Путешествие на Алтай кончилось. И я продолжаю публиковать свои рассказы.
Над замковыми шпилями собираются темные тяжелые тучи. В воздухе висит ожидание грозы. Потемнело, дует резкий, холодный ветер, хочется закрыться руками, но я не могу. Мои руки крепко прикручены к столбу. И дождя, который мог бы меня спасти, я, видимо, уже не дождусь. Вокруг меня бушует пламя, пока не доставая, но уже обжигая пятки и икры, языками стараясь дотянуться до рубашки, прикрывающей мое тело и тем уничтожить мою последнюю иллюзорную защиту.
Отблеск костра пляшет по каменным стенам, отражается и множится в замковых стрельчатых окнах, еще больше нагнетая обстановку. Казни всегда проходят в ярмарочные дни, и неизменно пользуются любовью простого народа. Столб загодя ставят посреди широкого внутреннего пространства замка, чтобы вокруг могли уместиться все жаждущие зрелищ. А их очень много, горожане Торуни, приехавшие селяне, работники Замка. По случаю ярмарки закрыты все хозяйственные постройки : мельницы, пекарни, пивоварни, зернохранилища, кузницы, конюшни. Еще бы - казнят ведьму! Костер уложен мастерски. Ветки навалены по кругу, на некотором расстоянии от столба, к которому привязывают жертву. Площадка, под ногами приговоренного, поднята над брусчаткой, чтобы всем любопытствующим было лучше видно, как он бьется в огненной агонии. Плямя окружает столб со всех сторон, и ведьма скоро начнет корчиться от ужаса и боли. Ее исступленные крики лишь раззадоривают толпу, добавляя удовольствия.
Впереди, между толпой и местом казни, стоят братья Ордена.
Мне безумно страшно. Я очень боюсь боли, но даже этот страх не может заглушить рвущуюся из сердца обиду. За что? Ты должен был меня спасти, встать каменной стеной между мной и ими. Как ты мог меня предать ?!!
Языки пламени поднимаютс все выше.
Порыв ветра сильнее раздувает костер, хлещет прядями моих волос по лицу, залепляет глаза, рот, но я больше страшусь, что сейчас волосы попадут в огонь, вспыхнут, и я начну гореть с головы. Только не это. Пусть с ног. Я не хочу, чтобы меня запомнили черной страшной обожженной маской! Нет! Я останусь в его воспоминаниях молодой и красивой! Жизнь дала мне так мало, пусть выполнит хотя бы это предсмертное желание. Из-за огня и развевающихся волос я совсем не вижу толпу. Сквозь треск костра и свист ветра, слышен лишь ее глухой гул. Все здесь. Это люди дружившие со мной, бок о бок ходившие по этим улицам, певшие со мной песни, ухаживающие за мной, с которыми я вместе росла. Но сейчас стена огня разделила нас на потеху и зрителей.
Словно услышав мои мольбы, ветер внезапно стихает, пламя опускается, и в толпе, прямо передо мной, я замечаю Его. Эту высокую стройную фигуру, светлые длинные локоны , горделивый разворот плеч я не спутаю не с кем. Ты все же пришел. Пришел посмотреть, что ты сделал с той, которая тебе доверилась, которой ты обещал все блага мира. Обида с новой силой захлестывает меня, и не сдержавшись, я кричу: "Как ты мог меня предать! Ведь я же люблю тебя! И ты говорил, что любишь меня! Любишь больше всего на свете! Что я дорога тебе! Как ты мог меня предать!"
Ветер вновь с яростью кидается на костер, словно взяв на себя сегодня обязанности палача. Пламя перекидывается на хворост под ногами, резко поднимается, бросается на рубашку, прикрывающую мое тело, молнееносно сьедая ее. Ноги уже охвачены огнем. Но не ужасная боль, не осознание наготы, выставленной на всеобщее обозрение, не могут меня остановить. "Я же люблю тебя! Люблю тебя! Ты будешь помнить мои губы, мое
тело, и никакой твой Бог этого тебе не заменит!"- крик переходит в хрип, но не замолкает.
А этого уже не должны слышать братья монашенствуещего Ордена. Я еще вижу, как с той стороны, где на балконе сидит магистр ордена всесильный Конрад фон Ландсберг, мелькает белый платок. Он не допустит, что бы его тамплиеры слышали такие речи от голой девицы. И прекрасно понимает, что эта яркая огненная картинка навсегда запечатлится в мозгу не только моего избранника, но и остальных братьев Ордена, мучая их по ночам и заставляя усомниться в правильности собственного выбора. И это волнует страшного магистра гораздо больше, чем недополучение ведьмой заслуженного наказания.
И он дает условный знак покончить со мной. А это означает освобождение от безумной, немыслимой боли, уже охватившей мое тело и помутившей сознание. Волосы пылают, но теперь все уже не важно. Я скорее угадываю, чем вижу сквозь огонь, как стоящие в первом ряду рыцари вскидывают луки. Сквозь треск костра не слышен свист стрел. Но и они меня, охваченную пламенем, видят плохо , и первый залп проходит впустую. Я задыхаюсь от дыма, но исступленный крик все еще рвется из моего обожженного горла: "Ты всегда будешь винить себя в моей смерти! Ведь ты же говорил, что любишь меня! Ты говорил..."
Второй залп достигает цели. Я наконец-то перестаю чувствовать адскую боль в горящих ногах. Но сознание еще бьется в этом теле. И я проваливаюсь в последнее свое забытье.
Продолжение