– Николай Максимович, ваша мама – Ламаре Николаевне, она, как выяснилось теперь, после того как вы написали книгу, была очень антисоветским человеком. Расскажите про это немножко.
– Мама мне никогда не разрешала рассуждать на тему происхождения, крови и все такое – она это очень не любила. Те люди, кто действительно имеют хоть какие-то притязания на что-то, – не любят об этом говорить, не любят это выпячивать и так далее. У нее с происхождением все было неплохо у самой, но понимая, в какой стране мы живем, понимая мою эмоциональность, она всегда мне объясняла:
«Ника, мы православные. У нас все по отцу. Ты никакого отношения к моему происхождению не имеешь. Все по папе»
Ты – никто. Хочешь кем-то стать – докажи своей работой и так далее.
Она была из семьи, которую сильно потрясли, так скажем. У них отобрали все, что только можно. А это была очень богатая семья. У них дома были в Москве и в Петербурге, естественно, в Тбилиси, Кутаиси и так далее. Ее отец был большим, судя по всему, каким-то человеком, потому что ее детство прошло на Тверской улице – в доме, где книжный магазин «Москва». Она мне показывала эту квартиру. И ее любимая присказка была, особенно в разговоре с москвичами, своими знакомыми, подругами, когда мы уже вернулись в Москву, она всегда с юмором говорила, когда они кичились, что живут в центре, она говорила: «У вас из окна видна Красная Площадь?». Если ей говорили «нет», она говорила: «Ну, это не Москва». Потому что она реально выросла с видом на Кремль. И она мне показывала – я потом бывал в этом доме. Я понимал, что из ее окон правда была видна Красная площадь. И то ли в конце 43-го, то ли в начале 44-го года дедушка вернулся с фронта, и она жила все время с мачехами, и уехала уже в Тбилиси, там и осталась; но потом она опять вернулась в Москву, пока училась в МГУ, в аспирантуре и так далее.
Потом она вышла замуж и уехала в какой-то закрытый город. Там что-то произошло. Ее супруг скончался от облучения. Мне это все рассказывали уже после маминой смерти. Я никогда не мог понять, откуда она знает Петербург так хорошо, ведь она в Петербурге ориентировалась так же прекрасно, как в Москве. И на вопрос: «Ты жила здесь?» она молчала. Но в какой-то момент мне сказали «да, жила», потому что муж после произошедшего попал в военно-медицинскую академию. Он умирал там.
Когда она получала пенсию, в книжечке было написано (у меня где-то лежит) «по утере кормильца». В ее трудовом стаже есть прочерк, но стаж шел. Кем она работала? Где она работала? Почему ей засчитали все эти годы? Никто ничего не говорил. Все молчали.
Меня растили «Ленин – правда!», «Коммунистическая партия – правда!», но анекдоты, книги, которые они читали – это не совпадало с тем, так сказать, что она меня заставляла делать. Это было очень смешно, потому что когда я повзрослел, когда я что-то осознал, когда я что-то понял и уже страна развалилась, уже не было Советского Союза, и мама умерла – задать вопросы было некому. Несколько человек, которые мне что-то немножко рассказали, они тоже недоговаривали все время. Они путались в названиях улиц, они перевирали города, делали какие-то ошибки.
Например, мама говорила: «А вот на той елке я была» – первая елка, которая была разрешена в Советском Союзе, которую проводили в Большом Кремлевском Дворце. Вопрос: а как ты туда попала? Некому задать! Ну и так далее. Тут есть много вопросов.
Единственное, что у мамы не совпадало вообще – это дикий антикоммунизм и жуткий сталинизм. При ней нельзя было сказать ничего плохого о «дедушке» Сталине. И дома у нас не было икон, потому что нельзя было, а мама в школе работала, и видимо она опасалась, что на нее донесут, потому что еще был такой сложный момент: она не подписала какую-то бумагу против какой-то родственницы, которая осталась за границей в 70-х годах. Мама единственная не подписала, и этим самым себе ухудшила жизнь. Ей все говорили, что она зря так сделала. Просто в открытую родственники говорили: «Господи, тебя никто не защитит. Ты понимаешь?».
И она очень боялась, что это отразится на моей жизни, потому что, когда все это происходило с ней, она не могла себе представить, что у нее будет ребенок, потому что диагноз у был такой, при котором ребенка быть не может. ЭКО же не существовало. А потом, когда уже появился я, переписать было ничего нельзя. Потому она при мне вела себя очень осторожно.
Вместо икон у нас висела «Мадонна» Леонардо Да Винчи – в Эрмитаже купленная очень дорогая такая репродукция на картоне. Она всегда около кровати была. И все, что было связано со Сталиным, она хранила очень бережно, и никогда никому не позволяла при себе открыть рот против него, и потому, когда пошел вот этот фон в 90-е годы, она всегда говорила: «Это неправда! Никогда этому не верь! Это все неправда!».
И многие вещи, видимо, она могла рассказать, но никогда не говорила. Приучила меня к тому, что нельзя читать чужие письма, нельзя категорически интересоваться чем-то, если человек этого не хочет. И я уважаю вот этот ее посыл, я стараюсь не копошиться в этом; если честно, я иногда и боюсь, потому я не хочу узнать ничего того, что мне не понравится.