Уже не вдохновят ни треп, ни частое молчание. Уже народ оскотинЕл иль оскотИнел. Лобзания в десну, и ниже за границей понимания. И вот он вышел ... из скромной бытности хрущоб. - Ещё б ! Ему хотелось славы сладкой вспышки. Попахивало сельдью, выпекались пышки. На кухнях громоздился взвод тетЕх, расшарканных пред всякими штанишками, смешными в надуваньи важных щек. Он был негромок. Поцелован в лысину, каким-то сверху призрачным товарищем. К тому ж его года уже " поджарили " свободой выбора на жизненном пути... От одного никак не мог он отойти: - Орал, что, мол в поэзии " прошаренный ". А мог бы в массы истину нести. Его порой поэтом обзывали. Порой поручкаться хотели... За глаза, не все, но некоторые, и вслед плевали, услышав то, что где- то смел сказать. При всём при том по всем счетам возможным, слегка с иронией взирая в дурачка, народ безумствовал... Понять ведь невозможно: - Зачем ему блажить через века? Он вышел. Похромал. А может ровн