является самым подходящим для его бизнеса (туда вела хорошая асфальтированная дорога построенная ещё при Брежневе на средства участников кооператива). Естественно, когда владельцы гаражей узнали, что их всех хотят выкинуть с этой территории, возникло противостояние, в котором простым людям предстояла битва с системой ибо бизнесмен этот оказался кому-то кем-то на уровне главы региона.
Сначала суд непонятным образом, на основании, каких-то старых, не актуальных планов городской застройки, признал незаконным данное гаражное хозяйство, которое находилось на этом месте с 1974 года, и вот теперь оно вдруг было признано опальным. Затем, тех из владельцев, кто шёл на прямой конфликт, странным образом начали привлекать к ответственности, кого за неуплату коммунальных, кого по банку, кого по налогам. Дальше, в этом противостоянии, возникла формулировка о незаконной предпринимательской деятельности, это уже касалось, в частности и автомастерской. Поначалу, люди держались вместе, даже митинги устраивали у администрации, но когда каждым стали заниматься по отдельности, многие начали соглашаться на предложенные оскорбительно-символические компенсации и освобождать занимаемые площади.
Хозяин мастерской, будучи уже человеком в глубоко почтенном возрасте, пришёл в глубокое уныние, потому, что не видел и не понимал, как это он сейчас, найдёт землю, арендует её, построит там новый автосервис. Да, этот кооператив, автомастерская, со своей сложившейся, за многие лета, структурой, являлись его жизнью, люди были благодарны ему и, главное, что только так всё и могло существовать, по-семейному, по-домашнему.
Григорий, был прямым участником всего этого передела, ведь помимо того, что сам он трудился в мастерской, так ещё их старый семейный автомобиль тоже жил в этом самобытном, по-сути авто городке, в одном из гаражей.
Ведь, если учитывать настоящие человеческие культурные традиции поселений, подобные места должны быть признаны достоянием местных жителей, а значит и всей страны, как любой старый центр в больших городах.
В один из дней Григорий застал своего наставника, с таблетками валидола на столе и бумагой с печатями в руке. Он плакал. Увидев эту картину, Григорий сказал только: «Я что-нибудь придумаю» и ушёл.
Неизвестно, что именно сделал Григорий. Он посетил того бизнесмена и, когда ожидал возле его офиса, предприниматель, увидев его в камеры наблюдения, выбежал на улицу, схватил Григория за плечо, потом отпрянул, и стал о чем-то расспрашивать посетителя. Через несколько минут он пригласил Григория в свой кабинет, и они находились там довольно долгое время. Секретарша, сначала отнесла им кофе, а затем коньяк.
Из кабинета Григорий вышел куратором местной стройки перерабатывающего производства со стороны местных жителей. Но, главным было то, что вернувшись в мастерскую, он уверенно сказал: «Никто здесь, ни у кого, ничего не заберёт. Стройка будет рядом, там, где старый коровник. Все иски будут отозваны. Я буду следить за строительством».
Хозяин мастерской в этот день подарил Григорию старинный Мерседес, который восстанавливал последние десять лет, и куда он, именно с Григорием, недавно, установил новый, привезённый ещё четыре года назад из Германии, двигатель.
Завод построили. Люди остались при своём. А этот парень из мастерской, раскатывающий на роскошном раритетном автомобиле, стал кем-то вроде местного Григория-Победоносца. И всё чаще окружающие стали прочить ему карьеру градоначальника. Да он и сам понимал, что не пройдет мимо несправедливости, не допустит равнодушия и смело брал на себя ответственность.
Теперь всё уперлось в бумагу в руках Григория. Он стоял перед плачущим дядей, перечитывая снова и снова текст и как будто не мог понять, что это значит. «Погиб при выполнении... погиб при... ». Что? Это шутка? Почему брат?
– Дядя, дядя! – он не смог ничего сказать и зарыдал в дядькину грудь. Потом вдруг замер, отстранился с пустым, бессмысленным взглядом, засжимал скулы и видно было, как сумасшедше глаза его мечутся по собственным мыслям, а их тысячи… И затряслось всё тело его от стольких мыслей, и повалился боец прямо в дядькины крепкие руки.
Раннее утро. На сборном пункте стая собак облаивает очередной подъехавший автомобиль. Настя, девушка Григория, стоит у забора со стороны улицы, лицо заплакано. Григорий за забором, держит ее руки просунутые между металлическими секциями. Вокруг молчание. По всей длине забора также стоят люди с одной и с другой стороны. Туман. Мобилизация.
Григорий – доброволец. Он не понимает, что это решит, и зачем он это делает? Он уже принял мысль, что месть, в данном случае, бессмысленна, но ничего не может поделать с чем-то внутри себя, что требует делать так и никак иначе. Он точно знает только одно – ему нужно туда! Настя не может понять этого «нужно». Одно дело люди с боевым опытом, военнообязанные и он – недавний школьник. Григорий молчит и немного нервно мнёт Настины руки. Она берет его руки в свои. Всё замирает. (Занавес)
– Эти снимай! В таких все ноги сломаешь. Вот какие нужны. Лёгкие, мягкие. Размер какой? – ковыряясь в мешке и вытаскивая оттуда ботинок, спрашивает грузный прапорщик с опухшим лицом, в палатке, куда Григория привели ещё с тремя, такими же как и он, добровольцами. Обычных мобилизованных в эту палатку не приглашают или они попадают сюда на каких-то других основаниях. Ребята начали переодеваться под руководством прапорщика, который оказался очень веселым человеком, хотя не улыбается вовсе.
– Ну-у, ты шо не видишь, шо они тебе велики? Жопы-то у тебя нет, от слова совсем. Как ты без жопы воевать станешь, чем защищаться будешь?
– При чем здесь жопа-то? – отвечает один из новобранцев.
– Лучше в жопу, чем в брюхо. Ну-ка, вот эти примерь, эти крутые, лётные, но всем малы, тебя безжопого ждали, вишь, тут выточки, как раз для безжопых, ща пьеркарденом будешь.
Прапор заботливо сам проверяет каждого, ругаясь, на беспомощность ребят, давая короткие советы и отвечая на вопросы исключительно через «идиот»:
– Ты шо, идиот, как ты её потом заправишь?
Или:
– Ты идиот, шо ты её через шею выворачиваешь?
Когда парни стали похожи на настоящих военных, прапор щёлкнул языком и крикнул лейтенанту, который привёл ребят и курил, дожидаясь, на улице:
– Лейтенант, забирай бойцов! Смотри каких я тебе красавцев собрал, а вы не подведите. Как офицеров вас упаковал.
Пошла вторая неделя, с того момента, как Григорий оказался здесь, в учебке, на полигоне. Оружие они вчетвером получили также новое в отличие от мобилизованных. Стрелял он уже очень хорошо – на второй день инструктор показал коллиматор и предложил работать по дальним мишеням.
Но, чем больше видел Григорий, чем больше понимал, тем сильнее его одолевало сомнение, сможет ли он просто выполнять приказ, на какую сделку с совестью ему придётся пойти. Его, по-прежнему, мучала мысль, что у него, здесь, какая-то другая, особенная миссия, неведомая и неправдоподобная.
Во второй половине октября, его и ещё 96 человек отправили на организацию оборонительной линии. Ранним утром они разгрузили доставившие их грузовики в чистом поле. В ста метрах справа и слева от них окапывались другие роты. Отделениям был приказ рассредоточиться вдоль заранее вырытой траншеи, с дистанцией 20-25 метров друг от друга и окапываться. Ждали наступления противника. В каждом отделении был минометный и пулеметный расчёт, поэтому первым делом рыли широкую и глубокую круглую яму позволяющую установить миномет и укрыться всему отделению. И уже когда укрепили края, натянули сетки, начали копать проход вперёд, к той траншее, выкопанной военной техникой – она была глубокой и заполненной внизу водой. Это и был будущий передовой окоп, к которому и нужно было прокопаться от минометных позиций.
Когда отделение Григория прокопалось до передового окопа, а он проходил по самым высоким частям ландшафта, они увидели, что впереди, после низины и дороги, начинается снова подъем и по самой верхней его части, на горизонте, прямо напротив них, ровно такой же земляной отвал, как тот, на котором, теперь, лежали они. Григорий достал свой оптический прицел и стал рассматривать противоположный редут. Никакого движения он не видел. Но теперь было понятно, что это точно такой же окоп, а всё, что между ними – театр их будущих военных действий. Всё это выглядело странно и не современно, а может даже и глупо, но оружие в руках Григория, устанавливающийся пулеметный расчёт, множество людей собранных здесь с конкретными задачами, убеждало его в том, что всё это не может быть чем-то неправильным, непродуманным. Всё было слишком серьёзно.
Когда в их роте, после первого ракетного удара осталось три из десяти минометов, а два расчёта просто исчезли – ни тел, ни обломков - семь человек просто испарились. Когда из их роты осталось дееспособными тридцать полу контуженых, засыпанных и перемазанных липкой грязью, бойцов, которые ползали по позициям пытаясь помочь раненым, в то время, как второй удар накрывал соседнюю роту. Григорий оглушенный, прыгающий от тела к телу, пытаясь найти живых, вдруг понял, чего он хочет…
Обстрел прекратился, справа от Григория, истошно забарабанил пулемёт. Григорий увидел бойца с окровавленным лицом, который орал, паля из пулемета куда-то вперёд, казалось будто и оттуда тоже отвечал пулемёт, но это было всего лишь эхо.
– Отста-а-авить! - грянул, перекрикивая раскаты, где-то рядом, голос сержанта. Григорий видел, как сержант, ударом, отбросил солдата от пулемета и всё стихло.
Живые человеческие тела шевелились среди мёртвых человеческих тел, горела земля. Не было здесь правды и только правда была.
Уже две недели... Уже научились, как не надо. Выжили. Уже знаем, что, откуда и кто, там, в противоположном окопе. Нет никаких правил. Там в середине заканчивается жизнь. И смотреть-то туда, выглядывать в эту середину, из своей ямы, досадно дорого – снайперская охота и технологии… Смерти.
Живая сила самая дешевая. Раненые – дорого. Всё дорого. Но, танк ждут. Боятся и ждут. Танк – дорого. Танк – деньги (как за закладкой – хочется и страшно). Танков пока нет.
Там – враги. И куда ты денешься, если отсюда смотреть будешь, со всем своим человеколюбче? Во весь рост встанешь? В углу схоронишься? Или побежишь прочь?
Если ты мужчина, здесь и сейчас, выжить должен. Это всё. Нет вариантов. Защищайтесь, Партос!
Вот здесь, иди крикни, когда ракеты летят, чтобы все остановились и перестали. Объясни им, кто тут чёрт. Что?! Не слышат?! Так, да, грохот-то какой, да и кричат тоже.
И всё. Тишина.
А, объяснять некому? Всё, других ищи. Только поторопись пока и им не прилетело.
Назад? Не, назад нельзя. Вот здесь протестуй! Вот, когда внутри, а не в Турции или в Израиле, кто, как может, и не в Москвах, а здесь, когда окажешься, протестуй, куда хочешь и против, чего угодно… Только про себя! По остальным вопросам: «Выполняйте». А оттуда уже снова летит.
Две недели, как идёт странное, бессмысленное, ни к чему не ведущее, без вмешательства чего-то большего, окопное противостояние. Большее и без нас бы справилось. Ладно, не ропщем. На позиции дважды прибывало пополнение. Прилетает постоянно. Атаковали раз они, раз мы. Остались только профпригодные. Тела снизу не забрать, стреляют сразу. Многих не найти. Ненависть. Слепая бессмысленная ненависть. Мы – юниты. Живая сила. Достаточно только ненависти. Никто не кричит «За Родину». И нет правды и только правда вокруг.
Григорий курит. Он теперь и пулемётчик, и гранатометчик, снайпер, и доктор, и кашевар. Он молчит. Больше никому ничего не нужно доказывать. Он спокоен. Его внутренний воин готов к схватке.
Но! Что он должен сделать?
– «Останови насилие, хотя бы, вокруг себя».
– Что это теперь значит? Кого остановить? Где это вокруг? Кто ты, чтобы говорить за вокруг?
Тишина. И вдруг откуда-то снизу порывом ветра приносится «Э-э-э». Григорий прислушивается. «А-а-а-а» – снова стон. Григорий, через, выкопанную им в земляном валу, бойницу смотрит сквозь прицел вниз, где повсюду, на изрытой взрывами земле, лежат тела солдат. «А-а-а» - теперь уже хрипит невидимый голос. Григорий смотрит туда и видит, как возле одинокого куста, с земли, пытается подняться человек. Он видимо контужен – его движения странны, у него почти получается встать, но при попытке распрямится, он падает назад. «А-а-а» – снова вскрикивает он
– Э-э-э-э – больно, беспомощно плачет голос. Потом он снова начинает переворачиваться, встаёт на колени, упираясь руками в землю, и пытается выставить сначала одну ногу, потом другую, начинает медленно подниматься.
– Лежи, дурак – шепчет Григорий.
Солдат медленно распрямляется. Его колотит дрожь. Выпрямившись, он озирается по сторонам. Выстрел. Солдат падает. Георгий быстро переводит прицел на позицию противника.
– Где ты? – шепчет Григорий, блуждая окуляром по насыпи и снова возвращая взгляд на солдата. Тот живой, держится рукой за голову и снова пытается подняться.
– Да, лежи! – вскрикивает Григорий и снова начинает рассматривать противоположный окоп. Затем опять на солдата. Ему почти удалось встать. Он стоит согнутый, пытаясь оторвать руки от земли.
– Что ж ты делаешь? – негодует Григорий. Солдат не удерживается и снова, всем телом, валится назад, именно в этот момент звучит новый выстрел.
– А теперь опоздал - ликует Григорий, обращаясь к невидимому стрелку.
Когда парень начинает снова пытаться встать, Григорий, как будто узнаёт его. Этот парень, особенный такой, высокий, худой, но с широкими, как у пловцов, плечами, с неестественно длинными руками, пару дней назад, ходил по окопу, и спрашивал у всех бумагу и карандаш. И когда, кто-то, рядом, спросил:
– Письмо писать будешь, чтоб гостинцев прислали? Или мама, забери меня отсюда?
Он ответил:
– Нет, нарисовать хочу это. Тишину.
– А, художник. Нету карандаша. Ты сюда рисовать что ли приехал?
– Каждый сам разберётся, зачем он здесь.
Эти слова, теперь, зазвучали в голове Григория совсем по-другому, он смотрел на паренька, пытающегося подняться и зашептал:
– Так вот, кто ты. Каждый сам разберётся. Зачем он здесь...
Григорий отвлекся за этой, всё расставляющей по местам, мыслью и долетел до света.
Снова прозвучал выстрел. Григорий очнулся. Он знал.
– Живой, знаю, что живой.
Он снова увидел, парня, тот лежа на снегу, что-то пытался, то ли достать из-под куртки, то ли спрятать.
– Живой. Я сейчас, братишка. Я сейчас.
Григорий, встал в полный рост. Теперь он был богатырь, маг, волшебник, которому не страшны пули, который остановил время и, сейчас, лишь от него одного зависит всё, что может здесь произойти. Григорий медленно повернулся спиной к позициям противника и уверенно посмотрел на лица обращённые на него, из их окопа. Кто-то по инерции, крикнул: «Куда?! Лежать!», – но Григорий, как, когда-то с завучем, повернулся и медленно, уверенно шагнул туда, в середину их мира, туда, где сосредоточилась теперь вся их жизнь.
Шаг, другой, взгляды сотен людей, со всех возможных сторон, устремились в единственное происходящее здесь и сейчас.
Тот, что смотрел в монитор, с их, с другой стороны, на картинку с дрона, отправленного, чтобы наконец разобраться с этим, застрявшим на поле, русским, увидев ещё одну фигуру, движущуюся в его сторону, от наших позиций, вдруг замолчал, перестал комментировать вслух происходящее и направил дрон туда, где шёл Григорий, забыв о всякой осторожности. Он опустился так низко, в попытке рассмотреть Григория, что в какой-то момент, дрон ударился об валяющийся на боку, с разорванной, обугленной кабиной, грузовик, подлетел снова, перевернулся в воздухе и упал на землю. Привод камеры, оказавшийся сверху, развернулся в сторону Григория и теперь транслировалась картинка, на которой, остановившийся, на секунду, Григорий, вверх ногами, махал рукой, всем, кто в этот момент, смотрел на монитор-ретранслятор.
Все, кто видели происходящее через свои прицелы, машинально отдернули пальцы от спусковых крючков и не верили в то, что видели. И всматривались внимательнее. И верили только в это.
Кем сейчас был Григорий?
Сразу несколько человек, которым в обычной жизни, в быту, по разным причинам, кому бухлом, кому демонами, рвёт башню и они вытворяют всякое, смелых и способных не думать о последствиях, вышли из укрытий и направились к месту, где Григорий приближался к раненому. Каждый из них повторял какое-то имя. Имя того, кто был очень ему близок, ради кого возможно отказаться от себя.
Когда Григорий оказался над парнем, он громко, как с неба, спросил:
– Сможешь ли ты подняться, боец?!
Солдат немного испугался, но, взглянув на Григория, вдруг, вскочил, крякнув от пронзительной боли и, пересилив её, кинулся, с глазами полными слез, на Григория:
– Батя! Батя! Батя! - захлебывался он.
Со всех сторон звучали имена, сотни имён. Они приближались, становясь громче.
Может были и те, которые, как всегда, ничего не поняли, но какая тут война, когда по полю и ваши, и наши бегут навстречу друг другу и никто ни в кого не стреляет.
Первые добежавшие до Григория, увидев его и солдата, впали в глубокое оцепенение. Кто-то присел рядом, кто-то растерянно стоял поодаль, встречая глазами всматривающихся в них, всё прибегающих и прибегающих людей. Когда собралась уже значительная толпа, люди ходили и смотрели друг на друга, осторожно – это не ты? – все были растерянны и открыты. Бойцы стали отцами, братьями, сыновьями.
Как всё это случилось? Пятьсот или тысяча человек, с обеих сторон, вдруг, в один момент, стали думать о своих близких… Что-то перевернулось в каждом, потерялся тот смысл, которым они жили всё последнее время.
Мы недооцениваем то, что исходит от каждого из нас, то, что неподвластно существующим физическим и математическим законам. Нас приучили к материи, нам проще верить в зажигалку в руке, или в семь миллиардов, которых у нас нет, но мы, однажды, даже рассчитывали, сколько места они займут пятисотевровыми купюрами. Мы точно знаем, что wi-fi существует, но близко не можем представить, что мы сами обладаем куда более великим возможностями – отец и сын могут синхронно рисовать один и тот же рисунок, находясь в разных… вселенных, но мы предпочли ЗАГС и закрепили на бумаге наше родство.
В воздухе, во всем пространстве, внутри и снаружи, висела, как мягкий, седой туман, тишина. Люди молчали, их становилось все больше. Никто не понимал, что с ними произошло. Им показалось... Или они точно видели… Теперь они все, оказавшись в такой чистоте, пустые, после мгновенно пережитых потрясений, глядя друг другу в глаза, одновременно почувствовали глубокое смущение, недоумение, от того, что они почему-то должны убивать друг друга.
Эти, заряженные первородной человеческой любовью, нейроны, в их головах, создали такую упругую, мощную волну, расширяющуюся с каждым мгновением, как эпидемия, что уже на дальних позициях, тоже всё остановилось. Солдаты поднимались и вглядывались туда, откуда исходило благолепие.
Серые тучи разорвались и солнце осветило этот остров. Люди смотрели на солнце, щурились, улыбались.