«Подвиг. Повесть в 7-ми актах. Глава 3 - Гордыня».

Утро для музыканта выдалось во всех смыслах паршивым - молодого человека мучало жуткое похмелье, в кармане ни гроша, а в голову лезли дурные мысли о бесцельно проживаемой жизни, что, впрочем, не было каким-то откровением. Герой привык обвинять во всех бедах других, кто не выказывал должного внимания, тем самым оскорбляя тонкую душевную организацию великого мыслителя, что изо дня в день самозабвенно уничтожал собственное будущее. Так бы происходило и сегодняшним днём, но череда нелепых событий перевернула сознание музыканта, заставляя впервые совершить хоть сколько-нибудь важных поступков, дабы называться человеком.

Дисклеймер.

Данное произведение может содержать в себе сцены насилия, злоупотребления алкогольной продукцией, табакокурения, употребления запрещённых веществ, секса, деструктивного образа жизни, суицидальных мыслей и наклонностей, аморального поведения и использования нецензурных выражений.

Данное произведение не направлено на возбуждение ненависти, вражды, уничижения достоинства человека, равно как и группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, недееспособности, а также принадлежности к какой-либо социальной группе, в том числе общественной нравственности, неуважение к обществу, государству, представителям власти и официальным государственным символам РФ.

Данное произведение не пропагандирует нетрадиционные сексуальные отношения, предпочтения и смену пола, ЛГБТ сообщества, трансгендерность, беспорядочные половые связи, аморальное поведение, педофилию, оскорбление чувств верующих, изготовление, употребление и незаконный оборот наркотических веществ и их аналогов, романтизацию криминальной жизни и запрещённых организаций на территории РФ.

Данное произведение не содержит призывы к действиям, в результате которых может быть нарушена территориальная целостность РФ, а также лозунги с публичным позитивным отношением к отделению части территорий России, фейки, ставящие под угрозу жизни людей, безопасность населения и территории, призывы к несанкционированным публичным акциям и массовым нарушениям общественного порядка, террористическим актам и актам насилия против военных, гражданских и иных лиц и инфраструктуры, а также призывы к их оправданию.

Убеждения персонажей не обязаны совпадать с убеждениями автора, а автор не несёт дискурсивной и иной ответственности за поведение персонажей, их эстетические вкусы, вредные привычки и сексуальные предпочтения.

Данное произведение основано на художественной фантазии автора, при этом все персонажи вымышлены, а любое совпадение – случайность.

«Я буду проживать каждый будущий день с надеждой, что совершил исключительно возможное, и поступить иначе попросту не было всякой нужды. Но лишь до той поры, пока не наступит очередная проклятая ночь, окутывая мою душу ядовитым сомнением».

В жизни всякой заблудшей души наступает момент, когда совершенно не находится выхода. Больше нет сил продолжать борьбу, покорно ожидая кончину серого «хайвея», или быть в бесконечном поиске нескольких счастливых минут. Неких спасительных маячков, что непременно озарят путь, будто намекая, что надежда всё-таки не угаснет. Их с каждым годом становится всё меньше, а пущенный сквозь стеклянные линзы свет – тускнеет и всякий раз рассеивается во мраке, не способный противостоять губительной силе депрессии. Болезнь буквально окутывает пространство, сжимает рёбра грудной клетки и не даёт шанса выпрямиться, отравляя человеческое сознание своей веской необратимостью. И перед тем грузом крайней невозможно выстоять. Под влиянием бесконечного гнёта любой человек сломается, пусть даже непомерно стойкий, ежели вовремя не заполучит порцию хорошей взбучки, а что ещё более важное, квалифицированной психологической помощи. Но ни первого, тем более второго у молодого человека не имелось в должном количестве, потому и жизненные выводы он сделал весьма плачевные. «Я всё для себя решил, так будет лучше для всех, кто хоть раз со мной повстречался».

Парень бродил по холостяцкой квартире в поисках тех малейших зацепок, что способны изменить его безумное решение. Опровергнуть инфантильные доводы и предостеречь от самой чудовищной ошибки в бесцельно протекающей жизни. Но, как будто разум противился всяким взвешенным аргументам, что изо дня в день приходят в головы состоявшихся половозрелых мужчин, готовых брать на себя ответственность. А парень давно свыкся, что он не из их числа – «сильных и умелых», выдумывая для себя ещё более опасное оправдание. «Никто не сможет меня понять или хотя бы встать на одну ступеньку в истинном познании, дабы разглядеть то, что я ежедневно проецирую без всяких на то усилий. Меня крайне раздражает тупость и никчёмность людишек, неготовых осознать простых истин, тем самым обрекая себя на бессознательное проживание своих жизненных отрезков. Я дарю им смысл, напитываю их сухие мозги важной информацией, но не получаю взамен ровным счётом ничего, кроме забвения. Вместе с тем, я больше не могу держать внутри кровоточащую тайну, приходившую во снах, раз за разом бросая меня в леденящий пот. Я лишился сна, потерял близких мне людей и испепелил всё, что приносило удовольствие. Но в итоге все вы очень сильно пожалеете, что не относились ко мне с должным уважением. Настало время «финалить» свою балладу, полную до краёв личными откровениями и смыслами бытия, так и не откликнувшиеся в сердцах прочих».

На крошечной кухоньке давно ютился заготовленный реквизит, подпирая аккуратным образом клеёную обойную стену. Среди груды выпачканной посуды и грязи табачного пепла, усыпанного плотным слоем на всех горизонтальных плоскостях, выделялись совершенно стерильные предметы, будто важное медицинское оборудование ожидало сложной операции по спасению чьей-то жизни. Парень выдумал, что раз личный роман со счастливой жизнью не вышел долгосрочным, то исцелить душу совершенно точно удастся. Молодой человек всякий раз на протяжении последних двух лет старательно протирал тряпкой, влажной от химии, старую табуретку на массивных ножках, скреплённых между собой боковыми рейками. Настолько рьяно и самозабвенно вычищал деревянную поверхность и все сопутствующие углы, что со временем начисто стёр былую краску, придав табуретке её природную первозданность. Крайне символично, с учётом его стремлений доказать всему миру уникальность своих суждений.

Второй предмет – обрывок тетрадного листа, где парень подробно описал событие, в котором выступил важным героем, как терзался и разрушал себя, так и не найдя мужества признаться в содеянном. Привычно скрылся от ответственности в словах и дробных предложениях, написанных левой рукой, отчего буквы имели строгую вертикаль, так и не заполучив наклона в какую-нибудь сторону. Но молодой человек не являлся собой, если бы упустил возможность обвинить в рукописном тексте нескольких конкретных людей и общество в целом, дабы хоть чуточку «обелиться». По-другому попросту не умел, отчего и сыскал полный спектр личных бед, отравляя сознание крайне сомнительными помыслами. В дополнении к своим реликвиям парень с вечера заготовил полутораметровый кусок синтетического шнура для альпинизма, нагло обманывая продавца строительного магазина, что решился покорять горные высоты. Но лишь там, куда собрался молодой человек, не может быть ничего восхитительно прочего, кроме слёзной бездонной пустоты, о чём категорично поспорит всякий верующий человек.

Немедля больше ни секунды, молодой человек безучастно собрал положенное для своей идеи барахло, подкурил сигаретку и, выдувая клубы дыма в потолок, нарочито поднимая голову и слегка наклоняя набок, направился в гостиную комнату. Волочась по квартирному полу, табурет издавал сдавленные вопли, пытаясь вразумить безумца, но также стремительно сдался, оказавшись в центре холостяцкого жилища. В месте, где ранее висела хрустальная люстра из пяти шарообразных плафонов и десятка мелких висюлек, похожих на дождевые капельки. Сейчас же аристократичность светового фона сменилась на более изысканное решение – источником света служила одинокая лампочка в цоколе на длинном шнуре, свисая с потолка больше положенного. Парень перекинул верёвку через плечо, взобрался на табурет и, дотянувшись до пластмассового кожуха, защищавшего электрическую проводку в потолке от шаловливых ручек, принялся выкручивать основание светила. Довольно быстро в потолке показались пучки проводов, скрученные куском синей изоленты, а на бледное лицо парня посыпались куски побелки вместе с вековой пылью бетонных перекрытий. Морщась и укрывая глаза ладонью, молодой человек без всякого страха сунул руку внутрь отверстия и, спустя нескольких уверенных вращений кистью, выудил потолочный крюк наружу. Фиксируя успех победной «хапкой», он перекинул середину верёвки через крюк, намотал два петли и, просунув концы между ними, затянул тугой охотничий узел. «А руки-то ещё помнят. Превосходно».

Вязке профессиональных узлов молодой человек обучился в совершенстве, когда дружил с семьёй местного охотника. Взрослый мужчина часто брал парня с собой в лес, зарождая в нём любовь к девственной природе и обучая искусству выживания в самых диких условиях. В тех походах охотника сопровождал его единственный сын – молодой мальчишка, что имел довольно ясный ум и доброе сердце. В течение дня троица изучала породы величественных елей и «как издалека отличить муравейник от кучи брошенного какими-то скотами мусора», а вечером, когда сил продвигаться вглубь лесного массива больше не находилось, разводили большущий костёр. И под гитарные аккорды уютно запевали походные песни, что часто сводились к обычному застольному репертуару классических рок-композиций девяностых – нулевых. То время выдалось счастливым и довольно безмятежным. Но в один миг их крепкая дружба растворилась. Иссякла, как время в песочных часах, а встряхнуть и возродить былые отношения более не представлялось выполнимым. На что молодой человек крайне скорбел на постоянной основе.

«Ну вот и всё, я ухожу из твоей жизни. Да, Стасик – х*йни не споёт, наверное». Парень накинул удавку на шею, затянул петлю вокруг шеи потуже, и, отхаркивая потухший сигаретный фильтр на дырявый половик, уставился в плотно зашторенное окно. Он не имел представления, каким образом требуется правильно сводить счёты с жизнью. «Нужно ли ещё раз обдумать своё решение? Или ждать, покуда нечто свыше окажет воздействие, а, быть может, стоит самому сделать первый шаг, опрокинув старый табурет кончиком носка?».

С решительными действиями у молодого человека совершенно не складывалось – ни в быту, ни в личной жизни, ни в умении вовремя ответить категоричным отказом. Важные решения как-то принимались сами собой, без дотошного анализа и глубинных поисков. Ему нравилось существовать в состоянии полнейшей аморфности, но с тем лишь уточнением, что молодой человек всегда ставил своё душевное самочувствие во главе прочих мнений. Делал только так, чтобы худощавому «те́льцу» становилось необычайно хорошо, а всё остальное не имело даже крупицы смысла. В том числе желания и потребности близких людей, коих он растерял довольно быстро. Герой – как молодой человек любил сам себя представлять в третьем лице, сформировал губительную философию, а его эго разрослось до неприличных масштабов, способных уничтожить любые коммуникативные узы. Он линчевал любовь, хоронил веру, выжигал доверие и отказывался принимать во внимание, что другие люди тоже могут чувствовать и переживать. «Есть только я и моё великое предназначение». А раз люди настолько слепы, что не могут принять его душевных скитаний, то пусть хотя бы после его смерти поймут, какими беспросветными глупцами являлись. И бесконечно винили себя в столь неожиданном уходе будущего кумира.

Молодой человек совершил несколько резких глотков воздуха, зажмурился до глубоких морщин и принялся ожидать, покуда «смелость» столкнёт тело с постамента. Выходило скверно. Он открывал глаза, оценивая привычное убранство гостиной комнаты и осознавая, что всё ещё живой, и вновь громко дышал, щурясь с большей усердностью. «Никак. Я даже не способен «выпилиться» из жизни по-человечески». Парень злобно скинул петлю с шеи, слезая с шаткого табурета и направляясь на кухню. У него всегда стоял поча́тый водочный эликсир – для случая полной безысходности созерцать бренный мир в трезвости. Парень наполнил стакан, привычно хлопнул «соточку», и, чувствуя приятную негу, забрал бутылку с собой. Ему казалось, что пьяным, то есть тем другим человеком, кому живётся легче и даже радостней, удастся завершить свой дикий обряд. Он вечно поручал все ответственные решения судьбы «тому парню» с раскрасневшейся рожей и стойким перегарным амбре, но и того не хватало, дабы предпринять что-то большее, чем валяться в кровати до самого обеда. Посему считался крайне ненадёжным человеком, таких обычно сторонятся без всякого сожаления.

Вернувшись в петлю, но уже с «храброй водой» в руке, молодой человек пил с горла и медленно покуривал, предвкушая, когда координация нарушится, а случайное покачивание тела умертвит больную душу. Прошло около получаса, но никаких перемещений в иные миры он не испытал, только ноги затекли. Всё та же никчёмная деструктивная жизнь, полная иллюзий и ошибочных суждений о собственном предназначении. Но вместе с тем молодой человек начал ощущать нечто иное, что закипало внутри с каждым новым глотком – чувство непомерной обиды. «Я стою уже битый час в петле, и каждая последующая секунда может стать для меня последней, но никто даже не удосужился справиться о моём состоянии. Неужели я действительно настолько ужасный человек?».

По воле судьбы в тот же момент раздался звон битого стекла. Увесистый булыжник, раздирая старенький стеклопакет оконной рамы, залетел в комнату, минуя голову бедолаги в считаных сантиметрах. Встретившись с гостиным сервантом, пущенный метеорит сломал деревянную полку, опрокидывая последний хрустальный сервиз «особого дня», и прокатившись по полу, застыл у края плинтуса. В моменте, когда камень должен был вынести остатки мозгов, парень успел увернуться, но, как водится, потерял равновесие – табурет зашатался и немедля опрокинулся на пол. Смертная эластичная петля крепко затянулась на худой шее, предрекая скорейший, но такой искомый финал.

«Я не хотел так, отпусти, мне лишь нестерпимо желалось привлечь к себе чуть больше внимания. Довольно, мне хочется жить». Вот то послание свыше, что так мучительно требовал молодой человек в своём познании бытия, доставленное до адресата сквозь битое окно когда-то самой близкой женщиной.

Потолочный крюк, как и панельная пятиэтажка в целом, сошёл со строительного конвейера во времена позднего коммунизма. И уже тогда не имел «гостовской» маркировки, посему под тяжестью мужского тела мгновенно обломался пополам. Так что незадачливый «суицидник» отделался лишь испугом и тоненькой полоской ожога на шее от синтетических волокон тугой верёвки. Вадик – так звали молодого человека, с особой прытью вскочил на ноги, стараясь незамедлительно сорвать душные оковы и «переварить» произошедшее. Он испытал крепкое потрясение, когда на миг почувствовал плотное кольцо, сдавливающее шейный отдел, и никогда более на подобные «перфомансы» не согласится. Уж слишком любил себя, чтобы причинять нестерпимую боль организму, ему привычней доставлять её другим людям – своим скупым и нудным безразличием. Потому Вадик буквально сразу же поклялся бросить всякие попытки «быстро» сводить счёты с жизнью, лучше по старинке – через водку и «вес». И, к большущему сожалению, ещё с вечера палитра привычных допингов радужной жизни закончилась полностью, а остатки «беленькой» из початой бутылки впитались в грязной шерсти ковра. Так что, кто бы ни бросил камень в окно, ему следовало зайти с парадного входа, если уж вызвался вразумить бедолагу, а ещё лучше принести «гостинцев». Иначе молодого человека ожидал стандартный набор действий для поиска денежных средств, естественно, дабы заполучить в обмен щепотку «вкусных» наркотиков.

Вместо того чтобы рассмотреть в битом окне убегающего метателя каменных ядер, Вадик на всякий случай сунул булыжник в отдел гитарного чехла, накинул кожаную косуху на сутулые плечи и вышел во двор, шнуруя на ходу жёванные берцы. Он никогда не выглядел истинным красавцем – необъятный слегка срубленный лоб, нос картошкой с вечно заложенными пазухами, средний рост, аналогичного уровня интеллект, да и спортивным телосложением молодой человек навряд ли мог похвастать. Обычный сельский парень с замашками царевича. Но всё менялось, когда Вадик брал в руки свою послушную гитару. Тонкими ручонками настраивал медные струны, затягивая каждый коло́к на головке грифа, желая добиться непревзойдённого звучания, как у лучших рок-исполнителей. Музыкант буквально пылинки сдувал с инструмента, и, казалось, если он в жизни и превозносил что-то выше услады собственного нарциссизма, то непременно акустическая гитара первой приходила на ум. К ней молодой человек испытывал тёплые чувства привязанности, а тому трепету, с которым он заботился о шестиструнной, завидовала всякая девчушка в округе.

Друзья непревзойдённо «стебали» своими влажными фантазиями, как на самом деле парень использовал резонаторное отверстие гитары, но Вадику было всё равно на их незатейливые шутейки. С особой чуткостью он гладил деревянные бока, нежно прижимая бедром нижнюю деку, а когда начинал играть, то время замирало, как в самых счастливых мгновениях. Бархатным перебором струн он соприкасался с каждым сердцем, буквально подчиняя умы и не оставляя равнодушным ни единой души, что коротали пьяные вечера на лавочке. До поры он играл – словно «боженька». Но то ли парень добрался до своего музыкального пика, то ли вселенная отсыпала таланта лишь до такой степени, сколько требуется для охмурения женских особей, а, быть может, он попросту слишком много о себе думал, посему вырваться из дворового репертуара у Вадика совсем не получилось. Своих песен он писал редко и весьма неудачно, а пресловутая «батарейка» из года в год оперативно приедалась. Так стремительно, что тонкие пальцы крайне часто выдавали фальшь в каждом третьем аккорде. Тогда-то и зародился его манифест о скупости умственных навыков близких ему людей, а впоследствии, и всех остальных, кто проживал в посёлке. Вадик продолжал изредка бренчать, но уже значительно хуже и без особого интереса, посвящая всего себя проверенному методу – «пить, лежать и ожидать успеха».

Музыкант числился звукорежиссёром на полставки в «голливуде», отвечая за музыкальное сопровождение пятничных вечеров и проигрывая заказные песни о тяжёлой судьбе арестантов. В посёлке к жанру «блатняка» относились с особой любовью, памятуя философский трактат, что «от сумы да тюрьмы – не зарекаются любя». Можно сказать, посельчане готовились наперёд, чтобы «войти в хату» как полагается. Но если не брать в расчёт чрезмерную мнимость и боязность населения, то в тех песнях звучала хоть какая-то надежда. На скорое окончание срока, возвращение домой к близким и преодоление тюремных лишений, выпавших на долю песенного героя, чего с местными никогда не случалось. Они пропали в вечном дне сурка, повторённым десятилетиями, а водка и уныние сковали их жажду к свободе. И получается, что вроде свободные люди, и могут жить совершенно так, как пожелают, но всякий гражданин находился в тюрьме собственной нерешимости. Их сердца требовали перемен, но лишь в обеденных и вечерних тостах, разливаясь по округе мелодичным звоном пластиковых стаканчиков.

Вадик был ярким представителем местного населения и весьма скверным работником, отчего зарабатывал крайне мало, опускаясь на дно долговой ямы. К тому же молодой человек частенько уходил в астрал – «марафонил» по несколько дней, не выходя на связь, а когда и те мизерные накопления заканчивались, сдавал в ломбард последнее имущество. Потому его привычный день начинался одинаково – поздним обедом и визитом в коммерческую организацию особой специализации, чтобы «перекредитоваться», возвращая свою залоговую собственность.

Обыденно поворачивая из подъезда направо, молодой человек двинул со двора на центральную улицу посёлка. Название для дороги так и не придумали, но она неуклонно вела к «площади скорби», разрезая поселение пополам и заканчиваясь на выезде к федеральной трассе и в аппендиксе частного сектора «живых и мёртвых». Дом Вадика находился в районе под названием «спортивный», ввиду соседства с разрушенной футбольной коробкой, а самих жителей язвительно нарекали «спо́ртиками». Бессмысленный и беспощадный русский «нейминг». Посельчане любили клеймить почём зря, таким образом, разделяя человеческий поток на «своих и чужих», лишь бы не запутаться. В любом случае музыкант к спорту имел посредственное отношение, разве что его забегам от ломбарда и до точки сбыта наркотических средств мог позавидовать всякий олимпийский многоборец. Ныне Вадику становилось худо, а это означало, что пока он не употребит – ничего дельного не выйдет.

Шагая вдоль теплотрассы и размышляя о смысле чужого никчёмного бытия, музыкант довольно быстро очутился в центре. Обеденный перерыв скоропостижно закончился, а редкие прохожие торопились по важным делам, понуро опуская головы в отражения на осенних лужах. На площади, прямиком на брусчатке, стоял грузовичок с открытыми бортами, куда двое рабочих в серых комбинезонах на лямках грузили музыкальную аппаратуру. Мужчины «культурно» сетовали между собой, выказывая острое сожаление о тяжести негабаритных колонок, что участвовали в мероприятии часом ранее. Поодаль грустила женщина – организатор, что-то печатая в мобильном телефоне. Она нервно курила, случайно стряхивая пепел на синий жакет с острым воротом, и каждый раз вздрагивала, когда вибрация сообщений пронизывала её пальцы. Кто-то на другом конце мобильной сети грубо орал «капслоком», затрагивая профессиональные обязанности женщины, её внешность, родную мать и всех ближайших родственников. И ко всему прочему – уволил в одностороннем порядке, обрекая женщину с двумя детьми и аналогичным количеством кредитов на крайне увлекательное существование. Всё-таки включённый «кальянный рэп» на депутатском мероприятии, пусть и довольно абсурдном, не лучшее из возможных музыкальных решений. А все беды приключились из-за местного диджея, что попросту «кинул» женщину, так и не набравшись смелости ответить на множество звонков. Теперь она совершенно свободна во второй половине дня, как и в ближайшие месяцы, пока не найдёт себе новую трудовую повинность.

Вадик прошёл мимо, торопливо срезая метры пути по узким тропинкам, вытоптанные населением с великим усердием. Газоны и клумбы с саженцами нещадно эксплуатировались для совершения пеших прогулок, стоянок личного автотранспорта и прочих нужд, посему выглядели удручающе, заметно упрощая логистику передвижений внутри посёлка. Обойдя главный административный пятак, где располагались банк, почта и сельпо, парень нырнул в дворовое пространство, прилегающее к зданию пятиэтажного дома. Там в глубине лестничных ступенек, ведущих в подвал, скрывалась неприметная железная дверца, огороженная бетонными блоками и козырьком из профнастила. И каждый в посёлке прекрасно знал, что находилось внутри, а народная тропа из наркоманов и ловцов перманентной удачи не зарастала, больше походя на автобан между китайскими провинциями. Здесь всегда собирались большие очереди из страждущих, а драки за право первым войти в подземелье являлись обыденным делом, неспособным кого-то сильно удивить. Но сегодня проход в запретное логово оказался свободным, что не могло не порадовать молодого человека. Музыкант спустился по ступенькам, подошёл к двери вплотную и несколько раз ударил носком берца, сотрясая металлические петли. Буквально сразу послышался знакомый голос:

- Пароль?

- Да открывай уже, холодно. – парень хорошенько озяб.

- Без пароля не пущу, сам знаешь.

- Ладно, ладно. Пароль – «музыкант», давай шевелись, конспиратор х*ев.

Двойной поворот ключа отворил неприступную дверь, приглашая Вадика войти внутрь полумрака подвального помещения, пока лысоватый мужчина «довольничал» остатками почерневших зубов в количестве двенадцати с половиной штук.

В подвальном коридоре никогда не работало освещение, так что какое-то время требовалось идти вслепую, щупая рукой влажную от сырости стену. Из-за этого под ногтями собиралась слизь из плесени, грибка и зелёной тины, а так как сюда ходили ежедневно и по нескольку раз за сутки, то подвальная гниль въедалась в кожу намертво, обличая горемык из общей людской массы. Но гости душных казематов особо и не скрывали характерные отметины, ведь всякому известен их недуг, а чувства морали и стыда они дружным образом растеряли ещё задолго до открытия заведения. Так что, превозмогая тремор конечностей и чрезмерную потливость, визитёры двигались вглубь к заветному помещению, что в метрах девяти от железной двери. Там и находилась святыня их нескончаемого паломничества.

Отворяя ещё одну дверь, но уже без замка и тщедушного сторожа, молодой человек проник в просторный прямоугольный зал с приглушённым светом, отдающим фиолетовым оттенком. По всему периметру помещения, плотно прижимаясь к стенам, стояли школьные парты с компьютерными мониторами, зазывая посетителей яркими вспышками «фриспинов» и бонусных линий, отзываясь довольно въедливыми в мозг мелодиями. В лучших традициях консолей «денди» и шестнадцатибитной «сеги». Задорные клубнички, мартышки с бананами и игральные кости пиратов, сулившие баснословные выигрыши, только садись за стол и пополни игровой баланс своими кровными – идеальное место лудомана. В центре комнаты находились два больших дивана, развёрнутые к противоположным стенам с плазменными панелями, сутками транслирующие каналы «евроспорта». Футбол, теннис, синхронное плавание, женская борьба в грязи и весёлые старты в картофельных мешках – любое соревнование, на результат которого можно сделать ставку по прогнозам от «проверенного букмекера». И обязательно выиграть миллионы денег, дабы купить себе новую машину и что-нибудь жене, ежели останется. Всех присутствующих в зале накачивали «димедрольным» пивом в разлив и палёной водочкой, дабы смыть последние страхи и увеличить процент неоправданных проигрышей. Доподлинно неизвестно, кому принадлежал игровой зал, но крышевался бизнес совершенно открыто и без всяких угрызений совести поселковой элитой. Лишь девочки – администраторы, превращавшие «налик» в игровую валюту, менялись с завидным постоянством, а всех прочих обитателей подвала знали поимённо и радужно встречали пошлым узорчатым ковров, стеленным на холодном бетоне.

«Будь как дома, путник, ведь спустя несколько часов своей жилплощади может более и не оказаться». Обыденная история для всех «игровых» и жуткая реальность для близких. А уж сколько скандалов повидали здешние стены, сколько браков разрушили поставленные на кон дарственные и кадастровые земельных участков – никто и не возьмётся сосчитать. Отчаявшиеся жёны буквально стояли в глухой обороне, осаждая металлическую дверь в день получки своих вторых половинок, дабы успеть сохранить семейный бюджет в целостности. И уж если в посёлке неожиданным образом терялись люди, то никто и не собирался обращаться в полицию или взывать к волонтёрам «ЛизаАле́рт», достаточно пройтись по вытоптанным тропинкам к казино, как «пропажа» обязательно находилась – пьяная и довольно печальная.

Вадик зарёкся испытывать судьбу в автоматах, памятуя о болезненных проигрышах. Он давно лишился своей ювелирки, часов и прочих ценностей статусного человека, а когда в игру пошло имущество жены, даренное музыкантом от избытка чувств, то продолжать испытывать судьбу больше не хотелось. Молодой человек и рад был не появляться здесь вовсе, но, чтобы «выкружить» быстрых денег на порцию наркотика, ему приходилось спускаться в подвальное помещение, полное любимых соблазнов. И пройти его целиком до двери смежной комнаты чуть меньших размеров. За кованными решётками располагались ломбард и отдел быстрых займов, по своей сути, организации одного профиля. Дверь никогда не открывалась в целях безопасности, а диалог и выдача ссуд производились через специальную «кормушку» – маленькое окошко, защищённое пластиной с откидным механизмом. Сюда сносилась всякая вещь, имевшая хоть мизерную стоимость, а выкупалась обратно уже с хорошей наценкой. Очень удобно, когда проигрался в слюни, а до заветного выигрыша не хватает пары сотен рублей. И нескольких вращений виртуальных слотов, настроенных таким образом, что твоей победой станет возвращение на поверхность хотя бы в штанах, а не сверкая голой задницей. Клиентоориентированность во всей православной красе.

Заведовал кассой мужичок преклонных лет в пенсне и с жиденькими усиками, торчащими кончиками к носу. Он всякий раз подозрительно щурил глубоко посаженные в череп глазки, оценивая очередную пробу золота или пару новых кроссовок, «ушедших» с прилавка модного бутика. В большинстве случаев имущество сдавалось на пару часов, пока особо азартные господа не расквитаются с долгами, но выходило и так, что вещи окончательно прощались с прежними владельцами, позже продаваясь за бесценок. Мужчина являлся весьма категоричным гражданином, не жалуя просроченные договорённости, посему и не шёл на попятную с нерадивыми должниками. Вадик был как раз из тех, кто забывал о своих обещаниях ровно сразу же, как получал хрустящие банкноты в руки. И жутко не любил мужчину, обвиняя его в своих бедах и обзывая за спиной «жадным татарином».

- Приветствую тебя, Марат, как погода, здоровьице?

- Вашими молитвами только и жив, не иначе. – рутинно ответил мужчина, не отрываясь от толстой тетради приёма ценностей. За долгие годы работы в ломбардном бизнесе он прекрасно изучил повадки местных обитателей подвала, чувствуя подвох в каждой пущенной интонации. И отлично понимал, что скрывалось за заботливыми расспросами о его самочувствии. Вадик быстро сдался. Молодой человек не был настроен продолжать светскую беседу, ведь ему становилось хуже, а жажда употребления разгоралась внутри бешеным огнищем, потому музыкант вывалил свои мысли напрямую и без долгих прелюдий.

- Слушай, ситуация вышла скверная. Мне бы мобильник свой на пару часов забрать – очень нужно дозвониться до человечка. А вечером у меня халтурка в «голливуде», так что после работы верну в полном объёме. Деньги, телефон или всё сразу, как захочешь. Я не подставлю, ты же меня знаешь.

Казалось, татарин заранее и в точности угадал будущий спич, потому даже не выказал должного удивления, лишь с большим сожалением убрал ведомость в стол, впиваясь взглядом в собеседника.

- Знаю я твоих срочных человечков и тебя тоже очень хорошо знаю, Вадик, потому и откажу. Да и «ушёл» твой мобильник буквально только что, клиент пожелал приобрести за хорошую цену. А мне-то что, я свою часть договора выполнил – залог тебе дал, а ты не пришёл в назначенное время. Тобой назначенное, помнишь? Так что извиняй, я тебе не благотворительный фонд.

«Вот, Марат – каждой п*зде рад, как же ты осточертел, упырь». За годы меланхолии Вадик настолько расслабился, что полностью разучился запоминать простейшую информацию. И если бы только событийную, но нет – парень давно сдался в неспособности воспроизвести по памяти несколько цифр, идущих друг за другом. Адреса, пароли и даже время забывал ровно сразу же, как посмотрел, не говоря уже о такой непомерной сложности, как заучить мобильный номер. Так что «звонок другу» без записной книжки или с другого телефона виделся задачей невыполнимой, обречённой на всяческий провал. Поэтому, хоть и с долей досады, молодой человек сдержал внутренние противоречия, перейдя в ещё большую «умолительную» тональность.

- Ты же видишь, как меня крутит, мне очень нужно «поправиться». Скажи, кому продал телефон?

- Ты будто первый раз здесь. – оценщик пришёл в негодование. - Я никогда не выдаю своих клиентов, зачем мозги мне «делаешь»? Либо сдавай ценности, либо уходи прочь.

- У меня уже ничего не осталось – всё тебе снёс. Мало того что на мне преспокойно наживаешься, так ещё и последнее продаёшь.

- Не моя забота, я тебя наркотиками не пичкаю и не заставляю приходить сюда.

Тут уже у Вадика сдали нервы. Он ни в коем разе не мог признаться, даже самому себе, что являлся наркоманом. И постоянно закатывал истерики, ежели люди указывали ему на очевиднейший порок, разрушающий его личность. Музыкант выдумал, что с помощью допинга обязательно напишет великое произведение, а ежедневная утренняя ломка лишь мелкая «побочка» на пути к заветной цели. «На войне – все средства хороши одинаково. И в скором времени все те, кто в меня не верил, обязательно умоются горькими слезами, когда будут слушать мой дебютный альбом на повторе». Но пока эти славные деньки где-то за бескрайним горизонтом, Вадику следовало согласиться на все условия, дабы разжиться денежными знаками.

- Чёрт с тобой, забирай гитару, но знай, что ты меня очень сильно оскорбил. И когда я вернусь буквально через час, ты подавишься своими нравоучениями, выродок.

Музыкант нарочито елозил плечами, стягивая со спины гитарный чехол. Затем попытался просунуть его через отверстие в двери, но лишь пошаркал грифом по стенкам, не имея возможности передать гитару целиком. Марат спокойно наблюдал за истерикой молодого человека, не проявляя особого интереса, и вдумчиво прикидывал в уме стоимость товара. Наконец, татарин пришёл к какой-то готовой сумме, обхватил гриф рукой и произнёс, лязгая железными затворами.

- Гитару я, конечно, возьму, но за слова свои ты непременно ответишь. И здесь, и перед Всевышним, учти.

Дверь отворилась, и оценщик вышел за пределы комнаты, бережно вытаскивая гитару из окошка. Пока Марат возился с инструментом, Вадик за доли секунд смог рассмотреть интерьер, прежде скрывавшийся за плечами татарина. Небольшой письменный стол, заваленный долговыми отчётностями, стул, ящики с документацией прежних лет и огромный сейф, стоявший на самом видном месте. «Очень массивный, внутрь, наверное, запирают особо ценное имущество или деньги, что бесперебойно несут фартовые бедолаги. Интересно, сколько там? Точно миллион денег, а, быть может, и больше».

Марат приметил интерес музыканта в ценном ящике, быстро затворил за собой металлическую дверь и с должным укором принялся вносить данные в книгу учёта. Затем пристально рассмотрел гитару, изучая сколы и потёртости, а когда удостоверился в исправности инструмента, сунул бумагу на подпись, отсчитывая мятые купюры. Вадик не глядя махнул ручкой в графе, представляя, как будет щупать кипу вожделенных банкнот, а когда поднял глаза, опешил:

- «Пятиха́тка»? Да я тебя сейчас задушу.

Молодой человек кинулся с кулаками на решётку, нанося массированные удары и тряся металлические прутья с особым остервенением, пока помещение полностью не заполнилось противным громыханием. Азартный люд отпрянул от мониторов, с интересом наблюдая за разворачивающейся драмой, пока музыкант сыпал угрозы в адрес оценщика.

- Возвращай гитару обратно, мерзкая жадная дрянь.

- А уже всё, поздно хлебать боржоми. Вот графа, вот подпись твоя. Деньги получил? Получил! Так что проваливай, пока дров не наломал. – татарин пригрозил Вадику тревожной кнопкой, быстро усмиряя его гневный пыл, напоследок выкидывая из чехла увесистый булыжник, не имевший для Марата никакой ценности. Ничего не оставалось, как сглотнуть обиду и покинуть ломбард, грустно поскуливая над вырученной суммой – настолько несущественной, что не хватит даже на треть «чека», ни говоря уже о списании прошлого долга перед родным «барыгой».

Вадик рвал и метал, слоняясь по игорному залу и тщетно порываясь унять нарастающее раздражение. «Да как он посмел? Ничтожество, решил меня унизить у всех на виду своей беспросветной жадностью». Музыканта распирало от удушливого чувства ущемлённого достоинства, точнее, тех его эгоистичных помыслов, коим не суждено сбыться в данный период. А употребить, ой как хотелось. Но идти к «хранителю камней» без должной суммы на кармане – идиотично. Прошли те времена, когда заветная порция могла достаться по дружбе, теперь только за наличный расчёт и лично в руки. Потому музыкант печалился больше прежнего, что лишился вообще всего, а к заветной цели не продвинулся. «Где мне теперь его искать по всему посёлку, да ещё и без телефона и полной суммы?».

Молодой человек подбрасывал булыжник с ладони на ладонь, судорожно перебирая в голове идеи, способные привести его к стремительному обогащению. Его уже достаточно «кумарило», так что Вадик был способен на любую подлость, только заполучить своё. Музыкант мог в отчаянии запустить камнем в лоб молоденькой администраторше, если бы точно знал, что за её стойкой находится приличная сумма денежных банкнот. Или вырвать монитор из стены, выкрасть мобильник, утащить зарядку для «айкос» – любую ценную вещь, да вот только ломбард в посёлке один, а на кражу в соседнем помещении, оборудованном камерами видеонаблюдения, мог решиться только самый отчаянный герой. И молодой человек близился к фатальному состоянию. «Делать нечего, нужно выходить на поверхность и искать другие варианты».

Вадик двинул к выходу, раздражённо озираясь по сторонам, как вдруг заметил пустующий стул перед монитором в углу игрового зала. Быть может, при других обстоятельствах музыкант даже не обратил внимания на столь незначительный факт, но теперь в силу жёсткой необходимости в деньгах, молниеносно оценил обстановку. Пока Вадик безуспешно осаждал решётчатую дверь ломбарда, один из горемык, прожигавших получку, вышел на улицу по малой нужде, опрометчиво оставляя игровой автомат без должного контроля. На экране монитора сияли знакомые «видеослоты» – джунгли с пятью параллельными дисками с изображением фруктов и бонусов, нанесённых на игровые барабаны. Поверх картинки мигали разноцветные линии, превращавшиеся в причудливую паутину из выигрышных комбинаций, стоит только нажать кнопку вращения. Но то изображение кардинально отличалось от «видеоскрипта», показывающего механику игры и возможный джекпот из миллионов, сейчас слоты не вращались, а замерли в ожидании, приковывая внимание всякого опытного игрока. Пьянчуга бросил играть, более не способный рассчитывать на целостность мочевого пузыря, хотя виртуальный баланс ещё имел положительную статистику, что никоем образом делать нельзя.

Для всякого лудомана важна каждая примета, а совершить вращение последней ставкой и отыграться – вожделенный уровень мастерства. Ведь именно тогда раскрывается вся суть азарта и больного влечения к играм, некие эмоциональные качели, что уносят в сладостные грёзы лишь от одной мысли о выигрыше. Когда тебя стремительно кидает вниз на самое дно, а перед краем долговой пропасти резко подбрасывает вверх, даря возможность ещё немного ощутить тот пьянящий миг от лёгких денег. И если однажды почувствовал это, отыгрался при фатальном невезении или вовсе сорвал куш с одного лишь вращения, то более никогда не станешь свободным от игры, ты будешь нуждаться в тех эмоциях снова и снова. И то непреодолимое желание совершенно не сравнится с чувствами шестнадцатилетних девочек, обвиняющих мальчиков с экранов «тик-тока». Здесь действительно ломаются судьбы, а пара слёзных ночей с красными щеками, обсыпанными акне, точно не исправят ситуацию.

Вадик осторожно присел на чужой стул, боясь спугнуть витающую ауру джекпота. Всё оказалось в действительности так, как музыкант увидел издалека. Игровой баланс в плюсе, вращений достаточно, чтобы поднять кругленькую сумму, да ещё и возможность утроить вознаграждение одним лишь нажатием на кнопку, так как в последнем вращении выскочила связка бананов. «Ну точно, идиот, раз в такой момент ушёл, не иначе». Влажными пальцами молодой человек запустил вращение игровых слотов, тут же выхватывая жирный бонус по всем линиям и сотню «фриспинов». Спустя минуту снова победа, теперь вишенки на торте расположились в форме «давидовой звезды», а когда открылись три сундучка с золотом, Вадик довёл игровой баланс до тридцати тысяч рублей. «Боже, мне определённо фартит». Далее музыкант повысил ставку вращений до тысячи, умножил шанс миллионного джекпота и принялся ловить удачу по-крупному. Первое вращение, второе, третье – молодой человек постоянно выигрывал мелкие суммы по сто и триста пятьдесят, чего уже хватало с лихвой, но до заветного максимума оставались то два, то даже один бонусный манго. «Она рядом, я чувствую, вот та возможность отыграться за все годы унижений». Вадик, как водится, забыл о своих обещаниях завязать с игровыми автоматами, с головой окунаясь в заветные вращения. И ему правда везло, как никогда ранее – музыкант играл за чужим столом, распоряжался чужими деньгами и не собирался размениваться на меньшее. Наконец, молодой человек подня́л игровой баланс до восьмидесяти трёх тысяч рублей в полной уверенности, что поступает правильно.

- Ты чего здесь забыл, сучоныш?

За спиной молодого человека покачивалось тело, еле держась на ногах, но вместе с тем довольно-таки крупной комплекции. Мужчине давно требовалось прекратить пить, но, как бывает, лишнюю рюмку он опрокинул ещё с вечера прошлого дня. И проигрался вдрызг, не сумев вовремя остановиться. Всё что осталось за душой за полный месяц на заводе металлоконструкций – початая бутылка водки и виртуальный баланс в игровом автомате, что непременно близился к нулю, пока Вадик не заприметил пустующий столик. И по мнению мужчины, прямо сейчас его хотят лишить последнего.

- Отвянь, алкаш, мне прёт по-крупному. Иди посиди, водку покушай, пока за столом работает «папочка». Выигрыш разобьём о колено, не «подсы́кивай».

Вадик не отлипал от экрана, отвечая крайне пренебрежительно, ведь прямо сейчас ему выпал новый бонус. И если музыкант угадает нужный цвет игральной карты, то удвоит сумму выигрыша, приближаясь к трёхзначному числу. И получит возможность побороться за джекпот. Посему вся зрительная концентрация направилась на изучение рисунка карточной рубашки, надеясь отыскать отличительные черты пико́вой десятки. На что мужчина не давал своего согласия.

- А ну, сходил в еб*ня отсюда, здесь мой столик.

Мужчина попытался схватить Вадика за плечо, но ожидаемо промахнулся, неловко черпая воздух пухлой рукой. Его хорошенько штормило, как тряпичного «аэромена» у входа в супермаркет, ломая пополам и извивая в причудливые формы. Будь он трезвее, мужчина мог крепко взять Вадика за голову, приподнять от пола и одним взмахом размазать о стену. Сейчас же он хоть и продолжал оставаться весьма грозным оппонентом, всё же виделся безобидней маленького ребёнка из школьной столовой – а у детей принято отбирать свои игрушки. Мужчина потянулся за компьютерной мышью, задевая бесконтрольным телом всё в округе.

- Ты что совсем тупой? Я же сказал тебе прогуляться.

Вадик отмахнулся от назойливого мужичка, с силой толкая его в грудь. Тот неуклюже попятился и с высоты своего двухметрового роста тяжело повалился на пол. Ударившись затылком, он по инерции попытался подняться, но лишь недоумённо пучил стеклянные глазки по сторонам. И замычал, не в силах членораздельно оформить выступившую обиду.

- Иди выпей, бедолага. – музыкант бросил на пол мятый «архангельск», добытый у Марата в обмен на любимую гитару. Больше ничего не являлось ценным, лишь кодированные комбинации из цифр с мультяшными картинками оставались главной заботой. Пока Вадик возился с пьяным мужичком, он сделал несколько неверных решений, проигрывая тысяч двадцать, но всё ещё оставался в большой игре. Музыканту никоем образом нельзя уйти, не забрав своё по праву. «Я достоин вынести джекпот в полном объёме, и никто меня не остановит. Попросту не смеют мне помешать. Я обязательно добьюсь своего, мне лишь требуется чуточку везения. Всего-то опять поймать финальный бонус и пять раз отгадать цвет игральной карты». Вадик повысил уровень ставки до пяти тысяч за вращение.

В игровых залах каждый сам за себя. Потому никто из присутствующих не ринулся помогать человеку, распластавшемуся на ковре в полной бессознательности. Он так бы и оставался в горизонтальном положении, давясь слюнями, но горький вкус несправедливости толкал его разобраться с обидчиком по-мужски, ну и принятая с лихвою водочка, естественно. Горячительная жидкость весьма коварна в своём проявлении на организм – либо забирает все силы без остатка, либо награждает абсолютным бессмертием. Мужчина как раз находился в пограничном состоянии между двух стихий, медленно поднимаясь на ноги, пока музыкант с катастрофической скоростью проигрывал виртуальные суммы, упустив ту самую эфемерную удачу. Нет, Вадик ещё выигрывал какие-то мелкие суммы, но их не хватало даже на покрытие ставки следующего вращения, так что денежный баланс скоротечно терял свой вес и уменьшался. «Вот сучья морда, сбил мне весь алгоритм. Ну, давай уже, дай мне хоть что-нибудь».

Музыкант в отчаянии дубасил игровой монитор ладошкой, призывая фортуну вернуться и отсыпать щедрых барышей, но тщетно. Наконец, ему пришлось снизить ставку до минимальных ста рублей, как происходило в начале игры, когда он только сел за стол, и апатично наблюдать, как «тает лёд» игровой валюты. Спустя минуту у Вадика оставалось лишь одно вращение, без права каким-то образом повлиять на свою судьбу. А сзади надвигался суровый мужичок с тупым взглядом на пропитой физиономии, полный решимостью поквитаться с обидчиком. Нашла коса на камень, Вадик зажмурился до бордовых ушей, кликая кнопкой мыши. Мелодия крутящихся барабанов вонзилась в ушные раковины, раздражая обилием пищащих тонов, просуществовала так несколько секунд и сникла, так и не превращаясь в призовую аккредитацию. «По всем линиям мимо, я всё опять проиграл, полностью. Вот же бл*дский рот». Как раз тогда молодой человек ощутил тяжесть пьяного тела на своих плечах, сгибаясь под его напором.

- Да что с тобой не так? Отъ*бись от меня, отколоти́сь.

Вадик схватил булыжник, лежавший на столе, и, что есть мо́чи, вдарил мужичку по черепу. Мужик обхватил голову руками и какое-то время простоял неподвижно, но сделав шаг назад, мгновенно повалился без чувств – из раны брызнула порция густой кровавой жижи. Огромный бугай не совладал с ударом, расколовшим лобную долю пополам как зрелый ташкентский арбуз, валясь на узорчатом ковре под равнодушные сопения лудоманов игрового зала, что сожалели лишь о том, как некстати выскочила пара девяток против идеального покерного каре.

Вадик безучастно стоял во дворе чужого дома, наматывая на желваки морозную стыль осеннего дня. Музыканта сильно трясло и мутило, болезненно скручивая желудок в каждой новой сигаретной тяге. Отчаяние буквально пульсировало в жилах, не давая молодому человеку соприкоснуться с реальностью происходящего, так и не отпечатавшись в туманном сознании. «Зачем отвлёк меня? Почему полез драться? Из-за него я сделал неверный ход, упустив удачу». Ещё будучи за столом игрового зала и в полном плюсе, музыкант вожделенно тратил будущий выигрыш. Он представлял, как мерзкий Марат с присущей ему сволочностью будет обналичивать миллионный джекпот, а менее удачливые обитатели подвала возьмутся рукоплескать герою, ведь Вадик осуществит их общую давнюю мечту. И наконец, сможет заткнуть рты жене, тёще и всем прочим, кто годами насмехался над нерадивым музыкантиком. Вадик снимет самую пафосную студию, наймёт лучшего «саунд-продюсера» и взлетит на вершину альбомных чартов. «Стриминги будут сосать, как и весь музыкальный рынок, нежно пощупывая мою мошонку».

И всё так прекрасно складывалось, пока не появился тот пьянчуга с ущемлённым достоинством, что не смог стерпеть обиды. Вот и молодой человек не сумел да уложил врага на лопатки одним лишь ударом камня, взятым ненароком с пола собственной квартиры. Вадик остался вообще без ничего – в полном одиночестве, без средств на существование и с трясущимися руками в «кумарной» ломке, не способный раздобыть себе спасительную дозу. И кажется, лишь упущенная возможность поквитаться с населением родного посёлка более всего беспокоило музыканта.

На противоположной стороне двора рядом с крайним подъездом, выходящим на мусорный контейнер, припарковался автомобиль. Хромированные турбины выдавливали густой шлейф газообразований, обволакивая дымом задние светодиодные «стопари». Музыкальный «сабвуфер» истошно вопил низкими частотами, потряхивая чёрный спойлер в такт пацанских треков о маме и горестной зоне. Спустя время из подъезда выпорхнула девчушка лет восемнадцати в джинсовке и с пучком золотистых волос, торчавших наружу сквозь спортивную бейсболку. Она деловито прыгнула на пассажирское сидение, и машина дерзко рванула вперёд, удаляясь на несколько десятков метров в сторону пустыря – прочь от любопытных глаз, а музыкант на полусогнутых последовал за автомобилем, прячась за редкими саженцами дуба. Оказавшись в уединённом месте, чёрный «субарик» остановился, и вскоре ритмично закачался на пружинах комбинированной пневматической подвески. Через минуты три движения так же резко закончились, а из открытой двери высунулась девочка – теперь в розовом бомбере и слегка потрёпанная, смачно плюясь на жухлые травяные стебли. Затем она прополоскала рот водой из бутылки, вновь выплюнула содержимое и скрылась в салоне автомобиля, громко хлопая тяжёлой дверью. «Какая хорошая и ответственная девочка. Мне нужно поговорить с водителем».

Крадясь с «подветренной стороны» – так, чтобы заранее не попасть в зеркала заднего вида, молодой человек добрался до «субарика» и затаился, прижимаясь к мокрому от конденсата бамперу. Музыка играла на среднем уровне громкости, так что до Вадика доносились обрывки звонкого девичьего смеха и краткие возгласы мужчины, что рассказывал очередные увлекательные истории. Через тонированные стёкла не виделось ничего, кроме отражения скучного серого неба с полосками когтистых туч, ползущих за линию горизонта, но в салоне явно находилось два человека – ну максимум трое, ежели все они весьма прогрессивны и свободны от укорительных нравов. Вадику не до осуждений чьих-то личных предпочтений, ему вполне конкретно требовалась скорейшая помощь. И водитель чёрного седана чудесно знал, как выручить старого приятеля.

Молодой человек ещё раз воровато огляделся, дабы удостовериться в полной скрытности манёвра, и подкрался со стороны передней пассажирской двери. Затем музыкант резко выпрямился и немедля забарабанил по тонированному стеклу фалангами пальцев. Из салона послышался испуганный женский возглас, глухая возня, и звуки смолкли, будто рот крепко зажали ладонью.

- Мне нужна помощь, открой дверь, прошу.

Вадик дёрнул пластиковую ручку, ощущая, как в то же мгновение сработала автоматика, блокируя замки. Тогда музыкант попытался открыть заднюю дверь, но и та оказалась заперта. Бросая всякую осторожность, молодой человек обогнул машину со стороны жилого дома, где его могли прекрасно рассмотреть через кухонные окна, и принялся орать, бешено стуча ладонями по стеклу и корпусу автомобиля.

- Не будь мудаком, мне плохо, и только ты можешь помочь. Что за игры? Открывай, ну, поговори со мной.

«Субарик» мощно взвыл четырьмя цилиндрами, срываясь с места и чуть не сбивая молодого человека, швыряя в лицо куски грязи и струи ядовитых газообразований. Скользя по влажной земле, автомобиль скрылся из поля зрения, оставляя музыканта валяться в «кумарном одиночестве» – лицом к лицу с надвигающимся страхом за свою судьбу. Та блуждающая мысль, что тщательно покоилась в глубинах сознания, наконец, объяла больную голову, выдавливая все прочие рассуждения. «Я вновь убил человека. И теперь меня точно упекут за решётку».

Двое молодых людей стояли напротив друг друга, нервозно осматривая просторы комнаты, залитую светом лунной призмы сквозь единственное мансардное окно. Один из парней натянул спортивные штаны на голый зад, пока второй продолжал сжимать рукоять охотничьего ножа, выпачканного свежей кровью. Оба – соучастники одного жуткого преступления, каждый в полной мере виновный в гибели человеческой души. И как только случайный свидетель поднимется по лестнице на второй этаж, то всё закончится. Не будут важны их помыслы и доводы, степень вины и признательные показания, что обязательно с лихвой потопят дружеские узы. Теперь их разделяет бездыханное девичье тело, смиренно павшее в ноги, и никогда более не ощутит приятную прохладу летнего вечера. По воле глупого случая оказавшись между двух парней, лишивших её самого главного – жизни полной любви. Молодой человек выронил нож на дощатый паркет.

- Что же мы наделали. – он схватился за лицо, пачкая щёки кровавой гуашью.

- Друг, у тебя по русскому языку совсем плохо в школе было. Местоимения не доучил, вот и допускаешь ошибки, казалось, в простых вещах. Не мы, а исключительно ты, ведь так?

Парень испуганно взглянул в лицо собеседника, полное нахальной улыбочки. Ему казалось диким взять всю вину на себя, а от той наглости, с какой близкий товарищ обвинял друга, туманилось сознание. Он точно желал другого, когда схватился за нож, а тот неловкий тычок остриём предназначался исключительно другу, что вовремя прикрылся девичьим телом. И теперь факты складывались в единую картину таким образом, что убийца тот, чьи отпечатки на рукояти, а вовсе не насильник, что скрытно зашёл в комнату следом за девушкой.

- Я расскажу, что на самом деле здесь происходило, меня оправдают.

- Конечно, обязательно, ещё и медалькой наградят за заслуги перед отечеством. Вот только чего добьёшься своими рассказами? Срока «отсыпят» больше положенного за группу лиц и сгноят в «тюряжке», а там для нас уготован очень тёплый приём.

- Мне нечего терять, я за справедливость. – фраза слышалась также неуверенно, как все прочие исповеди наркоманов, рассуждающих о мгновенном отказе от зелья, стоит только захотеть. Насильник чувствовал слабость своего товарища, ощущал его страх и прекрасно знал, что в таких случаях делать. Посему он небрежно переступил мёртвое тело, крепко схватил парня за голову и по-братски произнёс, взывая к самым низменным желаниям – любой ценой сохранить свою привычную жизнь.

- Кому она нужна-то, справедливость? Всё, что ты наделал, назад не обратишь. Посмотри внимательно, на неё посмотри. – друг отвесил жирного леща по щеке, заставляя парня вернуться из иллюзий праведности к незавидной реальности. - Она уже дохлая, ей не помочь, а вот мы с тобой пока ещё живы. И стоит нам хорошенько подумать, как спасти свои шкуры. Я тебя не сдам и никогда не брошу, веришь мне?

- Верю.

- Вот и хорошо, вот и молодец. А ты когда-нибудь расскажешь правду о том, что здесь произошло?

Молодой человек на мгновение осёкся, за что получил ещё одну оплеуху, выступившую на щеке багровыми волдырями. Он совершенно ничего не понимал, полностью подчиняясь более зрелому и изворотливому другу, что толкал на сокрытие преступления. И не мог больше противиться дерзким доводам, складывающимся довольно цельно.

- Обещаю, я ни слова не скажу, только придумай, как нам выбраться.

- Правильное решение, теперь аккуратно запри дверь на ключ и больше ничего не трогай, пока я говорю по телефону. И вытри сопли, поэт, будет тебе воля сладкая.

Вадик поднялся с осенней земли, исполненный человеческим сожалением по своей судьбе. Болезненный, нищий, одинокий – вот к чему он так разрушительно стремился, окутанный чарами творческих надежд, бесконечно веруя в собственную уникальность. Но молодой человек не тосковал по семье или верным друзьям, кто обязательно придёт на выручку в тяжёлый момент жизни, а не умчится прочь с юной девицей. Нет, он вновь горевал лишь потому, что не удалось выпросить заветную порцию корма, способного залатать дырки в сознании. И беспокоился за свою свободу, ведь совсем скоро о происшествии в игровом зале донесут куда следует. «За мной придут, совершенно точно сегодня мой последний день на свободе. А чтобы стало, если я осмелился зайти внутрь решётки?».

Дерзкая мысль вонзилась острыми гранями, будоража жажду личной наживы. Молодому человеку нестерпимо желалось завладеть богатством ломбарда, скрытым в прочном коробе сейфа с банкнотами – влажными от горестных слёз людей, проигравших их в дурмане азарта. И нет, Вадик не представлял себя героем, способным отнять деньги у богатых и вернуть бедным, он требовал полного и беспрекословного возмездия личных активов. Лишь потому, что искренне верил в законность своих посягательств. «Я им принёс выручки по меньшей мере на целых три таких сейфа, неужели я не достоин забрать хотя бы часть?». Весьма глупый довод, не имевший рационального зерна. Вадик всем сердцем полагал, что следует попытать удачу именно сейчас, либо горько сожалеть все оставшиеся дни, так и не испытав личный запас прочности. «Всё равно «присяду», лучше с крупной суммой и «поправленным» здоровьем. Хотя бы один раз в жизни не думать, сколько стоит та или иная вещь, и погудеть по полной». – будничные рассуждения законченного наркомана. Музыканту больше нечего терять, он вправе пойти до конца, чтобы обрести смирение.

На сборы потребовалось минут семь, пока молодой человек брёл с пустыря к игровому залу, натягивая на брови чёрную шапку с бубоном. Музыкант вооружился металлическим прутом, выломанным из брошенной кровати со ржавыми пружинами, и изрядно осмелел, представляя, как будет махать железякой подобно рыцарю с шипованной булавой. Никто не утаится от его возмездия, уж лучше вовсе не вставать на пути. Так, по крайней мере, дееспособным останешься. Вадика обязательно узна́ют по худосочному телу и походке, но то обстоятельство не страшило музыканта, им двигало нестерпимое желание ворваться в помещение, забрать деньги из кассы и успеть хорошенько их потратить. А после он подробно поделится всеми знаниями о былых историях и нынешних обстоятельствах, что основательно наведут шороху в размеренной поселковой жизни. «Всякий виновный не останется чистеньким. Уж это я тебе гарантирую, дружок».

Вадик сдавил «аргумент» в левой руке, насупился, дабы казаться непомерно суровым, и выскочил из-за угла дома, где располагался вход в подвальное помещение. Но прямо стразу поскользнулся от неожиданности, падая в лужу и роняя своё смертельное оружие. Затем музыкант впопыхах перевернулся со спины на брюхо, и, буксуя коленями и загребая землю руками, старательно ретировался с места запланированного ограбления. Перед самим входом в игровой зал стоял полицейский бобик с включёнными маяками, раскрашивая осеннюю серость красно-синими бликами, пока из автомобиля лениво выползали юные сержантики, расправляя непослушную ткань форменной спецодежды. «Они пришли за мной, всё кончено».

Бежать одинокому человеку совершенно некуда. В том и есть очевиднейший минус быть в заточении собственных иллюзий, полагая, что всегда справишься с проблемами самостоятельно – нет, так не выйдет, жизнь обязательно подкинет парочку наглядных примеров. Вадик хоть и утверждал обратное, харкая в распростёртые объятия, но ежедневно зависел от веществ, барыг, жадного Марата, директора «голливуда», дружка Коли, тёщи и всех прочих, кто способен одолжить незначительную сумму. И даже не скупился позвонить любимой жене, что давно живёт отдельно, всё же продолжая оставаться самой лучшей женщиной в его жизни. «У нас вре́менные трудности, всё образуется, ведь мы же семья, значит, своих не бросаем». О ценностях семейных уз музыкант вспоминал лишь после длительных марафонов, в случаях острой потребности в деньгах или когда молодому человеку особенно «плохе́ло», а взрослый мир не делился благами, каких Вадик заслуживал в избытке. Тогда жене следовало выслушивать жалобы и обиды на всякого, кто вдруг посмотрел косо, обделяя музыканта должной заботой. Ну и всячески верить, что половозрелый мужчина когда-нибудь возьмётся за голову, утрёт слёзы и простится с наивными мечтами о славе. Как оказалось – лучше разъехаться, чем пробовать переделать человека, не желавшего и слышать о собственных заблуждениях. Таким вот нежданными звонками Вадик напоминал людям о своём существовании, когда особо припрёт. Он с радостью сейчас бы поступил ровно так же, листая записную книгу телефона и моля о помощи, да вот кто-то более удачливый выкупил его мобильник из ломбарда, обрекая музыканта на суетливые поиски безопасного закутка, где он сможет придумать, как обзавестись любимыми «лакомствами». И одно сохранное местечко действительно существовало.

Мелкими перебежками Вадик пересёк главную улицу посёлка, попутно сохраняя статус инкогнито в канавах и скрываясь в тени голых палисадников. Молодой человек уже находился на той стороне, где располагался отдел полиции, на что сильнейшим образом потел, вздрагивая в каждом непроизвольном шорохе, всё же продолжая двигаться к тайному месту. К слову, событийность в посёлке никоим образом не поменялась после инцидента в игровом зале, местные потихоньку ожидали приближения пятничного вечера, нехотя прогуливаясь вдоль домов и «чирикая» последние сплетни. В парковочной зоне отдела полиции чинился автотранспорт, курились сигареты и пинались х*и ответственными сотрудниками арестной власти, в общем, всё шло своим привычным чередом. Вдоволь измазавшись в грязи, музыкант таки пробрался на территорию соседствующего гаражного кооператива – бывшего колхоза имени великого Ильича.

Под ногами приятно зашуршала щебёнка, старательно отсыпанная дружными учредителями взамен дорожного полотна, а из-за поворота выглядывали осиротевшие бетонные сваи, стараясь кончиками арматуры проткнуть небесное полотно. Складские помещения, зерновые хранилища, специализированные ангары для уборочной сельскохозяйственной техники, два больших коровника, лесопилка, хоздвор и сооружения поменьше, от которых остался лишь потрескавшийся фундамент. Развалины эпохи, где ныне детвора играла в догонялки, бегая по самым верхушкам уцелевших конструкций. Здесь и располагалась заброшенная котельная, куда так отчаянно направлялся испуганный музыкант.

Через дырчатую дверь молодой человек проник в помещение. Внутри хозяйничал промозглый ветер, гоняя по углам макулатурный мусор, кирпичные стены лишились былой отделки, впитав краску подтёкших граффити, а через разрушенный потолок установился «комфортный» климат-контроль, дублируя погодные метеоусловия снаружи. В центре зала ютилась груда камней, выложенная полукругом, где жгли валежник и строительные леса, оставшиеся в избытке после демонтажа чугунных котлов. И несколько импровизированных лавочек на бетонном полу, сколоченных из кусков фанеры. А с другой стороны камина находилось спальное место – потрёпанный туристический мешок бледно-розового цвета с синтепоном и стопка мозаичных пледов, стасканных сюда в большом количестве. Всякому месту возможно придать уюта, стоит только постараться.

Молодой человек поморщился – он совершенно вымок и замёрз, пока пробирался через окопы личной свободы. Да ещё и по всему телу выступила нестерпимая абстиненция, к чему музыкант совсем не готовился. До сегодняшнего дня Вадик всеми правдами исправно получал желаемые блага, но, видимо, неудавшимся самоубийством хорошенько разгневал высшие силы. Музыкант так рьяно любил себя, с такой тёплой заботой удовлетворял самые низменные потребности, что с трудом верилось в его искреннее желание проститься с жизнью. Быть может, лишь подгадить всем остальным, так и не решаясь высказаться лично. Теперь Вадик лишился всего, загнан в холодные трущобы и без единой идеи, как выбраться из сложившихся обстоятельств. «Каким образом мне раздобыть щепотку денег?».

Пальцами, белёнными судорогой, молодой человек чиркнул по барабану зажигалки. Спустя несколько неудачных попыток, когда из сопла вырывались лишь фонтаны бесполезных искр, музыкант смог воспламенить потоки сжиженного бутана, поднося открытый огонь к мятой газетной вырезке. Стихийный камин неохотно разгорался, расползаясь огненными струйками по сухим деревяшкам. Постепенно валежник полностью схватился огнём, мелодично щёлкая угольным трещинками между древесными волокнами, награждая музыканта жарким акустическим гулом. Вадик залез в спальный мешок, укутался стопкой одеял и, повернувшись набок – спиной поближе к костру, провалился в беспорядочный сон. Он смертельно вымотался, не имея представления, чего ему делать дальше.

Договорились поступить следующим образом. Тот, что худощав и бесконечно суетлив от испытанного шока, должен обхватить девушку со спины, прижимая тело к груди, а напарник возьмётся за пятки разноцветных кед, приподнимая желейные ноги на уровень пояса. И мелкими шажками донести тело до кровати, стараясь не наделать шуму. Бросив бездыханную девочку к стенке, как шмат мяса на противень, они отвернут её голову, дабы со стороны выглядело, будто она крепко уснула, надышавшись густым летним воздухом. Затем подельники сядут рядом, буднично переговариваясь о дальнейших планах.

- И что будем делать дальше? – в глазах парня продолжал искриться страх.

- Я буду ждать тебя здесь, пока ты приведёшь его в комнату.

- Кого?

- Мало́го. Но сначала, накормишь сладенькой «пудрой». Только сам не «хапа́й», там концентрат.

Сообщник достал из кармана прозрачный «зиплок» с мутноватым порошком, держа его между пальцами, как ёлочную игрушку. Затем он приподнял брови, удивляясь нерешительности своего подельника, настоятельно протягивая наркотик. Парень опешил.

- Я не смогу, он мне, как младший брат, с детства знаю.

- Не могу, не буду. Послушай сюда, нюня, мы должны выполнить все указания в точности, как сказали, иначе станет только хуже. Ты хотел пырнуть меня, а «забаранил» её. «Щит хэппенс», ёптэ, но ты – убийца, как бы тебе ни желалось другого. И что ты теперь поставишь на кон? Свою жизнь или жизнь глупого мальчишки?

Будь парень смелее, он точно принял бы верное решение. И заключалось оно в том, чтобы никогда и ни при каких условиях не иметь ничего общего со своим давним товарищем. Но друзей не выбирают, они достаются улицей, судьбой и степенью внимаемого наказания. Посему парень довольно плотно угодил в зависимость от своего «абьюза», растеряв умение противиться его доминантной натуре. Парень страшился его гнева, робел до чёртиков, а после тумаков и угроз физической расправой и вовсе цепенел, находясь в прострации. Ему легче согласиться, чем спорить по каждому случаю, а когда наступал критический момент, мозг выбирал проторённую дорожку подчинения, обрекая безвольную душу на жуткие терзания в будущем. Но именно сейчас доводы приятеля казались исключительно верными, заглушая всякую известную мораль. «Я не хочу в тюрьму».

Парень не нашёл в себе сил, чтобы ответить другу отказом, забирая пакетик с отравой. Он тихонько закрыл за собой дверь, спустился по лестнице вниз и вышел во двор, где вовсю гудела вечеринка. Студенты беззаботно веселились, танцевали и обнимались, не выпуская из рук картонных стаканчиков, «запринтованных» матерными фразочками. Всеобщая радость и эмпатия к ближнему, что колдовал над особым коктейлем в глубокой миске, помешивая жидкость огромной поварёшкой, как заправская повариха студенческой столовой. Хозяин коттеджа, где происходила вакханалия выходного дня, стоял за диджейским пультом, руководя общей музыкальной атмосферой. К нему и подошёл парень, натягивая нервную улыбочку.

- Ну, как ты, всё путём?

- Вечер – пушка. Спасибо, что остался с нами. Батя точно не разрешил бы мне одному всё провернуть. А так, считай под контролем, он тебе доверяет.

- Да не вопрос, обращайся. Мне тоже иногда полезно тряхнуть костями, да и не только мне одному.

Парень указал рукой в сторону беседки, где обжимались девицы, жадно поедая друг дружку в поцелуе. Они громко хохотали, что-то поочерёдно крича в золотые серьги, и еле балансировали на тонких шпильках, чтобы не завалиться на газон.

- Смотри, что творят, чертовки. Ещё и на глазах у законного мужа. – парни рассмеялись, дружественно потрепав друг друга за плечи. Затем выступила неловкая пауза, в течение которой диджей обновил музыкальный плейлист, заводя новый виток диалога.

- Ты сыграешь нам что-нибудь?

- Хм, я как-то не планировал, да и изрядно пьян уже, боюсь по струнам промахнуться.

- Ну, пожалуйста, я «своей» обещал, она очень любит такую движуху. Ну знаешь, песни у костра, звёздное небо, романтика. У нас сегодня первая совместная ночь, сам же был молодым, должен понимать. Ну, так что, не откажешь, а?

- Ладно, уговорил, будет тебе ба́рдовские встречи, но сначала мы с тобой ненадолго отлучимся. У меня для тебя имеется подарок – то, что ты так давно желал.

Выспаться не удалось. Вадик постоянно вздрагивал, просыпаясь от собственного крика и путаясь в рваных галлюцинациях. Тело знобило до такой степени, что нижняя челюсть норовила выскочить наружу, поскрипывая слегка подгнившими зубами, лишёнными достаточного объёма кальция. Организм больше не мог выносить ломку, туманя рассудок молодого человека. Музыкант собственноручно хоронил себя в могиле, ежедневно засыпая яму увесистыми комьями слипшейся глины. И остановиться не мог, и выбраться на поверхность не удавалось, потому довольно апатичное положение усугублялось с каждым новым часом.

Опираясь на локти, молодой человек осмотрелся, вслушиваясь в глухую тишину «заброшки». Со стороны электрощитовой доносились шаги и нервное бормотание, как будто тот, кому в разрушенной котельной жить привычней, вовсе не рад гостю, занявшему единственную постель. В свете прогорающего костра тень владельца люксовых апартаментов причудливо скакала по кирпичной стенке, напитываясь объёмом и величественно приближаясь. И перед Вадиком возник взрослый мужчина в потёртой куртке и поношенных джинсах с модными дырами на коленях. Из-под вязаной шапки вырывались тонкие пряди слегка засеребрившихся волос, отросших чуть больше положенного, а серость кожи и обрюзгшее лицо намекали на асоциальный образ жизни. Довольно долгий, чтобы переживать по поводу внешности и тому, как произвести благоприятное впечатление при первой встрече. Мужчина был угрюм и, казалось, даже не посмотрел в сторону музыканта, проходя мимо и недовольно заявляя:

- Чего здесь разлёгся, мерзость, будто мест других нет. Ещё и дрова все попалил, таскать будет, кто потом?

Не дожидаясь ответа, мужчина бросил несколько стопок картона, взятых около почтового отделения, и направился в подсобку. Спустя минуту и бранную громкую возню, он вернулся с охапкой дров, зажатых промеж худых рук. Бросая их на пол, мужчина приказал:

- Разложи, как было. Обнови костёр и проваливай.

Вадик покорно схватил ветки, обломки досок и строительный мусор, украдкой поглядывая на мужчину. «Как же ты постарел». В сердце музыканта что-то кольнуло, будто молодой человек ещё способен испытывать сострадание, но тот миг был настолько никчёмным, что не отпечатался в совести. Молодой человек обратился к мужчине, по новой разжигая тлеющий костёр.

- Выпить есть?

Мужчина, казалось, даже не удивился вопросу, потому довольно скупо ответил, вновь удаляясь в глубину трущобы.

- Есть, да не по твою честь.

Вадик насупился, потирая плечи и выставляя ладони в языки открытого огня. Он был уверен в отказе, но не мог не поинтересоваться, ведь за спрос – не бьют вроде. А если и отчаянно мутузят, то по основательному поводу да за весомые грехи, потому молодой человек продолжил испытать призрачную надежду.

- Денег займёшь? Мне очень надо.

Мужчина равнодушно прошёл мимо, даже не повернув головы, но довольно хлёстко высказался, не подбирая слов.

- А ты на гитарке побренчи, может, чего в шапку и накидают.

- Ты же знаешь, что я клянчу милостыню – это выше моего достоинства.

- Достоинства? Не смеши меня. Мы оба знаем, что в тебе нет ничего человеческого. Ты родную мать продашь, даже не зевнув.

- Не говори так. – обиженно воскликнул музыкант.

- А ты меня не учи. И мозги мне не лечи, деятель, иди уже с Богом, пока ментов не вызвал.

Вадику нечем крыть озвученные доводы, да и его жалостливые мольбы не приведут ни к чему положительному, пока мужчина находился в скверном расположении духа, впрочем, как и в любой последующий день. Всеобщая угрюмость поселкового люда прочно отпечаталась в душе бродяги, и жить ему так совершенно комфортно. Потому молодой человек расстроенно побрёл к выходу, гоняя в голове воспоминания о прошлой жизни – другой, настоящей, без грязи и абсурда, не находя правильных слов, чтобы вразумить сурового старца. Да и не особо желал, по большому счёту. Всё же напоследок Вадик обронил фразу, быть может, самую последнюю, что могла хоть как-то ему помочь.

- Дай позвонить, батя?

- Ты мне тут не «батькай». Иди и не возвращайся.

Сказано – сделано. Музыкант уныло брёл к центру посёлка, разгоняя в бредовой голове волны депрессивного состояния. «Как же мир несправедлив, как мне плохо, я достаточно устал, но ничего изменить не могу». – привычные постулаты, отточенные годами в совершенстве. Когда родная мать сбежала из посёлка в деревню с новым мужчиной, Вадик остался совсем без контроля, увлечённо запивая обиду, и даже жена никак не могла совладать с его энтузиазмом. Для маменькиного сыночка то событие явилось настоящей трагедией и даже предательством, ведь теперь музыканту приходилось содержать свою молодую семью самостоятельно, а не клянчить денежку у матери. Единственным человеком, способным вразумить нерадивого отпрыска, был отец, но, как довольно часто выходит в России, в тот момент мужчина находился в суровой тюремной командировке. Многократные хищения заводской собственности начальством, бригадирами, подрядчиками, мастерами, водителями и прочим обслуживающим людом виделся процессом естественным и безобидным, пока тщательная проверка от новых учредителей не заставила найти крайнего, кто повинен во всех бедах, являясь самым отъявленным организатором преступного сообщества. Как бы то ни было, но чугунные радиаторы, украденные отцом Вадика, оказались поводом для широкого разбирательства, увольнения руководства и прочих гонений мелких подчинённых, а «присел» лишь только отец.

До тюрьмы их взаимоотношения держались на любви, доверии и полном уважении, так что не виделось обстоятельств, способных что-то изменить между кровными родственниками. Сын трепетно ожидал отца, покуда наступит его арестантский отпуск, буквально зачёркивая дни в отрывном календаре. И вот амнистия подписана, тюремный бушлат остался на хозблоке, а любимый батя вернулся домой. Но, как и всякий незаслуженно осуждённый негодяй, мужчина довольно сильно впитал в себя особую идеологию за колючей проволокой. Он уже не являлся тем человеком, что был раньше, с порога обвиняя Вадика, что сын не углядел за матерью. Потому что бесхребетный лодырь и ничего ему нельзя доверить, да и вообще, хорошо бы продать квартиру и разбежаться. А потом отец самозабвенно запил с превеликим упоением, месяцами ошиваясь где-то в подворотнях посёлка, и ночую в заброшенных зданиях. Больше Вадик не видел прежнего отца, что растил, заботился и обещал всегда защитить, ежели хоть кто-то пальцем тронет. Спустя время музыкант прочувствовал раненое мужское самолюбие отца и даже простил, желая его возвращения, но и того не случилось. А когда сам подсел на «запрещёнку», то вспоминал о родстве исключительно в корыстных целях, впрочем, никогда не получая искомого блага. К счастью, в посёлке у Вадика жила родственница с доброй душой и сердобольным сердцем, которая ещё радовалась его случайным визитам.

Робкий звонок в дверь. Пока хозяйка не спешила открывать, музыкант пугливо прятался между этажами, выглядывая из-за лестницы на площадку. Вадик опасался, что женщина не одна в квартире или, что ещё хуже, в компании полицейских, идущих по следу за убийцей, ведь в посёлке не так много адресов, куда молодого человека ещё пускали. Потому следовало проявить осторожность, а в случае опасности иметь пути к отступлению. Поворотный механизм замка первой двери заставил Вадика прижаться к выкрашенной панельной стене, сползти на бетонный пол и замереть. Женщина посмотрела в глазок, обращаясь в пустоту:

- Что за шутки? Кто это?

Молодой человек медлил с ответом, наркоманским чутьём оценивая обстановку. Загнанный в угол зверь – даже такой мелкий и подлый хорёк, способен на довольно мистические провиде́ния, улавливая мельчайшую опасность для своей душонки.

- Если опять ты, Соня, то я тебе ж*пу надеру. – женщина отворила дверь на площадку и за пару шагов добежала до ступенек, крепко держа в руке кухонное полотенце, в полной уверенности, что, наконец, поймала малолетних шутников. И очень удивилась, когда перед её взором предстал грязный и жалкий музыкант с дрожащими от похмелья руками.

- Вадик, ты почём зря развалился, что случилось?

- Раиса Константиновна, мне нужна помощь.

- Конечно – конечно, мой мальчик, я же тебе всегда говорила, чуть что – сразу ко мне. Пойдём в дом, нечего соседей забавить.

Женщина обняла молодого человека, приглашая зайти в квартиру. Как и всегда, Вадик всё-таки добился своего, жалобно поскуливая и закрывая за собой дверь, пока на бледном лице исказилась зловещая улыбочка.

Горячо любимая тёща Раиса Константиновна действительно была доброй и отзывчивой женщиной, в полной мере опровергая стереотипы о мерзких тётках, что ненавидят свадебный выбор дочерей. Наоборот, мама Илоны прониклась к Вадику буквально сразу же, благословляя молодых на долгую и счастливую жизнь, а её религиозные убеждения заставляли в полной мере молиться за сохранность семейных уз. Про личную жизнь Раисы Константиновны известно мало. Старожилы посёлка шептались, что в молодости она любовно нагулялась с командировочным офицером – лётчиком, а когда забеременела, то от чести и доблести военного мужчины остались лишь конверт с прощальным письмом и двести рублей советских денег. Больше женщина никого к себе не подпускала, оставаясь матерью – одиночкой, а для сквернословов – «прицепной бабёнкой». Потому и обрадовалась, что теперь в их семье, наконец, появился достойный молодой человек.

С годами радость за Илону переросла в нечто сомнительное, точнее, в слепое верование, что Вадик безукоризненно хорош, а дочка попросту бесится из-за глупой недальновидности, не осознавая собственного счастья. Ведь Раиса отказалась от личной женской доли в пользу дочери, талдыча легенду о прекрасной и единственной любви, что даётся свыше навеки. Потому нужно беречь мужчину и всячески ублажать, иначе останешься одна – никому не нужная. В конфликтах молодой семьи тёща выбирала исключительно сторону зятя, оттого отношения с родной дочерью, мягко говоря, не выглядели идеальными. И чем старше Илона становилась, тем сложнее было вразумить дочку и доказать её женское предназначение в семейной идиллии, а зятёк прекрасно пользовался поддержкой Раисы в угоду личных целей.

- Что же с тобой приключилось, мальчик мой?

Тёща оценивала внешний вид парня, строя догадки и помогая выбраться из берцев – абстинентные ноги Вадика разбухли, отказываясь слушаться. Затем женщина стащила с молодого человека кожаную косуху, выпачканные штаны и потёртый свитер, бросая их в корзину с бельём. Замечая россыпь багровых пятен на худом теле и тонкую полоску ожога на шее, женщина многозначительно подняла брови, но не решилась узнать причину столь специфичных отметин.

- Паршивый выдался день. – страдательно ответил музыкант.

- Понимаю. Ох, как же тебе не повезло с женой, одним словом – непутёвая. И главное, что ничего ей и не скажешь, всё в штыки.

Раиса Константиновна удалилась в ванную, причитая о сварливом поведении дочери, пока загружала стиральную машинку, а Вадик остался на кухне. И первым делом подорвался к навесному шкафчику, где хранились медикаменты. Тёща мучилась с тахикардией сердца и хронической астмой, так что на полке с таблетками было чем поживиться. Отыскав нужный сердечный препарат, зятёк выдавил из бумажной пачки штук восемь белых кругляшей, поломал надвое и жадно высыпал в горло, запивая водой из-под крана. Вадик не сильно жаловал «медицинский приход», предпочитая более «тяжёлые аргументы», но действие таблеток на худосочный организм слегка форсировало ломку. В следующие минут семь ему чуть полегчает, лекарственный компонент замедлит сердечный ритм, что в будущем может вызвать остановку сердца, но кто не рискует – того в больнице не откачивают. Музыкант медленно сполз на стул, опираясь спиной на прохладную стенку холодильника. «Как же хорошо, просто ох*ительно».

Сколько же пятничных семейных вечеров прошло здесь на старенькой кухне – весёлых, счастливых и в полной мере искренних. Вадик любил приходить с Илоной к тёще, представляя, что Раиса Константиновна – его собственная мама, что радуется присутствию сына, просто так и без особой причины. Женщина накрывала огромный стол с мясными яствами, закусками и авторскими салатами, а коронным блюдом, конечно же, был здоровенный осетинский пирог с запечённым сыром и зеленью. Дочь журила мать, чтобы та не «мудо́халась» у плиты целый день ради нескольких часов застолья, да и сама Илона прекрасно могла накормить мужа, но мама и слышать не хотела, всякий раз предвосхищая самые дивные гастрономические ожидания. Чем, безусловно, доводила дочь до бешенства. Потому что с дочкой никогда не сюсюкались и пироги не пеклись, а стоило дочери простыть или слегка заиметь недомогание, так тут же получала строжайший нагоняй и убедительное порицание. – «Мол, опять одевалась чёрт-те как, теперь ещё лечить тебя, цены на лекарства видела?».

А когда Вадик начал хорошенько попивать и захаживать в игровые залы, а в продуктовую корзину добавились наркотики, Раиса Константиновна мгновенно заявила, что зять исключительно болен. И справиться с недугом возможно лишь деликатной поддержкой, любовью и слепой заботой, конечно же, обвиняя дочь во всех бедах. «У хороших жён – мужья не пьют и не употребляют. Вон, смотри, до чего мужика довела? А теперь ещё и бросить хочешь, нельзя так, не по-христиански». Тогда-то и возникла окончательная эмоциональная про́пасть между матерью и дочкой, завязанная на абсолютном недопонимании. Ревность и обида отдалила Илону – она замкнулась, а в тех кротких минутах, когда девушка всё же решалась поговорить с матерью по душам, получала лишь словесные тумаки. И нескончаемые обвинения, что совершенно точно никак не могли их сблизить. Иногда дочери казалось, что мать специально красуется перед Вадиком, чтобы показать себя лучше, мудрее и заботливее, чем Илона, никак не понимая, для чего матери это нужно. Довольно странная позиция, никоим образом не связанная со счастьем собственного чада, не реализовавшего материнских амбиций в полной мере. В любом случае Вадик всегда находился в плюсе, зная, что всегда может прийти к тёще, чтобы бессовестно выть на луну о несправедливой жизни.

Сейчас же – зятька довольно быстро «размазало». Молодой человек всё-таки заимел желаемый эффект, туманя ясность восприятия и замедляя жизненно важные процессы организма. Тревога улетучилась, а на вакантное место заселилась абсолютная «дебильность», как в помыслах, так и во внешнем облике парня. Кривая улыбочка, что распласталась от уха до уха, резонировала с пустынным взглядом, устремлённым куда-то в стенку, где полосатые обои игриво перевоплощались в чудны́е узоры из тропических лиан, затем и в жирных ядовитых анаконд, что норовят откусить полголовы, ежели вовремя не увернёшься. На том занятии – уклонении от смертельных «обойных змей», Раиса Константиновна и застала молодого человека, вертевшего головой из стороны в сторону. Осмотрев полочку с лекарствами, женщина с сожалением вздохнула, но не проронила ни слова, выказывая молчаливый нейтралитет и потакая низменным влечениям зятя. Вместо логичного укора женщина села напротив, завязывая отвлечённый разговор.

Беседа протекала в режиме монолога, когда Раиса Константиновна болтала о всякой пустой несуразице, коей принято делиться в случаях, ежели давно не видел близкого человека. Продуктовые цены, слякоть на улице, выборные кандидаты в поселковую администрацию. И что давняя подруга Маринка накрутила кудри – точь-в-точь как у Раисы на прошлом юбилее, зато совершенно не подходившие её овальному лицу. Вадик лишь учтиво пускал слюни, стараясь сфокусироваться на чём-то одном. По телевизору транслировали очередную слоёную ересь в нарядных декорациях истерических ток-шоу, что заглушали всякий рассказ своими праведными воплями, а в стеклянной перегородке у самого потолка, разделявшей кухню и ванную комнату, мерцали причудливые блики. Парню казалось, что в отражении затаился злобный зверь, готовый в любую минуту напасть и отобрать его новый песенный альбом. Тот, что музыкант почти написал и вот-вот выпустит в широкие массы.

Вспоминая о закадычной работнице ЗАГСа, тёща осеклась и замолчала. Она догадывалась о решении Илоны развестись, более того, стыдилась её поступку и всячески краснела об одном лишь упоминании темы семейной жизни дочери. Раиса Константиновна непомерно радела за свою репутацию и не могла вынести, чтобы на неё тыкали пальцами, осуждая мать распутной девицы. Всех прошлых недругов, смаковавших несбывшееся замужество Раисы в молодости, женщина пережила, оставшихся сразила деменция, но яблочко от яблони падает всегда близко, а новый виток сплетен может разворошить давнее осиное гнездо, чего Раисе Константиновне совершенно точно не хотелось.

- Что же мы сидим, давай хоть чаем тебя напою. – спохватилась женщина, наполняя чайник водопроводной водой и ставя на конфорку газовой плиты. Вспыхнувшее пламя быстро наполнилось силой, царапая железное днище нежно-синими струйками. После зазвонил телефон, и Раиса спешно выбежала в прихожую, оставляя «всаженного» зятя наедине с бесконечностью, откуда музыкант никак не желал выбираться. Спустя пару минут женщина вернулась, принимаясь нервно раскладывать мытую посуду в шкафчик – тот нежданный звонок её сильно огорчил. И тогда – в дверь постучали. Сначала робко, будто и не желали вовсе, затем уже намного уверенней, в полной мере требуя от хозяина решительных действий. Раиса Константиновна замерла, но ещё больший ужас возник в глазах её гостя. Музыкант не понаслышке знал, кто именно может вот так стучать в дверь без спроса, не пользуясь звонком. «За мной пришли – всё кончено».

В два шага молодой человек оказался за спиной тёщи, схватил её за горло и крепко сжал рот, вырывая свободной рукой провод телевизора из стены вместе с розеткой.

- Вадик, ты чего? – успела взмолиться женщина.

- Заткнись, я убил человека и просто так не сдамся.

Раиса Константиновна обомлела, роняя кухонное полотенце на пол. Давление взлетело до критических показателей, сердечные клапаны схло́пнулись, а дыхание в страхе участилось, предрекая скорый приступ астматического бронхита. Зять медленно, дабы не наделать шуму, потащил женщину в спальню – подальше от входной двери. Её ноги обмякли, скользя пятками по линолеуму так, что левый махровый тапок слетел со ступни, и лишь подол ситцевого фартука предательски шуршал, казалось, выдавая происходящий в квартире ужас. Затащив тёщу в спальню, Вадик бросил её на кровать – женщина хрипела, жадно сглатывая образовавшийся комок в горле, и держалась за больное сердце. Любимый зять Раисы Константиновны в одночасье изменился.

Вернувшись в коридор, музыкант посмотрел в глазок и, убедившись, что служители закона пока не взломали общую дверь, тихонько отворил механический затвор, пробираясь в предбанник. Вадик сгорал от любопытства. Гонимый адреналином и всаженный таблетками, молодой человек неистово желал увидеть лица своих преследователей, зная, что живым он точно не сдастся. Хотя бы через мыльный глазок запечатлеть в памяти их кислые морды и угрюмые носы, ползущие до самого подбородка. Да, музыканта до сих пор прилично «штырило». Пожалуй, Вадик был готов сразиться с неприятелями в смертном бою, словно последний рыцарь, свергая противников наповал керамическим горшком с карликовым фикусом. Именно цветком музыкант и вооружился, чтобы доблестно отбить вражескую атаку.

- Я знаю, что ты там. Открой.

Пожалуй, даже для хронического наркомана, витавшего в бреду извращённых галлюцинаций, услышанное вышло настоящим шоком. Если не сказать – довольно отрезвляющим эликсиром. Будто в рот залили огуречный рассол с острым перцем и битыми сырыми яйцами, который непременно хочется выблевать. Вадик «поплыл», сползая на картофельный ящик, стоявший в предбаннике. За дверью находилась Илона – любимая и теперь уже совершенно чужая женщина, что пришла к матери за советом, никак не ожидая встретиться со всем тем, от чего так стремительно бежала в семейной жизни. Вот и сейчас, подлость, мания преследования и наркотические иллюзии бывшего мужа ожидали девушку за закрытой дверью.

Следующие несколько минут Вадик вжимался в треснутую краску стены, страшась пошевелиться. Музыкант неистово боялся её – женщину, что многие годы старалась вылепить из него настоящего мужчину, но, как говорится, не оправдал ожиданий. И, как и всякий, кто однажды терял любимого человека, чувствовал непреодолимый ужас от возможной встречи, точно зная, что труды Илоны оказались совершенно напрасны. Он всё тот же безнадёжный лодырь, наркоман и мечтатель, коим был все прошлые годы в браке, а теперь ещё и убийца, пленивший собственную тёщу. Идеальный кандидат на срок в четверть века в уютной сибирской колонии, быть может, даже «пыжик», если о былых заслугах прознают широкие людские массы. Оттого и ужас по вольной судьбинушке ощущался каждой клеткой источённого организма, наконец, отрезвляя музыканта. «Как Илона догадалась, что я здесь?».

Илона ни о чём не догадывалась. Дочка пришла к матери в надежде заручиться поддержкой в столь сложный период своей жизни. Нервотрёпка с разводом, увольнение и полное непонимание того, как жить дальше. И встретить мужа в родном доме девушка точно не рассчитывала, потому её слёзные откровения, адресованные маме, не возымели должного эффекта. «Да, я совсем не та, какой бы ты хотела меня видеть. Но ты не можешь меня просто вычеркнуть из своей жизни, не имеешь права!» – твердила девушка, сидя на холодном бетоне лестничной площадки. Раиса Константиновна была бы рада выслушать и обласкать заботой единственную дочь, да вот только сама находилась в незавидном положении, чувствуя себя хуже с каждым новым вздохом. А Вадик трусливо притих, трезвел и «ны́кался», не имея и горсти смелости, чтобы отворить запертую дверь. И никто из присутствующих под сводом панельной хрущёвки не заимел того, о чём так рьяно грезил.

«Как себя не выдать?». Единственная мысль, что кружила голову молодого человека, заставляя скрипеть желейными извилинами. Чтобы такого предпринять, дабы жена не устроила скандал, который точно вызовет соседский интерес и несколько полицейских экипажей. Дело пахло жареным, если не сказать, катастрофическим провалом. Вадик мог бы взывать к богам о помощи, обещая стать новым человеком, но ныне не верил даже собственным словам, он лишь терпеливо ждал. Пугливо отмерял вечные секунды, пока всё как-нибудь разрешится само собой. Тик-так, тик-так, тик, мать его, так. И к его сожалению – в дело вмешалась гнусная свирель, что донеслась из кухонного периметра. Поставленный Раисой Константиновной чайник закипел, обнажая оставшиеся секреты и развенчивая глупое притворство музыканта, делавшего вид, что в квартире никого. Настолько безалаберно, что даже самые комичные шпионы, почитающие «солсберийские шпили», искренне улыбнутся. И тот кипящий гул вместе со свистящим воем напитывал и без того густое напряжение.

Этот звук сводил парня с ума, долбил по мутной голове, вырывая окровавленные куски из плоти. Казалось, Вадик не испытывал ничего мучительней, чем тот нарастающий свистящий гонор, трубивший бывшей жене о его ничтожном положении и тех низменных грехах, что привели молодого человека в тёщин дом. Музыкант закрывал уши ладонями, давил пальцами ушные раковины, словно пузыри упаковочной плёнки, но чайник продолжал неистово орать. «Как это прекратить? Замолчи, прошу, умоляю». Молодой человек не имел права себя выдать, но больше не мог вынести тех мучительных звуков, а его стремительный порыв – убраться прочь из предбанника, являлся единственным возможным решением, пришедшим в больную голову. «И пусть выйдет так, как будет. Плевать». Шумно захлопнув дверь, Вадик рывком выключил газовую конфорку, заставляя умолкнуть невыносимый чайный крик. И затаился, вслушиваясь в тишину площадки, откуда доносились кроткие женские всхлипы. Илона горевала, не подозревая, что прямо сейчас Раиса Константиновна мечтала бы воссоединиться с дочерью. но и тот хрупкий миг семейной идиллии Вадик раздавил подошвой грязного берца.

Сбросив всякую пугливую спесь, молодой человек отодвинул занавеску, наблюдая сквозь окно за дворовым пространством. Те же серые пятиэтажки, сырые петли узеньких троп и всеобщая пятничная радость. Местные гуляки стягивались к центру посёлка, чтобы достойно употребить будущий вечер. И среди цепочки тел Вадик увидал знакомый силуэт, что стряхивал горючие слёзы с распухшего лица, скоротечно удаляясь прочь. Наконец, он почувствовал успокоение – его путь свободен, а значит, незачем больше скрываться. Музыкант осмотрелся. Уходить из тёщиного дома с пустым карманом не входило в планы, но и волочить технику или золотые побрякушки в ломбард теперь совершенно невозможно, как и обменять их на наркотик. Нужны хрустящие купюры, желательно в большем количестве, чем прошлый «барыжный» долг. И зятёк знал наверняка, где и чем можно поживиться. Зайдя в ванную комнату, Вадик сгрёб мокрую одежду – вещи естественно не успели высохнуть, беспринципно натягивая липкую ткань на худощавое тело. Забота о внешнем виде уходит на второй план, когда связываешь свою жизнь с наркотиком, а мораль и человеческий облик съедает потребность в очередной дозе. Потому музыкант долго не менжевался, чтобы зайти в спальную комнату, совершенно точно не для того, чтобы справиться о здоровье любимой тёщи.

Женщина лежала на спине в том положении, в котором Вадик её оставил – тихо, робко и в полной мере смиренно, бросив всякие попытки к сопротивлению. Тягость каждого вдоха пускала по телу мелкую дрожь, но на большее, например, подняться с кровати, сил уже не оставалось. По всей видимости, затяжной приступ убивал женщину, поедая лёгкие изнутри и готовясь совершить последний удар. Самый точный из всех, что когда-либо наносился организму за долгий период борьбы с недугом. Потому Раиса Константиновна всё понимала и молчаливо ждала, покуда больше не сможет заполучить «того газа, что не умели ценить». Вадик прошёл мимо кровати в угол спальни – к комоду. Среди косметики и баночек с кремами на полке лежала одинокая купюра в тысячу рублей, заботливо оставленная тёщей для зятя. Смяв денежный лист в карман, музыкант отворил верхний ящик с нижним бельём, небрежно ковыряясь внутри, покуда не нащупал полиэтиленовый «файлик» с документами.

Музыкант знал, что тёща хранила заначку, рассчитывая обогатиться серьёзнейшим образом. И действительно, между правом собственности в сорока трёх квадратных метрах панельной квартирки и свидетельством о рождении дочери, Вадик отыскал весомое богатство – целых пять тысяч рублей мелкими купюрами. Куда подевались остальные деньги молодой человек не догадывался, но был искренне подавлен и даже смущён, ведь других мест для схрона в квартире точно не находилось, а того малого улова явно не хватало для столь отчаянного рыбака. Но время – непозволительно утекало, так что поиски более жирной добычи пришлось прекратить, довольствуясь малым. Он сгрёб наличку и в последний раз бросил виноватый взгляд в сторону женщины – она неподвижно лежала, чуть склонив голову, не проронив ни слова. Настолько глубоким выдалось разочарование в близком человеке и собственных иллюзиях насчёт его персоны. Развернувшись, Вадик отправился в коридор, оставляя на линолеуме мокрые следы дырявых носков, напоследок бросив на кровать ингалятор, так и не отважившись подать его в руки. «Прости меня, Рая».

Парень сидел в кресле, опустив голову и стараясь не думать о мёртвом теле, коченевшем на окровавленной простыне. Теперь же в кровати рядом с трупом валялся юноша в бессознательном состоянии, сражённый тяжким наркотическим хуком. Лица были повёрнуты друг к дружке, а лоб паренька едва касался губ девушки – они часто так лежали вместе, наслаждаясь мгновениями, проведёнными наедине. И того, кто привёл молодого парня в комнату – разрывали совестливые муки. Но как-то довольно слабенько, чтобы во всём сознаться и не перекладывать вину на другого человека, тревожась по своей предательской свободе. Подельник суетливо ходил по мансардной комнате туда-сюда, ожидая дальнейших указаний свыше, но мобильник молчал, нагоняя нервную тревогу. Веселившаяся во дворе компания могла в любой момент хватиться пропаже четырёх человек, что, безусловно, добавляло пикантности незавидному положению двух преступников и их жертв, заточённых под сводами черепичной крыши. Наконец, приятель восторженно произнёс, вглядываясь в экран гаджета:

- Едут, брат, теперь обратного пути нет.

Спустя минуту во дворе послышались сирены полицейских «бобиков», заглушавшие потоки музыкального трека. Вмиг та радостная и беззаботная летняя вечеринка прекратилась, замирая в тревожном опасении. И больше уже ничего не могло быть, как прежде. Сотрудники полиции выпорхнули из ржавых машин на зелёный газон, приказывая всем оставаться на своих местах и не поддаваться панике, часть из них оцепили территорию, другие поспешили в дом, пока гости испуганно перешёптывались, ища вразумительные доводы о причинах происходящего. За дверью мансардной комнаты донёсся глухой командный возглас:

- Проверьте первый этаж, обыщите комнаты, возьмите первичные показания, я позову.

- Есть. – младшие сотрудники спешно удалились.

Затем в дверь постучали. Парень в кресле вздрогнул, на что более опытный подельник лишь ехидно усмехнулся, отворяя последнюю преграду между правдой и преступной ложью. В комнату зашёл полицейский – майор с серыми крысиными глазками и пугающим ликом. Он презрительно бросил взгляд на кровать, затем перевёл его на худощавого парня в кресле, выпачканного чужой кровью. Чуть постояв в тишине, майор обратился ко второму свидетелю расправы:

- Он? – кивком указывая на испуганного молодого человека в кресле, проверяя своё чутьё. Друг утвердительно качнул головой, подтверждая догадки, что именно его товарищ нанёс роковой удар.

- Нож?

- За кроватью возле стены.

Майор бодро зашагал в указанном направлении, стуча каблуками туфель, начищенных до пугающего блеска. Доставая из нагрудного кармана платок, полицейский педантично обернул рукоять, поднимая оружие с паркета и всматриваясь в полоски запёкшейся крови на точёном лезвии. Будто играясь, сотрудник водил оружием туда-сюда в воздухе, ловя отражение лампового свечения. Затем тщательно протёр отпечатки пальцев с рукоятки, обращаясь к невольному убийце.

- Подойди.

Парень недоумённо поднял глаза, но майор был слишком убедителен, чтобы лишний раз переспрашивать, а то ещё хуже, сопротивляться его воле. Раз сказал – значит, так нужно. На трясущихся коленях он подошёл к полицейскому, оказываясь лицом к лицу, и животный страх «ознобил» худощавое тело. Мужчина хладнокровно рассматривал испуганное тщедушное лицо, словно змея свою жертву, готовясь проглотить добычу целиком. Впиться острыми клыками в шею, накачивая молодого человека смертельным ядом досыта. И ведь взаправду говорят, что подлость и скверна видна невооружённым глазом, достаточно лишь посмотреть в глаза. И чем человек хуже, тем бо́льшая тяжесть в его взгляде. В глаза майора невозможно смотреть, физически больно и невыносимо, как будто противостоишь цыганскому гипнозу. Будь у парня всё золото мира – непременно отдал даже не задумываясь, ещё бы сбегал в банк за парочкой кредитов, лишь не смотреть в серые неприятные глазки. Власть и сила непреодолимо чувствовалась в каждом движении зрачка.

- А теперь – вложи нож в руку паренька.

Приказной тон возымел над сознанием молодого человека и, не задумываясь о морали, он взялся за нож, держа оружие через хлопковую ткань платка. Затем он сунул оружие в обмякшую руку молодого паренька, крепко сжимая его пальцы так, чтобы на рукояти выступили новые отпечатки. Дело – сделано. Теперь улики поведут совсем по другому следу, а двое друзей, причастных к жуткому преступлению, избегут сурового наказания.

- Молодец, Вадик, ты всё правильно сделал. Не переживай, мальчишке ничего не будет, нам лишь требуется потолковать с его папашей, так он будет более сговорчив. А тебе лучше держать язык за зубами, как бы совестливо ни выходило, уяснил?

Музыкант молчаливо кивнул. Замечая, как подельник расплылся в улыбочке, майор довольно грубо схватил его за горло, наотмашь выписывая плотного «леща».

- А ты, если ещё хоть раз оголишь «пипи́рку» против чужой воли, Богом клянусь, отрежу по самый пупок, услышал меня?

- Понял-понял.

- Вот и славно, Ко́ленька. – майор сурово потрепал его за раскрасневшуюся щеку. После ещё раз оглядел друзей, что оказались в мансардной комнате по воле случая, как бы оценивая их решимость дойти до конца и утаить истину, что непременно разрушит жизни нескольких семей. И не видя причин им не доверять, неожиданно громко закричал, казалось, чтобы командный рык услышал каждый житель посёлка.

- Сержант, на второй этаж, быстро. У нас убийство и двое свидетелей. Вызвать опергруппу. Никого не впускать и не выпускать. Выполнять.

- Есть. – донеслось торопливое эхо снизу.

Впервые за то время, что майор находился на месте преступления, полицейский улыбнулся. Искренне и самозабвенно, в полной мере довольствуясь так удачно сложившимися обстоятельствами.

С наступлением ранних сумерек Вадику выходило проще скрываться среди блёклого ландшафта посёлка, продвигаясь к заветной наркоманской цели. Никто уже и не обратит внимания на тщедушную фигуру в мокрой одежде, ведь каждый находился в более приятных мыслях о вечернем променаде. К «голливуду» стремились первые настырные пьяницы, предвкушая отвязное пятничное пиршество, другие торопились в супермаркет за аперитивом, чтобы запить окончание рабочей недели да высморкать проблемы на асфальт, зажимая пазуху двумя перстами. И среди прочих в толпе должен был находиться вожделенный барыжный друг.

Вадик быстро пересёк открытый участок дороги, заходя к ресторану с чёрного входа. Пройдя ещё метров шестнадцать, молодой человек очутился на заднем дворе, служившим для хранения макулатуры и деревянных поддонов из-под алкоголя. Тогда музыкант и увидал цепочку страждущих, скрытно кучковавшихся под навесом – место продажи «запрещёнки». Вопреки недовольным возгласам «торчков», музыкант пробирался сквозь людской поток, не желая тратить и минуты драгоценного времени. Вадик давно приобрёл широкую известность в узких кругах, а о тесной дружбе между музыкантом и распространителем зелья знали абсолютно все, потому никто не посчитал нужным указать на его бестактность, лишь недовольно бормотали оскорбительные проклятия. Усердно поработав локтями, Вадик втиснулся в самое начало очереди и буквально через минуту оказался лицом к лицу с барыгой. По совместительству – лучшим другом Колей.

- Здарова, музыкант. Деньги принёс или опять только посмотреть зашёл? В долг не отсыплю.

Коля не уважил друга должным вниманием, продолжая торговлю, лишь изредка посматривая в его сторону, будто вовсе не интересно, что же приключилось с давним товарищем. Хотя по опыту профессиональной деятельности, у всякого зависимого ежедневно случалось столько бед, что выслушать их полностью не хватит и недели. Вадик чуть отошёл в сторону, чтобы не мешать, продолжая разговор.

- Совсем несмешно, почему днём с пустыря уехал? Я нуждался в твоей помощи.

- Тебе вечно что-то нужно и за просто так. Возишься с тобой – словно с дитём малым, только требуешь и канючишь.

- Да пойми ты. – Вадик ударил по руке стоявшего рядом наркомана, чтобы парень обронил деньги на землю. Пока худосочный собирал непосильно нажитое, музыкант прошептал:

- Коля, я убил человека. И меня вот-вот схватят.

Друг мгновенно поменялся в лице, словно призраки прошлого догнали его на заднем дворе ресторана, отчего не на шутку разозлился.

- Ты опять за старое? Снова на психозе? – прошипел товарищ. Ранее с Вадиком уже приключалось состояние, когда он порывался поделиться правдой и облегчить совестливые терзания. Обычно выклянчивая бесплатную дозу, друг забывал о морали, но нервы трепал основательно.

- Нет, сегодня днём возле автоматов. Эм, в общем, случайно вышло, там завязалась потасовка, и я ударил. Целый день прятался, но больше не могу так, и терпеть ломку не в силах. Подлечи меня, или я пойду в отдел – сознаюсь во всех преступлениях. Это всё, что у меня есть.

Протягивая шесть влажных «косарей», Вадик замер, ожидая, покуда друг сжалится над его нелёгкой долей и выдаст сокровенный запас вкусностей. А там, быть может, спасёт от неминуемой «уголовки», как в тот самый страшный летний вечер. Не было и дня, чтобы Вадик не вспоминал подробностей жуткого преступления и предательского согласия обвинить молодого парня, что отчаянно попал в водоворот взрослых разборок. И поплатился в полной мере. Музыкант давно не видел его в посёлке, или предпочитал и вовсе не замечать, вливаясь и обнюхиваясь до беспамятства. Та история сломила Вадика, оборвало нить души и навсегда осквернила сердце – больше молодой человек не был способен чувствовать, значит, и существовать в обществе. Оттого и вечная меланхолия по творческим неудачам заполнила сознание, вытесняя прочие мысли.

- Как же ты мне надоел. – произнёс друг с явным чувством досады. Едва успев закончить мысль, Коля набросился на Вадика, хватая руками за лицо и опрокидывая на стылую землю. Он свирепо сдавливал большими пальцами торчавшие скулы музыканта, словно спелую вишню, неустанно крича и брызгая слюной:

- Никогда больше не смей мне угрожать, ничтожество! Я тебя удавлю, морда сучья.

Коля неистово орал, нанося множественные удары кулаком по лицу и телу друга, на что Вадик быстро обмяк, даже не сопротивляясь. Кровь хлынула из носа, скользя по губам на подбородок и падая на руку, сдавливающую его шею. Выдувая кровавые пузыри, музыкант улыбался, давно готовый встретиться со смертью, но раньше как-то обстоятельства берегли. «А теперь и ничего делать не приходится – валяйся себя спокойненько, балдей и жди, покуда лучший товарищ не выдохнется, выписывая очередной боковой оверхенд». Но силы не бесконечны, и спустя какое-то время удары стали реже, больше не причиняя чувствительного урона, а потом и вовсе прекратились. Коля отдышался, поднимаясь с земли и обращаясь к поверженному другу:

- Ещё раз вспомнишь о совести – самолично завалю. Проваливай отсюда и больше со мной никогда не разговаривай.

Отряхнувшись от грязи, Коля вернулся на место продажи, завладев шестью тысячами, украденными Вадиком у тёщи в счёт былого долга. Окружающие, пожалуй, и не удивились стихийному спаррингу, повидавшие всякое за годы употребления. Вадик кое-как уселся, прижавшись спиной к ржавой дождевой бочке и шаря по карманам куртки в поисках сигареты. «Ни денег, ни наркотиков, ни лучшего друга – отличный вечер пятницы». В поисках спасительного никотина музыкант обратился к толпе:

- Что вылупились, а? Хоть куревом поделитесь.

Честной люд нехотя «заво́шкался», имитируя бурные поиски и не желая делиться сокровенным добром. Но всё же им пришлось расступиться, ведь откуда-то сзади, раздвигая очередь, пробирался массивный детина, неровной походкой направляясь к Вадику. Его огромную башку стягивали несколько слоёв медицинского бинта, пропитанного едкой зелёнкой, а мужика шатало от большого количества выпитого. Вадик замер, не веря глазам, и приготовился к худшему.

- Последняя осталась, покури, бедолага. – промычал пьяный детина, протягивая сигарету. Не дожидаясь благодарности, мужик захромал в сторону переулка, так же скоротечно исчезая в толпе. Не оставалось сомнений, что пьяный мужик и есть тот «убитый» музыкантом человек в зале игровых автоматов. Вадика затрясло в приступе истерического хохота, вырывавшегося из груди. «Какой же я удивительный мудак, просто сказочный».

- Ты ещё ответишь за это, будь уверен, ответишь. – Вадик неистово хохотал, потирая битый в крови нос и унося ноги с заднего двора ресторана. Как же всё-таки дебильно вышло. Уверовать в мнимое убийство, чтобы быть готовым сознаться в реальном, ещё и угрожая своему подельнику. Столько всего натворить и наделать исключительных глупостей, спасая личную свободу, которой ничего не угрожало. Нет, музыкант не держал обиды на друга, скорее удивлялся собственному идиотизму и радовался, что, наконец, смог вырваться из круга пагубного влияния. Потому и угрожал Коле с улыбкой, предупреждая, что больше не готов терпеть тирании, чем основательно злил парня.

- Вали, давай, пока не забил, как скота, музыкантик.

Бывшие друзья жгли мосты лучше всякого подрывника, не оставляя и шанса на примирение. Вадик прекрасно осознавал, что Коля не пропустит угроз мимо ушей – будет «ответка», причём довольно серьёзная. Ведь каким бы крутым ни хотел казаться парень, по факту являлся обычной мелкой шпаной, коих целая россыпь в деревнях и посёлках, а, значит, способный на подлость разной степени тяжести. Но не хулиганской пакости стоило опасаться музыканту, а дружбы Коли с высшими силами в поселковой иерархии. Майор Носов – главная демоническая опасность, спрут и антагонист всего хорошего, что ещё оставалось в сердцах посельчан. Не зря ведь люди переходили на другую сторону дороги, только заприметив полицейского на горизонте. А Вадик находился в сфере интересов майора, точнее, молчание музыканта о событиях прошлых лет, так что любая попытка обнародовать правду могла закончиться весьма плачевно. И хоть молодой человек и выжег наркотиками последние нейронные связи в мозге, остатки разума настоятельно советовали помалкивать – до сегодняшнего дня.

Недолго думая, Вадик дёрнул дверь с чёрного входа «голливуда», поднимаясь по лестнице на второй этаж. Теперь ему ничто не угрожало, чтобы выйти в законную смену и отработать несколько часов пятничного вечера – дабы заиметь «денюшку» и поправить здоровье, хотя бы с помощью «алкогольных капельниц». Потому музыкант наспех замочил битое лицо в умывальнике и вытер кровь, желая добиться презентабельного вида. Вадик искусно умел пустить пыли в глаза людям, ежели они выходили нужными молодому человеку. Причёсывая непослушные пряди грязными пальцами, музыкант ворвался в банкетный зал ресторана – так неожиданно, что напугал молоденьких официанток, стеливших на столы белоснежные скатерти.

- А мы думали, что и не придёшь уже. – хихикали девчушки.

- Да бросьте, как же я могу оставить вас без крепкого плеча. – отшутился музыкант, старательно пряча лицо, чтобы не заиметь лишних вопросов. Вадик сразу направился к барной стойке, чтобы налить себе горячительного. Бармена на месте не оказалось, потому задача «накидаться в щи бесплатно» выглядела максимально выполнимой. Захлопнув за собой крышку деревянной стойки, Вадик спустился на корточки и, стянув бутылку вискарика, принялся жадно хлебать жидкость из горла, словно сладкую микстурку. Влага растекалась по организму, приятно разжигая этиловый пожар внутри безвольного тельца. «Как докатиться до такой жизни? Легко. Достаточно заиметь сделку с совестью, не найдя смелости признаться, что неисправимый трус. И каждый божий день проклинать себя и обстоятельства, что швырнули на самое дно социума, где мне, в общем-то, и место».

Вадик предвкушал очередной порыв самобичевания под собственные лирические отступления и поиски смыслов в жизненных откровениях, прячась за стойкой от назойливого персонала. По правде, никто и не собирался тревожить пьянчужку, зная о священных алкогольных ритуалах музыканта перед рабочей сменой. И лишь монотонное тиканье часов или подобия будильника где-то внутри барной стойки раздражало Вадика, отвлекая от любимого дела. Музыкант осмотрелся. Коробки со стеклотарой, пыльная спортивная сумка, пустые кеги из-под бодяжного пива и всякий другой бездушный хлам, что не имел часового механизма, продолжая шарашить по больным вискам. Быть может, того звука и не существовало вовсе или пьянство нарушило акустическое восприятие мира, награждая способностью слышать на расстоянии – как лучшего современного героя. Вариантов масса, и в каждом последующем Вадик совершенно точно не хотел разбираться. Молодой человек наполнил щёки эликсиром и сладостно проглотил жидкость, «хорошея» с каждой минутой, проведённой наедине с единственной любовью в руке. Так бы продолжалось до самого открытия ресторана, но сладостную фиесту оборвали кратные удары костяшек руки по барной стойке, отчего музыкант резко подскочил, больно ударяясь макушкой.

- И мне чего-нибудь налей, старина.

Вадик осторожно выбрался из укрытия. Перед ним стоял улыбчивый бородатый парень около тридцати в стильном чёрном пиджаке на двух пуговицах, шёлковой рубашке и лакированных туфлях с заострённым носом. Его волосы были зачёсаны набок, обнажая бритый пробор, хорошенько сдобрены порцией лака с жёсткой фиксацией так, чтобы ни один волосок не имел возможности выскочить из причёски без ведома хозяина. В целом, незнакомец оставлял приятное впечатление без всякой на то причины, чем изрядно тревожил музыканта. В посёлке недолюбливали тех, кто эмоционально проявлял нечто большее, чем печаль и трагичную скорбь.

- Бар ещё закрыт. – промямлил музыкант.

- А как же та бутылка в руках? Я видел, как жадно ты хлебаешь.

- Она – моя, принёс с собой.

Незнакомец усмехнулся, доставая из внутреннего кармана пиджака увесистый портмоне. Чуть повозившись, парень протянул Вадику тысячу рублей, реагируя на враньё с долей иронии.

- Если никто из нас не имеет права распоряжаться содержимым бара, быть может, украдём ещё одну бутылочку, чтобы распить? Исключительно для знакомства и поднятия настроения. А то, как работать будем вместе – грустными? Меня зовут И́штван, кстати.

Ничего более не уточняя, музыкант схватил тысячу, незаметно стягивая с полки ещё одну бутылку палёного «джека» – прошлую он выпил до последней капли, и перемахнув через полку, отправился за незнакомцем со странным именем. Хотя, заполучив деньги за то, что и так бы украл, Вадик считал парня лучшим из возможных приятелей.

- И что, у вас всегда так тухло? – интересовался Иштван, сидя на полиэтиленовых мешках с мусором в подсобном помещении первого этажа.

- Каждый божий день. – ответил Вадик, захлёбывая вискарём сигаретную хапку. Новый приятель курил тонкие, что могло быть опасным при встрече с местным населением, но музыканту совершенно плевалось на чужие предпочтения. «Пьётся, курится на халяву, да и вообще, что может быть лучше?». Бородатый парень оказался ведущим мероприятий – его заказал хозяин «голливуда» провести особый вечер, только подробностей Иштван не рассказал, а Вадик особо и не спрашивал. Договорились, что будут действовать по ситуации, согласно опыту проведения мероприятий и готовности местного населения к праздничной вакханалии. Музыканту ведущий понравился – в парне он жадно видел себя. Такую же безалаберную, инфантильную, но безмерно глубокую персону в дорогом костюме, проживающую успешную жизнь. Мечтательная ролевая модель, что грезилась Вадику в «прихо́дах и отхода́х», теперь находилась перед глазами и жутко манила своей близостью. «Как же я хочу быть тобой, пожить твоей жизнью». Иштван балагурил, затягиваясь сигаретным дымом, и с размаху пил, совершенно не беспокоясь о подготовке к пятничному вечеру, на что Вадику пришлось сбе́гать в магазин за добавкой. Между делом у двух случайных знакомых нашлись общие интересы – более знаковые.

- Ну а как вы расслабляетесь? Всё пьёте и пьёте? – вдруг спросил ведущий.

- А как, не героином же «мазаться»? – ответил Вадик, чувствуя невыносимое желание «упороться». Схожие мысли возникли и у Иштвана, но спросить прямо парень опасался, ведь никогда не узнаешь наверняка, связан ли благородный гражданин с карательными службами полиции. Аналогично действовал и музыкант, как бы молчаливо проверяя чужака, но пагубное влечение более ни могло таиться внутри, потому Вадик сказал прямо.

- Если ты спрашиваешь о веществах, то я знаю человека, кто сможет помочь. Только тебе придётся идти самому.

- Не вопрос, ты главное – скажи куда.

Музыкант впопыхах поведал нехитрую схему расположения «точки», и Иштван ушёл, оставляя собеседника в лучах томительного ожидания. Ох, те минуты казались сладостной каторгой. Вадик бродил вверх-вниз по лестнице, пинал мешки и царапал палкой стенки – в общем, занимался важными наркоманскими делами в ожидании дозы химического дофамина. Молодой человек даже сбегал в зал ресторана, чтобы подготовить музыкальную аппаратуру к будущему вечеру заранее, что никогда не делал ранее за все месяцы работы. В дверях уже ютились заводские прохиндеи, заказывая бодяжное пивко с чесночными гренками, а более солидные дамы и господа, прости господи, занимали столики со «скатёрками». Вечер обещал стать незабываемым, если, конечно, объём жидкого димедрола не растворит людскую память, хотя то обстоятельство будет весьма кстати. Посему жители посёлка находились на своих законных местах, и даже бармен – сын Муссы, владельца продуктового магазинчика в «живых и мёртвых», вернулся к прямым обязанностям, наполняя алкоголем грязные бокалы. Вид у мальчишки был слегка озабоченным, потому Вадик не решился подойти. «И так времени нет, ещё успеется».

Тем часом в зал ресторана зашёл ведущий и жестом увлёк Вадика в подсобку. Скрываясь в темноте от посторонних глаз, Иштван достал прозрачный пакетик с желтоватым порошком, тормоша им перед лицом музыканта, словно медалью. На вид – почти два грамма. Молодые люди волнительно ликовали.

- Наконец-то, я уже подумал, что бросил меня. – поспешил поделиться опасениями музыкант.

- Обижаешь, нам ведь ещё работать вместе, коллега.

- И что у нас сегодня в рационе? Я не видел раньше такого порошка в посёлке.

- А тебе ли не всё равно, как это называется?

- Согласен, хуже точно не будет.

Ведущий растёр кристаллические гранулы между именными картами фитнес-клуба и московского ресторана, разделяя вожделенные дорожки пополам. Раскручивая шариковую ручку, он смачно вдохнул носом порошок и, морщась, схватился за переносицу.

- Ты обязан попробовать, брат. Потрясающе, просто еб*йше.

Недолго думая, Вадик занюхал оставшееся вещество на пластике. Спустя секунд двадцать музыкант попятился назад и даже присел на корточки, обретая настоящее, позабытое и давно искомое счастье. «Ну наконец-то».

Пятничный вечер – стартовал. Приглашённый ведущий слегка заигрывал с гостями, шутил и балагурил, настраивая нужный эмоциональный фон, пока Вадик диджеил, включая особенно любимые композиции. Искушённые посельчане находились в недоумении от нового формата вечера, но постепенно свыкались, даже чуточку улыбаясь всякому появлению ведущего. Вещество помогло прийти в норму, и музыкант чувствовал необыкновенный прилив сил, что не приключалось довольно давно, потому в каждой музыкальной паузе, когда Иштван объявлял перерыв, молодые люди «упарывались» в подсобке, чтобы держать себя в боевом тонусе. Ведущий напоминал, что они с Вадиком «в ответе за тех, кого приручили» и не имеют права снизить градус веселья, значит, необходимо поддерживать личный эмоциональный фон. И «шмы́гать» время от времени, чему музыкант был несказанно счастлив. Вадику безумно нравилось работать сегодняшним вечером, тем более в компании с таким интересным чужаком, что ворвался в серые поселковые будни. После очередной дорожки молодые люди закурили, стоя на крыльце подсобки.

- И всё-таки, зачем тебя пригласили? Не подумай, я очень рад, что ты сегодня с нами и вечер проходит великолепно, но всё же как-то странно. – рассуждал Вадик, затягиваясь едким дымом. Что-то здесь не вязалось, а поверить идеи, что хозяин «голливуда» заказал московского ведущего исключительно для увеселения любимых посельчан, выходило занятием глупым. Да и самого владельца ресторана музыкант ещё не видел, хотя заприметил единственный пустующий столик с табличкой «занято» в авангарде сцены.

- Не знаю, брат. Кто-то связался с моим менеджером, и вот я здесь – на поселковой «тусовочке в кроссовочках».

- У тебя и личный менеджер есть? – восхитился музыкант.

- Да, и она жутко красивая, только заставляет меня работать. – усмехнулся Иштван. Вадик заулыбался, представляя, что у него тоже обязательно будет менеджер, который сделает всю работу за музыканта и вознесёт на Олимп популярности. Контракты, выступления, шл*хи. И килотонны всевозможной наркоты, как у самых отбитых рок-звёзд. Курт и Сид будут стоять в сторонке, давясь в слезах от первого в жизни «косяка», и преклоняться перед величием музыкального таланта Вадика. «Пожалуй, я оставлю след во всей мировой культуре. Определённо».

- Знаешь, а я играю на гитаре.

- Правда?

- Да, и довольно сносно. Почти закончил дебютный акустический альбом. Если вдруг решусь и перееду в столицу – поможешь с «раскруткой»? Я в долгу не останусь.

- Конечно, мой друг, сделаем в лучшем виде. Сыграешь что-нибудь? – ответил Иштван, занюхивая особенно большую порцию жёлтого вещества.

- О, это я мигом, только дождись.

Вадик ринулся с заднего двора ресторана, окрылённый небывалой надеждой. Впервые ему выдался шанс показать себя нормальному человеку, не входившему в когорту одичалых поселковых упырей. Иштван – городской, значит, просвещённый, с лёгкостью поймёт хрупкую душевную натуру. И обязательно поможет стать знаменитым, стоит только музыканту ударить по струнам. Но сначала те струны на гитарном грифе необходимо вырвать из лап подлого татарина Марата, с тем и пожаловал Вадик под своды подвального помещения на противоположной стороне посёлка.

Странно, но входная железная дверь оказалась распахнута, а строгий сморщенный охранник даже не соизволил окрикнуть визитёра, как того требовали правила. Мужчина отсутствовал на рабочем месте, что попахивало строгим увольнением или другим крайне скверным событием – Вадик не придумал каким, да и не особо пытался, спешно продвигаясь вглубь сырого коридора. Чуть поддавливая носком берца, музыкант отворил вторую дверь, одёргивая увесистую штору, но буквально тут же замер, не решаясь зайти внутрь. Привычный вид игрового зала претерпел кардинальные изменения. На полу валялись битые компьютерные мониторы и осколки бутылок, школьные парты сломаны надвое, а плазмы на стенах теперь показывали исключительно «тёмную ночь» с паутинками битого жидкокристаллического экрана. Посетителей, как и обслуживающего персонала, Вадик не встретил, замечая мелкие брызги крови на обоях и узорчатом ковре. И никаких весёлых восьмибитных мелодий, что манили «игровых» щедрыми барышами. «Неужели кто-то проигрался вдрызг и разнёс здесь всё к чертям собачьим? А как же охрана? Как-то дико даже». Музыкант занервничал, обходя перевёрнутый диван со рваной кожаной обивкой, направляясь в комнату ломбарда. Ещё на пороге Вадик услышал, как поскрипывала железная решётка от сквозняка, но теперь собственными глазами видел, что проход в священное хранилище оказался незапертым. «Быть может, мне повезёт?». Дерзкая мысль вонзилась в голову острыми гранями, направляя худосочное тело к ломбардной решётке как можно скорее.

Вадик рывком ворвался в комнату ломбарда, словно дикий хищник, загнавший в угол свою жертву. Обнажая клыки и раскрывая шире пасть, голодный зверь готовился к прыжку. И буквально тут же наступило разочарование – дверца сейфа предательски выпирала из пазов. Музыкант нагнулся, чтобы проверить содержимое, шаря рукой по пустым полкам, как из-за угла его окрикнули. Так неожиданно, что хищник в страхе отскочил в стенку, осыпая голову исписанными документами.

- Можешь не утруждаться, до тебя всё вынесли подчистую.

В углу комнаты сидел Марат. Рубашка и брюки выпачканы в крови, а правый глаз затёк алой синевой, потому мужчина прикрывал его ладонью. Вид у татарина, прямо скажем, как после хорошей «п*здилки», когда совершенно точно не успел бросить парочку «джебов» в ответ.

- Что случилось, Марат, кто это сделал?

- А я почём знаю? Наверное, такие же сволочи, как и все вы. Не посёлок, а про́клятое место. И люди – полнейшие гады.

- Ты уж не обобщай так, может помочь чем?

- Мне уже ничем не поможешь. Своё уже отгулял. И ты иди подобру, музыкантик.

Сказанное татарином звучало весьма трагично на фоне разграбленного подвального помещения, но Вадик особо не горевал, ведь кто бы не осквернил гробницу поселкового азарта, всё же забрать гитару побрезговал, чем несказанно обрадовал музыканта. «Довольничая», что инструмент вернулся бесплатно, а Марат, наконец, получил по заслугам, молодой человек поспешил в «голливуд», не испытывая ни грамма наркоманского сожаления.

Между тем – ведущий хорошенько наелся порошка. За время отсутствия музыканта Иштван зачем-то решился на долгий рассказ о себе и своих былых заслугах, чем изрядно утомил достопочтенную публику. Отдыхающие свистели и требовали «скрипку Кучина», а молодой человек не желал их слушать, памятуя о новом стиле веде́ния мероприятий. И даже официантки, пробовавшие угомонить молодого человека, не смогли привести в чувства настоящего профессионала. Кое-где стали шушукаться, как бы деликатно проводить гостя нах*й и вернуть знакомую пятницу без излишеств. Единственный зарезервированный столик успел обзавестись долгожданными посетителями – тучным директором «голливуда», майором Носовым, нездешним мужчиной лет сорока, Колей и двумя восемнадцатилетними школьницами, посасывающими коктейли из разноцветных трубочек. Одну из них Вадик видел днём в машине на пустыре. Компания не разговаривала между собой, а лишь натянуто переглядывалась, как бы интересуясь о целесообразности присутствия странного бородача в ресторане. Как только взгляды стали угрожающими, Вадик оттянул ведущего со сцены за шиворот дорогого пиджака, включая требуемую музыкальную композицию.

- Ты что творишь? Тебе нужно подышать.

- Я не хочу их больше видеть. Они все отвратительно глупы и безобразны.

- Тише, тебя могут услышать.

- Да я их рот-поворот...

Вадик бесцеремонно поволок неадекватного ведущего в подсобку, чтобы Иштван не наговорил лишнего, навлекая на себя серьёзные беды. Парень сопротивлялся, мотая руками в воздухе, но не сумел зацепиться за что-нибудь значимое, растворяясь в темноте. Спустившись с лестницы, молодой человек упал на мусорные мешки, хохоча и растирая очередную дозу кристаллического порошка.

- Ты бы повременил. – советовал Вадик, как бы глупо ни звучали наставления от хронического наркомана.

- А мне пох*ю.

- Я, вообще-то, гитару принёс.

- Зачем? – удивился ведущий. Видимо, разговор о продюсерской помощи и старте музыкальной карьеры Вадика в столице совершенно не отложился в памяти.

- Ну как? Чтобы ты меня послушал.

Иштван, наконец, поднял стеклянные глаза с точками вместо зрачков, смотря совершенно серьёзнейшим образом то на гитару, то на собеседника, и тяжело выдохнул, кривя пересохшими губами.

- А мне на тебя пох*ю и на гитару пох*ю и на весь твой посёлок – пох*ю. Я скоро уеду, а вы останетесь здесь. Продолжите жить в грязи, как крысы, пока друг дружку не пожрёте.

В словах ведущего, безусловно, присутствовала доля истины, но то откровение как-то уж сильно задело музыканта. Вадик только начал доверять Иштвану, как только наркоман может верить наркоману, поделился сокровенной мечтой о карьере и даже был готов показать своё мастерство, но, как и в прошлые разы, на огромной скорости воткнулся в стену непонимания, а, может, и первоклассного троллинга. «Я не сделал тебе ничего плохого, чтобы выслушивать оскорблений. Ты обманул меня, посмеялся над мечтой, впрочем, как и многие другие, потому мне лучше быть одному. И никогда с людьми не сближаться. Даже если они прекрасны и восхитительны на первый взгляд. Так, по крайней мере, меньше шансов вновь заполучить кинжалом в печень, когда совершенно не готов. Хм, кстати».

Пока ведущий ловил очередную волну прихода, Вадик за долгое время ощутил себя настолько ясно и свободно, что в голове нечаянно сформировались ответы на давно поставленные вопросы, что терзали душу долгие два года. «Почему я должен страдать по воле чужих взглядов и договорённостей? Я не завишу от их отношения ко мне и не боюсь им противостоять. Ведь всё, что от меня требуется – донести людям правду, значит, имею право высказаться во всеуслышание». Вадик решительным образом готовился к последствиям, но больше не имел права молчать. Та «созависимая» дружба с Колей обесценилась, пустилась по ветру, а страхи перед майором и длительным заключением больше не довлели над музыкантом, как и мечты об успешной творческой деятельности. Слишком много ошибок совершил, чтобы вселенная вознаградила хоть ско́лькими благами, а задетое самолюбие толкало утянуть остальных причастных в пучину праведного покаяния. «Я – виновен».

Напоследок, Вадик потянулся к пакетику с порошком, чтобы заиметь чуть больше смелости для своего манифеста, но ведущий проворно оттолкнул дружественную руку, довольно хихикая в лицо.

- Остынь, музыкант, благотворительность закончилась.

Другого и не стоило ожидать – жадность выедает наркомана изнутри, и ничто не способно заставить его делиться, если вес «дряни» близился к нулю. Вадик поступал аналогичным образом добрую сотню раз, потому и не особо расстроился, поднимаясь по лестнице в зал. Музыкант рассуждал, как поступить лучше – обратиться ко всем присутствующим в ресторане, чтобы получить максимальную огласку истории убийства юной девочки, или же подойти к столику с майором для разговора тет-а-тет. В обоих вариантах судьба музыканта незавидна, но зато совесть, наконец, вырвется наружу. А большего в предлагаемых обстоятельствах и не требовалось.

Оказавшись на пороге банкетного зала, Вадик приметил, как сидящие за главным столиком дружно улыбались, опрокидывая стопки с водкой, пока их юные спутницы вышли на танцпол, демонстративно танцуя напротив зеркал. Девочки устали слушать «блатняк», потому сменили плейлист самостоятельно, делая выбор в пользу танцевальной попсы. Музыканту вышло противным видеть их беззаботные, наглые и вычурные физиономии, покуда он страдает в собственных терзаниях, а они, виновные в большей мере, мило отдыхают. «Веселитесь, да? Я вам сейчас устрою». Совершенно не оценивая риски, молодой человек подошёл к столу, и, не говоря ни слова, замер в ожидании, нарушая идиллию компании. Мужчины резко смолкли, а первым среагировал директор «голливуда» Ашот, закусывая выпитую стопку бастурмой. К Вадику мужчина относился скверно, впрочем, как и ко всему обслуживающему персоналу.

- Тебе чего? Лучше музыку нормальную поставь, а то одно г*вно играет. Вон даже у баб вкус лучше твоего. – мужчина пренебрежительно отмахнулся от музыканта, поворачиваясь к товарищам, но, замечая, что Вадик не уходит, повысил тон:

- Ты «обдолбался» что ли? Иди работай, пока ещё можешь, лодырь.

Коля, неизвестный мужчина и особенно майор Носов, что игрался чётками, щёлкая деревянными шариками между пальцев, пристально вглядывались в разбитое лицо музыканта, не понимая сути происходящего перформанса. Вадик же, прилично осмелев и не спрашивая, схватился за графин, наполняя полную стопку водки. И вожделенно выпил, так же молчаливо, ныряя пальцами в салат, чтобы закусить. От неприкрытой наглости у присутствующих набухли желваки, а Коля даже вскочил со стула, чтобы вразумить бывшего товарища, но был остановлен майором. С присущей вкрадчивостью Носов произнёс:

- Тебе, мальчик, выпить захотелось? Так ты попроси, присядь по-человечески, никто не осудит. – с горкой наполнив рюмку, майор протянул её Вадику, и музыкант тут же проглотил горячительную, вытирая губы рукавом. Теперь же молодой человек решил не закусывать.

- Так с чем пожаловал? – снова поинтересовался майор, выпивая следом.

- Я вам песню хочу спеть. – выпалил Вадик.

- Мне? – удивился полицейский.

Музыкант тоже удивился собственной идее, возникшей в сальной голове, но идти на попятную было поздно. Разгорячённый, молодой человек принялся извиваться в пояснениях, дабы казаться чуточку адекватней, чем есть на самом деле.

- Да, так сказать, с большим уважением к вам и присутствующим гостям, решил исполнить песню собственного сочинения.

Майор нахмурил брови, налил по стопочке товарищам за столом – они недоверчиво переглядывались, и довольно сухо произнёс:

- Валяй. Оценим народное творчество, верно, господа?

Ашот, незнакомец и Коля разразились в уродливом гоготе, а Вадик ретировался к диджейскому пульту за гитарой. Коленки осыпала мощная дрожь, и, казалось, суставы громогласно скрипели в каждом шаге. Освобождая инструмент от замызганного чехла, музыкант приглушил танцевальную композицию и направился обратно, не имея ни единой мысли, как завести нужный разговор. «Да и стоит ли начинать? Может лучше позвонить в следственный комитет, прокуратору или какой-нибудь комитет? Что я хочу получить от беседы с покровителями убийств и изнасилований? Договориться с преступниками точно не получится».

- Ну так ты будешь бренчать, музыкант? – язвил Коля, откидываясь в кресло. Бывший товарищ знал, что ничего путного не выйдет, а лишний раз поиздеваться над другом – дело житейское и в полной мере увлекательное. Оказалось, что Вадик давно стоял напротив стола и слегка залип, витая в облаках противоречий. «Идея спеть – отвратительная».

- Не трать наше время, ну же, пой свои частушки. – вторил Ашот, закипая от злости.

«Ничего им не будет, отмажутся». Верить в справедливое наказание для коррумпированной власти – дело воистину неблагодарное, хуже лишь страдать от собственных убеждений, так и не наказав преступников. Ещё вчерашним днём Вадик и не помышлял ни о какой справедливости, отмщении и праведности, проживая очередные мутные двадцать четыре часа в дрёме наркотических иллюзий, но что-то надломилось внутри молодого человека. Как будто слетела композитная пломба с больного зуба, оголяя воспалённый нерв, и больше не можешь думать ни о чём другом, пока не законопатишь дырку. Или попросту музыкант устал от самого себя и тех омерзительных поступков, что совершал многократно, не думая о последствиях. «Потому у меня один лишь только путь».

Зайдя за спины бывшего друга и незнакомого мужчины, сидевших по центру стола, Вадик медленно подкручивал колок третьей струны, добиваясь более мягкого и мелодичного звучания. Пожалуй, это его первое важное выступление в жизни. И «налажать» музыкант категорически не должен. Молодой человек вдарил по струнам со всем энтузиазмом, прижимаясь к ладам измученным сердцем и выбирая для композиции довольно агрессивный ритм. Родная гитарка, поведавшая лучшие времена когда-то раньше, аккордно взвыла, как бы соглашаясь со своим партнёром сыграть последнюю партию из всех возможных. Посетители ресторана с интересом наблюдали за произвольным концертным выступлением, неожиданно прервавшим обыденный пятничный вечер. Толпа даже достала телефоны, чтобы запечатлеть музыкальный триумф, освещая Вадика лучами оживших вспышек. Прям как настоящий концерт звезды рок-баллад, о котором так грезил неудачливый музыкант всеми фибрами. «Наконец, я в центре внимания, пора».

- Прости. – из пересохшего рта вырвалась фраза, адресованная куда-то в пустоту ресторанного потолка, и музыкант, высвободив плечо от ремня, державшего инструмент, схватился двумя руками за гриф. Занеся гитару за голову, словно дамоклов меч, Вадик размашисто ударил бывшего друга по темечку, разбивая свою единственную любовь в щепки. Банкетный зал заполонили женские крики, и Коля повалился прямиком в тарелку с мясом по-французски, размазывая майонезную шапку по физиономии, затем музыкант схватил со стола нож, чтобы нанести боковой удар в грудь майора Носова. Полицейский успел пригнуться, будто ожидая подобного исхода событий и уклоняясь от смертельного тычка, а незнакомый мужчина сбил музыканта с ног ловкой подсечкой. Оказавшись на полу, Вадик зарычал:

- Я виновен в смерти девчонки. Я убил её, а они помогли мне подставить сына охотника.

Возможно, музыкант успел бы поведать детальные подробности того жуткого преступления, всколыхнувшего поселковую общественность два года назад, но точный удар в висок заставил умолкнуть его праведный порыв. Попытка мести провалилась так же скоротечно, как и начиналась, занавес.

Ох, как же Вадика били – лупили от души и довольно качественно. Чтобы не нарушать общественного порядка в ресторане, музыканта снесли в неприметную комнатку в подвале отдела полиции. Поговаривают, что допросы там проводить весьма уютней, чем в прочих помещениях, а стены обнесены вторым слоем кирпичной кладки исключительно для того, чтобы посторонние уличные шумы не мешали подозреваемым в чистосердечных признаниях. Так что полицейские всячески радели за комфорт и раскрепощение угодных им людям. «Служа закону – служим народу», – гласил советский агитплакат, пыльный от долгого присутствия в заточении кирпичных стен.

В полумраке лампового кольца над внешним видом Вадика, нанося специфический «мейкап», работали двое лейтенантов. Один старательно бил кулаками по бокам и рёбрам, второй – исключительно в лицо, словно скульптур, раз за разом придавая гипсовому творению новые отличительные черты. Совсем скоро лицо музыканта походило на кровавую манную кашу с обилием красочных ягод, потому, можно сказать, служители закона исполняли работу достойно и не срамили честь полицейского мундира. Отчего всем присутствующим в подвальной комнате становилось горделиво.

Когда молодой человек терял сознание, падая со стула на глухой пол, его заботливо поливали ключевой водичкой из-под крана, затем, чтобы лишний раз не поднимать, топили в ведре и били ногами. А когда палачи всё же уставали, то жадно курили, выпуская объёмные клубы дыма, похожие на спасательные жилеты для утопающих от полицейской безнаказанности. Тот никотиновый кумар был совершенно приятным и весьма долгожданным, ведь в тот момент экзекуция прерывалась, давая жертве несколько счастливых минут. Откуда столько циничной жестокости в совсем ещё молодых лейтенантах Вадик не знал, но совершенно точно был уверен, что ещё несколько пыточных часов он не протянет, вполне допуская, что здесь и останется. Ему не задавали вопросов, не обвиняли в чём-либо и не угрожали, лишь методично избивали, как по заказу. «Ещё и последние зубы выбили, скоты».

Наконец, спустя время в подвал спустился майор, командуя прекратить дознание в рамках оперативной работы и отправляя подчинённых на заслуженный перерыв. Примотанный к стулу музыкант валялся на полу, уставившись в потолок и ненасытно вдыхая спёртый воздух через распухший нос. И никак не мог продышаться. Майор Носов подошёл к пленнику и, ставя лакированный туфель на грудь, сложил локти на колено, используя музыканта, словно периллу. Вадик захрипел от боли.

- Как себя чувствуешь, малыш? Уже чуточку жалеешь, да? – произнёс полицейский с долей иронии. Вадику было тяжело говорить после часовых побоев, а вес майора ощутимо давил на грудную клетку, но, как и требуется от новоиспечённых героев, музыкант невозмутимо ответил:

- Невозможно жалеть, когда поступаешь по совести.

Майора крайне обрадовало столь красноречивое глубокомыслие закоренелого бездельника и наркомана, потому Носов веселился и балагурил, вдавливая каблук туфли в истерзанное тело.

- Как-то подозрительно долго совесть зрела, наш справедливый герой. Только напомни, а кто же всё-таки убил бедную девочку? Кто мальчишку «накурил» до беспамятства, чтобы подставить? И, наконец, кто последние два года жил, ни в чём себе не отказывая?

- Вы меня заставили. – закашлял Вадик, харкая кровь на пол.

- Бить ножом в спину собственного друга, чтобы остановить вымышленное изнасилование? Ну нет – это твой осознанный выбор, как и не оказаться в тюрьме после содеянного. А ведь девчонка была так юна, ей бы жить и не тужить. Лишь благодаря мне ты ещё не сгнил в колонии. И вот твоя благодарность за мои старания? Хотел и меня порезать, негодяй.

Носов, казалось, искренне удивлялся поведению музыканта, но, как и всякий мнимый человек, хотел найти первопричину столь неожиданным признаниям, подозревая сговор и пособничество неизвестных лиц. И опасался за собственную безопасность.

- Почему ты именно сейчас запел о совести, мне непонятно, но, не переживай, мы в полиции умеем выяснять любые обстоятельства.

Майор вышел из помещения, торопливо переговариваясь с подчинёнными, затем молоденькие лейтенанты спешно вернулись, расстёгивая форменные пуговицы на рубашках и ослабляя бляшные пояса. Стало быть, стартовал второй акт поселковой пьесы «преступление и наказание».

Очнулся музыкант, когда вспахивал землю носками берцев под очертания яркого лунного диска. «Свежо», – подумал молодой человек, делая первый осознанный глоток стылого осеннего воздуха. Вадика тащили волоком под руки, связанные обрывком бечёвки на пояснице, где-то за пределами родного посёлка. Правый глаз сильно заплыл, но левым музыкант заприметил песчаную гальку под собой, что означало его примерное нахождение в районе заброшенной водонапорной башни. Сюда свозили большие объёмы камней для отсыпки площадки под фундамент пожарной части, да только так и бросили, покуда весь целевой бюджет осел в нагрудных чиновничьих кармашках. Теперь возгорания в посёлке запрещались на законодательном уровне, а про стройку преспокойно забыли. Потому ночная вылазка Вадика в заброшенное место, вдали от посторонних глаз, не сулила ничего потрясающего.

Примерно через два долгих поворота и одну вынужденную остановку, когда похитители перехватывали сползающее тело, молодого человека неожиданно больно швырнули лицом в землю, разминая затёкшие пальцы.

- Тяжёлый, сука.

- Ага, а с виду так и не скажешь, тощий, как глист.

- Походу внутри д*рьма много. Не зря же майор так им интересовался.

- Точно. Дай закурить – мои закончились.

По знакомым голосам Вадик понял, что находится в компании молоденьких лейтенантов, выбивавших из музыканта душу последние несколько часов. Сказать им больше, чем знал, молодой человек не смог, потому и увлекательная вечеринка в подвале отдела полиции оказалась весьма сомнительной. Старое преступление, старые виновные, старые методы выбивания показаний – ничего нового. Потому и калечить молодого человека, по большому счёту, весьма глупо, лишь с тем исключением, что сотрудники полиции не разделяли его порыв обнародовать правду по инциденту двухгодичной давности. «А раз у тебя мнение иное, то будь добр, принимай п*здюля в соответствии с законными требованиями». Чем Вадик воспользовался в изобилии.

- Нам тут всю ночь торчать? – сокрушался лейтенант.

- Сказал сюда привезти – мы привезли. От меня, чего хочешь? Будто сам не слышал.

- Слышал, но лучше бы в кабаке сейчас пил да девчонок щупал, чем ж*пу морозить.

- Не бойся, она у тебя широченная, как жена майора, не пропадёшь.

Лейтенанты резвились и хохотали, вступая в шуточную схватку друг с другом на открытом пространстве. Ударную технику полицейские отработали на Вадике, потому ныне упражнялись в борьбе, совершенствуя навыки и прокачивая общий уровень бойцовских качеств. Пока похитители теряли бдительность, отдаляясь на приличное расстояние, музыкант высвободил лицо из мокрой гальки и, перевернувшись на спину, осмотрелся. Тёмное небесное полотно спускалось на землю подобно механическому прессу, готовому раздавить измученное тело. Несмотря на серьёзные повреждения, молодой человек чувствовал в себе силы на единственный спасительный рывок куда-нибудь прочь, подальше от водонапорной башни и промозглой ночи, пробирающей холодом до самых костей.

Стиснув окровавленные губы и морщась от боли, Вадик приподнял туловище, задействовав брюшные мышцы пресса, которого никогда и не было. В глазах мигом потемнело, но жажда свободы не давала потерять сознание, впрочем, из груди всё же вырвался тихий жалобный стон. Отдышавшись несколько секунд, молодой человек наклонил тело вперёд, и, поочерёдно поджимая ноги под себя, встал на колени, медленно выпрямляясь во весь рост. Музыканта зашатало от головокружения, а к горлу подкатил тошнотворный комок, но, пожалуй, никто и ничто не могло остановить Вадика в стремлении к свободе, кроме двух молоденьких оппонентов.

- Эй, куда собрался? – донеслось из темноты. Вдоволь «набесившись», словно маленькие дети, полицейские устало возвращались, когда заприметили одинокую фигуру посреди пустыря. Понимая, что другого шанса не будет, Вадик рванул вперёд, что есть сил, загребая ногами пыль заброшенной стройки.

- Стоять, бедолага, а то хуже будет. – кричали лейтенанты, преследуя музыканта, но пленник не обращал внимания на угрозы, наращивая темп. Бежать со связанными руками на пояснице – удовольствие ещё то, но желание увидеть будущий день помогало преодолевать вре́менные трудности. Достаточно лишь добежать до дороги, а там, быть может, встретится одинокий прохожий или даже целый автомобиль. И тогда полицейские не посмеют больше поднять руки́ на бедного музыканта. «Я отомщу им – всем и каждому в отдельности, они горько поплатятся за то, как со мной обращались». Мысли о праведном возмездии придавали уверенности, а худющие ноги несли парня в черноту заросших полей и глубоких буераков, вымытых продолжительными сезонными ливнями.

- Остановись, бл*дь, стрелять будем. – взмолились испуганные полицейские, постепенно отставая, чем ещё больше вдохновляли Вадика двигаться непременно вперёд. Уже в непосредственной близости была водонапорная башня, а за ней – выход в посёлок, где «совершенно людно» в столь поздний пятничный час. Молодого человека распирало от удовольствия и собственного превосходства над глупыми лейтенантами, что позволили улизнуть буквально из-под их носов. «Сниму побои и тут же обращусь в прокуратуру. Засажу Носова, Колю и всех остальных прихвостней. Быть может, что меня и не посадят вовсе, коль помогу раскрыть преступную банду. Да, определённо не посадят, не посмеют». Предвкушая, как будет выступать в суде, свидетельствуя против всех виновных, Вадик не заметил ржавой чугунной стойки, служившей ограждением для будущих строительных работ, ныне позабытой в заросшем поле. Столкнувшись с преградой на полном ходу, музыкант сделал кульбит через голову и упал в яму, вонявшей машинным маслом и прелой травой. Победный забег выдался недолгим, а свобода оказалась слишком эфемерной, чтобы успеть хоть кому-то насолить.

Отчаянного беглеца настигли быстро. Один из полицейских настолько обозлился на музыканта, что хотел залезть в яму и с двух рук преподать урок вежливости, да только был отвлечён телефонным звонком, второй лейтенант стоял на краю буерака и не сводил глаз с Вадика, обессиленно лежавшего на дне. В принципе ничего нового для молодого человека и не происходило, он достаточно опустился за годы употребления и превозношения личных интересов, а когда решил всё-таки взлететь, словно птица, оказалось, что крылья-то подрезаны. «Только я мог найти преграду в открытом поле, что же я за человек такой?». Риторический вопрос на фоне полной неизвестности по собственному будущему. Хотя Вадик догадывался, зачем его вывезли в поле поздней ночью, где нет ни одного свидетеля и можно сотворить с человеком всё, что пожелается ментовской душе. Да и настоящим человеком в полном смысле этого слова музыкант себя не ощущал, потому давно свыкся со своей участью. Вдруг Вадик совершенно точно устал бежать – от закона, обстоятельств и собственных пороков. И больше не боялся смерти, желая оказаться в её ледяных объятиях ещё сегодняшним утром, а петля, что слетела с шеи, вновь затягивалась, лаская шершавыми волокнами.

Тем временем лейтенант, что разговаривал по телефону, вернулся к яме – выглядел юноша слегка растерянным.

- Что он сказал? Когда приедет? – интересовался напарник.

В ответ полицейский лишь молча выдохнул, доставая из кобуры табельный пистолет. Второй полицейский, что охранял Вадика, попятился назад от страха, а когда услышал звук взведённого курка, испуганно задрожал, желая поскорее убежать.

- Не дрейфь, салага, приказ нужно исполнять. – произнёс лейтенант, целясь музыканту в голову. Несколько секунд он готовился, прикусывал бледные губы и сжимал челюсть, но так и не произвёл выстрела, опуская руку с оружием. Со второй и третьей попытки совершить казнь тоже не вышло, и юноша обратился к другу:

- Давай ты.

- Нет, даже не думай.

- Так не пойдёт, почему я один должен выполнять нашу общую работу?

- Я не могу вот так просто убить человека, я присягу давал.

- Если позабыл, то я тоже офицер, но дело – есть дело. Бери ствол.

- Что, товарищи полицейские, сложно, да? Это вам не в отделе людей калечить, тут требуется настоящее мужество. – вклинился в спор музыкант, насмехаясь над сотрудниками полиции.

- Заткнись. – вскрикнули оба, продолжая выяснять отношения. Никто не хотел брать на себя ответственность, хотя убийство радикальным образом не отличалось от пыток или избиений, чтобы вдруг вспомнить о совести и морали. С другой стороны, молоденькие лейтенанты боялись ослушаться и не исполнить приказ, отдавая себе отчёт, чем в итоге могут поплатиться. В целом, так и не сумев договориться, лейтенант, что изначально пытался выстрелить, вновь передёрнул пистолетный затвор.

- Чёрт с тобой, нюня, сам всё сделаю, а ты неси лопату.

Второй лейтенант с радостью принял предложение, быстро удаляясь от ямы с пленником к патрульному автомобилю. Хлопнув дверцей, парень завёл уазик, включая печку на максимальный режим и грея руки в потоке воздуха. Пластмассовые щётки с худыми резинками шумно карябали лобовое стекло, смахивая воду от первых снежинок, таявших на поверхности. Скоро всё закончится, и они поедут домой, стараясь навсегда уничтожить воспоминания о сегодняшнем вечере. И лишь пронзительный и довольно знакомый женский крик нарушил планы лейтенантов, доносившийся с крыши водонапорной башни.

- Отпусти его. Не смей причинить ему вреда. Я сняла тебя на камеру, урод.

Служители законы были не одни на пустыре в столь поздний час, и чтобы выполнить приказ, им следует взять ещё один грех на души и устранить крикливого свидетеля. Лейтенант вылез из салона, обошёл автомобиль по правому борту и, всматриваясь в сторону водонапорной башни, достал из багажника пару новеньких садовых лопат.