Мне повезло: природа щедро одарила меня силой и волей к жизни. Долгое время я провел внутри яйца в тесной материнской утробе, а когда пришло время вылупиться, я оказался в компании десятка собратьев. Самому большому и сильному требуется много пищи. И я не стал церемониться. Только в одном сородиче я угадал равного себе. Она была гибкой и стройной, но, как я, волевой и свирепой. Покинув чрево матери, мы разлетелись в разные стороны. Нас ждала самостоятельная жизнь и жестокий, не терпящий слабости океан. Сестренка махнула мне хвостом на прощанье.
Я рос, мужал, оттачивал навыки охоты. Рассчитывая только на себя, взрослеешь быстро. Одинокому хищнику не нужны помощники-конкуренты. Но и в час беды не поможет никто. Проиграешь – смерть. Я прекрасно знал это с самого рождения. И потому торопился взять от жизни все. Чувство жалости было мне незнакомо. До жалости ли, если бросок на добычу чреват риском смертельных ран? А раненая акула - не жилец. Исполняя свою миссию, я стал охотником-одиночкой - безжалостным и беспощадным.
Но однажды стряслась беда. Так случилось, что в течение долгого времени я не мог найти пищу. Уставший и голодный, я рассекал воду в поисках добычи, когда внезапно до меня донесся хорошо знакомый шум работающего мотора. Я давно привык к рыболовецким судам в морских водах. Сейнер - это еда, это плотный косяк рыбы, это рыба, попавшая в сети; ее добыть несложно, стоит лишь распороть сеть. Воспрянув духом, я ринулся вперед. Ближе всего оказалась крупная рыба со светлым брюхом; правда, она почти не шевелилась. Совершив бросок, я заглотил насадку.
В течение многих часов шла отчаянная схватка. Я боролся за жизнь как мог. Я рванулся прочь, смотав с катушки десятки метров лески. Я бросался из стороны в сторону, потом, уйдя на глубину, отдыхал и вновь бешено метался, пока не почувствовал, что меня медленно подтягивают к борту. Бой закончился. На меня накинули петлю и втянули на палубу. Затаившись, я перестал подавать признаки жизни. Мое главное преимущество - сила - теперь была бесполезна.
Наклонившийся надо мной человек выглядел гнусно. Грубое лицо и надтреснутый голос вызывали отвращение, а от его запаха кружилась голова. Я замер, притворившись бездыханным, отлично понимая, что виноват сам. Утратив бдительность, я позволил опутать себя сетью и лежал, втащенный за хвост на грязную палубу. В том, что мое мощное тело сейчас превратят в кровавое месиво, мне осталось винить лишь себя.
Но случилось непредсказуемое. Среди тяжелых заросших волосами лиц мелькнуло одно. Оно было тонким и нежным, а голубые глаза глядели на меня со страхом и… я мог бы поклясться - с жалостью и сочувствием. Наши взгляды встретились…
Времени было мало. На лодке стояли гвалт и суета. Инструмент валялся рядом. Сильным ударом девочка рассекла снасть, поводок порвал я сам. К нам уже спешили, впереди рысил человек с грубым лицом. Не ожидая атаки, он приблизился, и его нога хрустнула в моей пасти. Затем, извернувшись, я прянул к борту и кинулся вниз, вложив все свои настоящие и будущие силы в этот бросок. Уже в воде я повернул голову: другой злодей заломил девочке руки. Она не сводила с меня глаз. В них было участие и блеск торжества. Она радовалась, что спасла мне жизнь.
…Шло время. Я вел жизнь хищника-одиночки, не терпя соперничества и ни ради какого куша не присоединяясь к стаям собратьев. В поисках богатых пищей берегов я сделал несколько межконтинентальных рейсов. Я сеял страх и трепет везде, где появлялся, и меня справедливо прозвали белой смертью. Я поднимал голову над водой - и чувствовал флюиды ужаса от пловцов у берега и рыбаков в лодках. Но некая греза лежала внутри меня теплой росинкой, согревая мое холодное сердце. Это было воспоминание о голубоглазой девочке, вернувшей мне жизнь. Я нес ее в своей памяти, и не стихающая с годами нежность жила во мне.
…Катер я заметил давно. Прогулочный катер, устойчивый, маневренный, с небольшой лесенкой сбоку. Я следовал за ним несколько часов не ради добычи. Что-то непонятное, неведомое влекло меня. На его палубе толклись люди. Они кричали, смеялись, суетились и пели. Некоторые спускались за борт и плыли за катером. Я не обращал на них внимания. Меня манило другое. Я чувствовал ее присутствие. К ней тянулось мое живое благодарное сердце.
Повзрослевшая и постаревшая, она медленно шла по палубе. Ее темные волосы тяжелым узлом лежали на затылке, а мягкий взгляд голубых глаз был задумчив и печален. Она держала под руку мужчину постарше, согбенного не возрастом, а тяготами прожитых лет. Его некогда грубое лицо смягчилось, а горькие складки у рта выдавали человека, принявшего свою участь. Сходство не оставляло сомнений, что это брат и сестра. Протез левой ноги постукивал по палубе.
Но я был не один. Где-то рядом находилось другое существо, свирепое и кровожадное. Оно приближалось, вскоре я уже мог различить его силуэт. Торпедообразное, но гибкое и стройное, изящное тело, серая спина и молочно-белое брюхо, делавшее ее незаметной снизу на фоне неба, выдавали в ней мою единокровницу. Она была гораздо крупнее меня; я узнал ее. Когда-то мы с ней вышли из одного чрева. Она плыла у поверхности, не показывая плавник. Ее заметили слишком поздно. Купальщики молотили руками по воде, пытаясь догнать катер. Пронзительные крики, казалось, взмывали к небу. Ее стремительная атака оказалась роковой. Мощный удар сотряс небольшое судно. Люди, падая, скользили по палубе, катер раскачивался бортами. Пытаясь помочь брату, голубоглазая женщина тащила его дальше от края, когда вблизи поднялась из воды огромная разверстая пасть… Времени на раздумья не осталось. Я бросился в атаку.
Я значительно уступал противнику по физическим кондициям, но дрался я не за себя. Я защищал единственное во всем мире близкое мне существо. Открыв пасть, я молниеносным рывком бросился вперед. Мы сцепились в смертельной схватке. Наши челюсти сомкнулись почти одновременно. Враг перекусил мне хвостовую артерию, я вцепился ему в голову выше жаберных щелей.
Переворачиваясь и медленно проваливаясь в толщу воды, я видел, как уплывал прочь раненый противник, как последних пловцов втаскивали на борт. Я видел, как та, кого я в душе звал своим единственным другом, ухватившись за ограждения, всматривалась в кроваво-красную пелену. Ведь она тоже узнала меня. Ее оттаскивали вон, а она все смотрела, смотрела, и в глазах ее были немой призыв и безмерная безутешная скорбь; сквозь сплошную алую завесу к ней поднималось мое последнее “прости”. Сердце резкими толчками выбивало из меня кровь, пульсация замедлялась, пока не исчезла совсем…
Любовь не умирает. Она зарождается и живет в пылком и горячем сердце и продолжает жить и тогда, когда сердце остановилось навеки. Даже если это сердце акулы, друзья