Письмо Жака де Кампредона к государственному секретарю иностранных дел Франции графу де Морвилю (с сокращениями последующих событий)
10-го февраля 1725 года
Ваше сиятельство.
Из прежних писем моих вам известен весь изменчивый ход болезни Царя (Петр I). В письме от 3-го числа я имел честь сообщить вашему сиятельству, что есть некоторая надежда (т. е. на выздоровление Петра). 6-го я доносил о постигшем Монарха повторительном припадке и об опасности, коей подвергается его жизнь.
8-го я послал дубликат этого донесения, вместе с донесением о последовавшей в 5 часов утра того дня кончин Царя. Это письмо послано мною через Стокгольм, так как шведский посланник уверил меня, что имеет верный случаи отправить курьера через Финляндию, несмотря на бдительный надзор за всеми заставами и на временную приостановку почтового движения.
Таким образом, мною сделано всё возможное для скорейшего сообщения вашему сиятельству этого печального известия. Но, не будучи уверен, что мои усилия в этом отношении увенчались успехом, беру смелость еще раз доложить в точности обо всех наиболее интересных событиях, происшедших здесь с той минуты, как болезнь Царя признана была опасной до сегодня.
Источником болезни послужил, как я уже сообщал вашему сиятельству, застарелый и плохо вылеченный сифилис (Elle provenait, ainsi que j’ai eu l’hoimeur, monseigneur, de vous marquer, d’un reste de vieux mal vénérien mal guéri).
Так как Монарх был столь же нетерпелив, сколько и деятелен, то врачи его (здесь один из врачей Иван Лаврентьевич Блюментрост), господа Блюментросты (messieurs Bloumentrost), при первых припадках, прописывали ему лишь слабые, временно облегчающие средства. Очень возможно, что невежество, в котором нельзя не заподозрить этих врачей, было главной причиной той легкости, с какой Царь сам относился к своей болезни, воображая, будто всегда несколько облегчавшие его минеральные воды могут вполне уничтожить внутренний яд.
Между тем, опыт доказал, что они, напротив, приносили вред, особенно потому, что Царь последовательно принимал олонецкиие и пирмонтские воды зимой, в самые сильные морозы. Вследствие всего этого Монарх все похварывал с самого возвращения своего из Ладоги; делами он занимался мало, хотя и выходил и выезжал по обыкновению.
В ночь с 20-го на 21-е января с ним сделался жестокий припадок задержания мочи (il fut attaqué d'une rétention d'urine très-violente). Ему дали обычные употребляемые в таких случаях лекарства и через несколько дней объявили, что всякая опасность прошла.
Однако ж призвали на совет нескольких врачей и, между прочим, весьма сведущего итальянца, моего знакомца, по имени Азарити (nomme Azzariti). Когда ему объяснили причину болезни Царя, он признал ее излечимой, если последуют предлагаемому им способу лечения (здесь обследование этим врачом происходило "с глазу на глаз", в присутствии одного переводчика. Именно через него стали известны Кампредону некоторые "нюансы" смертельного заболевания Петра I).
А именно: извлекут из мочевого пузыря застоявшуюся и гниющую в нем урину (de degager la vessie de l'urine), чем предупредится воспаление, а затем посредством лекарства, пользу которого врач этот многократно изведал на опыте, примутся за излечение язвочек, покрывающих, по общему мнению врачей, шейку мочевого пузыря.
Блюментросты отвергли сначала совет, поданный не ими и продолжали свое паллиативное лечение (здесь травами), так что до утра субботы 3-го числа того месяца, положение Царя нисколько не улучшилось. К вечеру этого дня ему стало хуже, а ночью с ним сделались такие судороги, что все думали, он не перенесет их. За судорогами последовал сильный понос, а в воскресенье утром заметили, что урина издает сильный гнилостный запах.
Итальянский врач обратил на это внимание прочих врачей и снова стал настаивать на необходимости извлечь урину из мочевого пузыря.
Тем не менее, это отложили до следующего дня, и только в десять часов утра хирург-англичанин, по имени Горн (Вильям), удачно сделал эту операцию. Извлечено было до четырех фунтов урины (de quatre livres (3,76 л)), но уже страшно вонючей и с примесью частиц сгнившего мяса и оболочки пузыря.
Однако Царь все же почувствовал облегчение. Он проспал несколько часов, и по городу разнесся слух, что всякая опасность миновала. Ночь с понедельника на вторник прошла довольно спокойно, но часов в десять утра, когда Царь попросил поесть и проглотил несколько ложечек поданной ему овсянки, с ним тут же сделался сильный пароксизм лихорадки. Тогда-то все поняли, что у него начался антонов огонь и что, следовательно, нет более никакой надежды.
Ни один из врачей не осмеливался сообщить это известие Царице (Екатерина I). Но когда Толстой (Петр Андреевич) спросил Азарити, тот сказал ему, что если для блага государства нужно принять какие-нибудь меры, то пора приступать к ним, ибо Царю недолго уже остается жить.
Действительно, в ночь со вторника на среду с ним опять сделались судороги, после чего наступил бред, во время которого он все говорил, что принес "свою кровь в жертву". В бреду он, несмотря на усилия окружающих его, вскочил с постели и приказывал отворить окно, чтоб впустить свежего воздуха, но тотчас же упал в обморок, и его снова уложили в постель.
С этой минуты и до самой кончины своей он, можно сказать, не выходил более из состояния агонии. Говорить он почти не мог, не мог сделать и никаких распоряжений. О завещании ему и не напоминали, отчасти, может быть, из боязни обескуражить его этим, как предвещавшем близкий кончины, а может быть и потому, что Царица и ее друзья, зная и без того желания умирающего Монарха, опасались, как бы слабость духа, подавленного бременем страшных страданий, не побудила его изменить как-нибудь свои прежние намерения.
В течении болезни он сильно упал духом и выказал даже мелочную боязнь смерти, но в то же время и искреннее раскаяние. По его нарочитому повелению освободили всех заключенных за долги, большую часть коих он приказал выплатить из лично ему принадлежащих сумм. Прочих заключенных и всех каторжников, кроме убийц и государственных преступников, он также приказал освободить; повелел молиться о нем во всех церквах, не исключая и иноверных, и причащался три раза в течение одной недели.
Царица все это время почти не отходила от него и сама закрыла ему рот и глаза третьего дня, 8-го числа сего месяца, в 5 часов утра. Со вчерашнего дня тело Монарха выставлено на парадном катафалке во дворце, куда всем дозволяется приходить целовать руку покойника.
Горе по случаю смерти Царя Петра всеобщее, и можно по всей справедливости сказать, что его так же глубоко оплакивают в гробу, как уважали и боялись на престоле. И действительно, только его мудрому правлению и его непрестанным заботам о распространении гражданственности в среде своего народа обязаны мы той безопасностью, которой пользуемся теперь здесь.
До сих пор ни войска, ни простой народ не проявили ни малейшего признака какого либо движения, кроме порывов общей горести. Еще неизвестно, когда будут совершены похороны, и двор не извещал еще иностранных министров о наложении траура.