«Подвиг. Повесть в 7-ми актах. Глава 2 - Чревоугодие».

«Я не чувствую собственного тела. Холод стальных прутьев сковывает меня, пленит бесконечными страданиями и истязает моё больное сознание. Пожалуй, мне больше никогда не заиметь и призрачного шанса, вновь ощутить тот пьянящий вкус свободы. Уж слишком долго нахожусь взаперти, в объятиях осенней ночи, окружённый со всех сторон стаей голодных собак, готовых разорвать меня на части. Псы совершенно не испытывают жалости. Им плевать, отчего лязгают ржавые звенья цепи и за какие грехи я оказался в сырой земле, устеленной ветхой соломой. И пока человек в камуфляжной куртке не вернулся обратно, мне требуется ответить на самый важный вопрос - почему я совершил столь ужасное деяние?».

Дисклеймер.

Данное произведение может содержать в себе сцены насилия, злоупотребления алкогольной продукцией, табакокурения, употребления запрещённых веществ, секса, деструктивного образа жизни, суицидальных мыслей и наклонностей, аморального поведения и использования нецензурных выражений.

Данное произведение не направлено на возбуждение ненависти, вражды, уничижения достоинства человека, равно как и группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, недееспособности, а также принадлежности к какой-либо социальной группе, в том числе общественной нравственности, неуважение к обществу, государству, представителям власти и официальным государственным символам РФ.

Данное произведение не пропагандирует нетрадиционные сексуальные отношения, предпочтения и смену пола, ЛГБТ сообщества, трансгендерность, беспорядочные половые связи, аморальное поведение, педофилию, оскорбление чувств верующих, изготовление, употребление и незаконный оборот наркотических веществ и их аналогов, романтизацию криминальной жизни и запрещённых организаций на территории РФ.

Данное произведение не содержит призывы к действиям, в результате которых может быть нарушена территориальная целостность РФ, а также лозунги с публичным позитивным отношением к отделению части территорий России, фейки, ставящие под угрозу жизни людей, безопасность населения и территории, призывы к несанкционированным публичным акциям и массовым нарушениям общественного порядка, террористическим актам и актам насилия против военных, гражданских и иных лиц и инфраструктуры, а также призывы к их оправданию.

Убеждения персонажей не обязаны совпадать с убеждениями автора, а автор не несёт дискурсивной и иной ответственности за поведение персонажей, их эстетические вкусы, вредные привычки и сексуальные предпочтения.

Данное произведение основано на художественной фантазии автора, при этом все персонажи вымышлены, а любое совпадение – случайность.

«Во мне нет ничего святого, дабы называться «хорошим человеком». Моё тягостное бремя заключается в попытках дожить остатки своих лет в затворничестве, вдали от суеты мегаполиса и пятничных посиделок под рюмку водки на столе. Но разве я достоин, чтобы надо мной потешались никчёмные людишки?».

Запах собачьей каши. Пожалуй, в жизни нет ещё более отвратительного аромата, чем та бурлящая жижа из гречневой крупы, ливера и куриных потрохов – лап, пупков и заветренных сердечек, томившихся в эмалированных вёдрах возле печи. Ещё с вечера мужчина бережно накрыл кухонную утварь марлей, дабы изба полностью не пропиталась вонью, но всё же запах, казалось, уже точно въелся в окружающую действительность. Куриные кавалеры с алыми гребнями и налитыми серёжками на подбородках, что не попали в потребительскую корзину на завтрак по чистой случайности, надрывались и будили всякого, кто ещё посмел залёживаться в кровати, горланя без всяких стыдливых ощущений. Между тем настало четыре утра, а значит, нужно постепенно приходить в себя и подниматься, чтобы успеть хоть что-то сделать к первой зорьке. Жизнь в частном секторе протекает не спеша, потому и утро начинается намного раньше, чем у всякого обладателя квадратных метров в хрущёвских застройках. Но сначала необходимо разогреть омерзительный собачий провиант.

Мужчина приподнялся с кровати, держась на вытянутой руке за железную рейку изголовья, и, поочерёдно свесив ноги с пружинной сетки основания, обулся в тёплые клетчатые тапки. За ночь дом напрочь выстудил первый осенний холод, потому металл хорошенько накалился и больно обжигал кожу, если прислонишься телом дольше, чем на несколько секунд. Но несмотря на очевидные минусы, мужчина не спешил покидать спальное ложе. Кровать советского образца – времён армейских будней, когда он находился молодым и только нащупывал своё предназначение среди огромного мира возможностей, но вместе с тем уже имея чёткую жизненную позицию. Он всегда был прав в любых вопросах и несмотря ни на что, а ежели кто сомневался, то мужчина непременно разубеждал человека в его великом заблуждении. Давил, зажимал кое-где, но спуску не давал категорически. Спустя время такими вот нехитрыми методами и ударом в челюсть старшему по званию, мужчина навсегда закончил с военной службой, чудом избежав дисбата, чем ещё сильнее закалил свой несгибаемый характер. С тех самых давних времён он продолжал любить порядок, жизненную стабильность и ту старую железную кровать, на которой нормальный человек за одну лишь ночь заработает хронический остеохондроз.

Укутавшись в пятнистый бушлат, мужчина тихонько отворил скрипучую дверь и вышел на крыльцо, быстро закрывая её обратно, пока остатки тепла хозяйского дома окончательно не вырвались наружу. Он любил вдыхать утренний осенний воздух, когда природа всё ещё обречённо борется с наступлением холода и так же безоговорочно проигрывает, выдавая относительно тёплые часы, разве что к полудню. Практически все ближайшие деревья в лесу давно скинули яркие зелёные сарафаны, пропитываясь серостью и как бы даже стали тянуться стволами друг к дружке, чтобы всем вместе согреться и переждать наступающую зимнюю хворь. И лишь стройные ряды хвойных, переливаясь оттенками малахита и нефритовых бусин, стояли особняком от всех прочих, но в знак солидарности грустно покачивая душистыми кронами. Есть в тайге что-то такое, величественное и непомерно сильное, с чем совершенно не хочется спорить. Если путник приходит в лес с добрыми намерениями и открытым сердцем, то и получит сполна – крышу над головой, тепло дубового костра и мелкую дичь, что сама попадётся на ужин. Ну а про тех, кто «браконьерит», учиняет незаконную вырубку и оставляет мусор после шашлыков, и говорить не приходится – в случае чрезвычайной опасности точно сгинут, и поминай как звали. Так, по крайней мере, искренне считал мужчина, почитая силу природы и никогда не желая себе другой участи, нежели доживать свой век в деревянной лачуге, поближе к первозданной чистоте.

Мужчина ступил на огородную дорожку – земля осталась неподвижной и даже не заметила его присутствия, настолько сильно схватилась холодом за ночь, что согласно личным наблюдениям хозяина владений, означало появление скорых осадков из первого снега. Он прошёлся вдоль двух теплиц для овощей, поправил сетку курятника, что постоянно гнётся от ветра, и завернул налево, где располагалась настоящая русская баня. Набирая полные руки сухих дров из поленницы, мужчина складывал их аккуратными штабелями таким образом, чтобы унести за один подход как можно больше. Из нескольких поленьев торчали острые щепки, что впивались в предплечья и царапали грудь, но разве они могли причинить боль настоящему мужчине? Мужик и называется таковым, чтобы терпеть всякие невзгоды, гордо стиснув зубы. Как бы тяжело ни приходилось, невозможно подумать, чтобы подлинный мужичок сдался перед обстоятельствами и свернул с намеченного пути. «Иначе никак, не полагается. Каков тогда смысл в кожаных мешках, что болтаются при ходьбе?». Быть может, нежелание возвращаться за новой порцией дров вызвано лишь банальной ленью, а не высокими убеждениями, но и она – чертовка, прекрасный двигатель прогресса. Посему укрывшись дровами с головой и не обращая внимания на подленькие уколы деревяшек, он закрыл калитку в поленницу, медленно шагая обратно к дому по тому же привычному маршруту.

Подойдя к крыльцу, мужчина насухо вытер ноги о тряпку, кое-как нащупал холодную ручку двери, и, сдвигая плечом тюль с пути, протиснулся внутрь. Сваливая дровишки в кучу на жестяную юбку пола возле печи, хозяин отворил заслонку горнила, дабы закинуть парочку брёвен к остывшим углям, успевшим прогореть почти полностью. Мужчина пожурил себя за недальновидность – с наступлением холодов требовалось больше жара, чем он привык, но зато полные вязанки заготовленных дров возле бани сулили пережить зиму в комфортных условиях. Ловко закрывая печь на засов и держась за железные дужки вёдер, мужчина поставил собачью кашу на конфорки, по одной ёмкости на каждую из четырёх. Пока печь напитывалась температурой, находилось ещё достаточно времени, чтобы совершить ритуал личной гигиены и морально подготовиться к тяжёлому дню.

Мужчина вновь вышел из дому, направляясь к колодцу, что находился на крошечном пятачке дворового фасада – прямиком между забором и тропинкой. Обшитый деревянным срубом с треугольной будкой и цилиндрическим воротом для подъёма вёдер, он представлялся воистину волшебным, как из древнерусских сказок и пословиц, что будет поить тебя до нескончаемых лет, лишь относись к нему бережно и не плюй почём зря. Подсвечивая керосиновой лампой, мужчина отворил створки, защищавшие колодец от попадания всякого мусора, и заглянул внутрь – водянистая рябь, прежде всегда отражаясь в свете лампы, теперь растворилась в колодезном мраке. «Ещё несколько дней и окончательно перемёрзнет. Нужно опять договариваться». Мужчина не любил просить о помощи, привыкший справляться собственными силами, но против законов природы не попрёшь. Колодец на зиму заледенеет, а другого источника жидкости здесь попросту не было, потому требовалось ехать на круглогодичную муниципальную колонку в центр посёлка. Но так как из транспорта у мужчины имелся лишь зелёный велосипед марки «Минск», то коммуникация с людьми на более прогрессивных и технологичных агрегатах становилась неизбежной.

«Люди и есть настоящее зло, как бы ни старались утверждать обратное». Всё, что происходит с планетой – дело рук мелких, но почему-то возомнивших себя высшим разумом, букашек, что предназначались на Земле для созидания, а люди с благодарностью ответили разрушением. Им подарили огонь – они пожгли леса и угодья, подали сельскохозяйственную мотыгу – в безумной радости перекрыли русла рек и разобрали горы, поднесли оружие – истребили животный мир. А когда ресурсов становилось вовсе мало, решились уничтожать себе подобных в борьбе за исчезающие богатства. И даже кары небесные из засухи, землетрясений, голода и сифилиса были не способны вразумить их головы и остановить то животное влечение к бесчинствам. Потому мужчина не ладил с обществом, сторонился всякого прочего люда и в полной мере презирал каждого, кто встречался на его пути, за редким исключением, конечно. Но в целом – больше тяготился к затворничеству, ни на шаг не подпуская гостей к своим владениям. Да и никто и не преследовал таких целей, как наведываться без спроса к угрюмому мужичку, дабы заполучить хорошую порцию дроби по туловищу. Пусть себе живёт в гармонии, одичалый.

Цепляя ведро за колодезную цепь, мужчина бросил железный сосуд внутрь. Спустя несколько секунд донёсся треск – ведро пробило ледяную корку и, опустившись, разразилось глухим бултыханием о воду. Ожидая, покуда оно наполнится, мужчина нетерпеливо барабанил пальцами по краешку сруба, а как только цепь выпрямилась, начал крутить гнутую ручку по часовой стрелке, наматывая звенья на ворот и поднимая стылую жидкость наружу. Расплёскивая влагу по земле, мужчина пару раз зачерпнул ладонями из ведра – он делал так всегда, первым испивая из колодца, перед тем как отнести воду в дом. Таким образом, он ещё крепче соединялся с природой, полагая, что все полезные свойства достаются ему с первым глотком, как награда за совершённые блага вчерашнего дня. Ну и лишний раз желал убедиться, что колодец чист и не стух от выбросов здешнего завода или любопытного людского сглаза. Живя вдали от цивилизации, начинаешь быть подозрительным ко всему, что может навредить привычному существованию. Сполна насытившись живительной силой, хозяин бережно закрыл крышку колодца, просунул в ручки затворный колышек и двинулся обратно домой, аккуратно перешагивая замёрзшие комья грязи, что всякий раз попадались под ногами.

В избе заметно потеплело, становилось уютно и как будто снизошло спокойствие, потому мужчина закинул ещё четыре средних поленьев в топку и занёс ведро с водой в уголок между входной дверью и печкой, где располагалась ванная комната в стиле остросоциального минимума. Круглое настенное зеркальце небольшого размера, полка мыльных принадлежностей, крючок для полотенец, обломки креплений, где раньше восседала раковина и медный рукомойник с палочкой в днище, из которого за ночь вытекала вся вода. И как хозяин дома не старался законопатить щель в основании рукомойника, какими бы резинками и прокладками ни пользовался, капля за каплей осушали умывальник полностью, оставляя на полу большущую лужу. Видимо, такая специальная советская разработка – доводить людей до состояния бешенства одним лишь утренним умыванием.

Мужчина вновь наполнил «мойдодыра» до краёв, повертел непослушную палочку, пытаясь найти то положение, когда не будет подтекать, и бодро принялся умываться, растирая леденящую воду по физиономии. Он тщательно мочил шею, затылок и длинные волосы, чуть касавшиеся плеч, зачёсывая волнистые пряди назад. Его парусная густая борода давно «засеребрилась», не в силах более скрывать опыта прожитых лет, на что мужчина всячески стеснялся, выбривая дочиста особо седой участок на подбородке. Получался маленький гладкий островок из юности среди крупной таёжной поросли из волос, ползущих по щекам неопрятными колтунами. Лицо мужчины заметно состарилось за последние пару лет, скукожилось в чернослив и уже не выдавало в нём того статного офицера, что всегда выступал гарантом справедливости. Так, обычно бывает после долгой скорби и в тщетных попытках бороться с тем, что тебе неподвластно. Организм сначала держится, питается внутренними резервами и как бы заискивает перед трудностями. «Мол, мне всё нипочём – я в ваши уста проникал с удовольствием. Отгружайте ещё больше передряг, меня на всех хватит». Но как только теряется надежда – в тот же миг тело слабеет, покрывается шрамами из морщин и чахнет в глубокой старости. И в первую очередь тот проигрыш отражается на лице – мужчине около сорока пяти, но выглядит далеко за шестьдесят. Но несмотря на все беды и невзгоды, он всё-таки оставался довольно крепким и плечистым, с ясным взором и большущими руками в мозолях от ежедневных трудовых обязательств.

Мужчина вытер лицо полотенцем – махровая ткань отдавала неприятной прелостью, отчего пришлось срочно сменить на свежее, а грязное бросить в ящик для стирки. Он не терпел беспорядка, но вместе с тем давно смирился с хозяйским упадком своего жилища. Многое безвозвратно поменялось и те изменения оказались не самыми радушными, чтобы хотелось их всячески вспоминать. «Да, вот так живёшь большую часть жизни «в полноте», ладишь дела и даже не представляешь, что в какой-то момент твоя стабильность кардинально про*бётся. Жить в России весело, но категорически небезопасно». Более того, мужчина отродясь не отлынивал от труда и никого не предавал, чтобы получить справедливую «обраточку», но так уж вышло, что карма сыграла и проиграла вдребезги. И поделать тут совершенно нечего, ведь никогда не узнаешь – где найдёшь, а где помогут потерять всё нажитое. «Ладно, чего убиваться на пустом месте. Доживём как-нибудь».

В доме ещё оставался тот минимальный набор полезных вещей, что могли раскрасить будни обычного человека в период осеннего «депресса». Например, любимый источник информации – радиоприёмник, оставшийся в наследство от отца, когда родители были молодыми, а вся шумная семья собиралась за столом, ломившимся от нескончаемых яств. Ностальгическая скрепа из детства гражданина великой страны. Мужичок отжал серебристый конусок до положения «вкл» и принялся вертеть дисковую крутилку старенького радиоприёмника. Аппаратура зашипела, разразилась помехами слабого сигнала, но так и не смогла зацепиться за единственную эфирную волну, что ещё транслировалась в диапазоне средних частот. Продолжая настройку, хозяин дома шерудил антенну вверх-вниз, залепленную универсальным скотчем, переставил приёмник со стола на полку – место тотальной силы, где «дрочь-машина» не отказывалась работать, и от души взвесил хлёсткого леща по стенке пластикового корпуса. Чудотворная калибровка возымела должного эффекта, а скучный диктор «маяка» ворвался в помещение монотонным рассказом о курсе биржевых индексов. Безусловно, важная информация для человека, в чьём доме из бытовой техники остался лишь радиоприёмник, работающий в режиме моноканала, оттого доносившийся из колонки голос звучал ещё более удручающе. Особенно на фоне выцветших обоев с прямоугольным пятном идеально сохранившегося фрагмента – не тронутого влажностью и прочей коррозией, диаметром ровно шестьдесят три дюйма, где ранее висела дорогущая плазменная панель.

Во дворе завыли собаки. Жалостливо, отчаянно и с присущей им тревожностью, прижимаясь голодными животами к соломенному настилу. Они, по обыкновению, задирали задницы вверх и прогибались в туловище, вытягивая передние лапы вперёд так, чтобы хорошенько прохрустеть костьми и настроиться на трапезу. Поза «собака мордой вниз» от первоисточников, без всяких групповых занятий и раскрытых «лотосных» чакр. Сколько их ни корми, а животные вечно мучились в нескончаемых голодных страданиях. Бывало, что «собакены» обгладывали пустые кости до глубоких борозд, что могло быть весьма опасным для неуёмных желудков, но все хозяйские попытки прибраться в вольерах заканчивались грозной и весьма опасной агрессией. То, что попадало за железные прутья, никогда более не возвращалось. Да и никакой человеческий авторитет и смиренность перед «дары приносящим» не могли совладать с животными инстинктами насытиться любой ценой. Потому и выли, дабы привлечь всякого, и заставить хоть на пару часов утолить их обязательную потребность в пище. Так и сейчас около пяти утра собаки уже бодрствовали, требуя курьерской доставки эмалированных сервизов с вонючей кашей прямо в клетки. «Учуяли запах кормёжки. Нужно подготовиться».

Мужчина снял вёдра с печки – каша как раз вскипела, разливаясь по округе всеми оттенками ароматного «неликвида». Куриные лапки набухли и полопались, теперь более походившие на зимние рукавички, а месиво из сердечек и пупков источало душистое благовоние рвоты. Хозяин дома чуть разбавил кашу водой, чтобы остудить, а пока перемешивал липкую консистенцию палкой, его чуть не прополоскало прямо в собачий завтрак. Но сумев вовремя сдержать внутренние противоречия, мужчина выставил ёмкости на крыльцо. «Этот запах даже отвратительней, чем у печёночного торта, сдобренного плотным туманом из «айкосной соски». Искренняя любовь к животным толкала мужчину на прохождение мучительной процедуры изо дня в день только лишь для того, дабы выместить наружу всю свою заботу о четвероногих. Сквозь неприязнь и резь в желудке от нескончаемых позывов к опустошению, он любил собак всем своим скупым на эмоции сердцем, не представляя свою жизнь иначе. По-другому мужчина не имел права поступить, например, бросить их на произвол судьбы, ведь возложив на себя ответственность, необходимо тащить бремя до конца, каким бы тягостным оно в итоге ни оказалось. Да и неприятные запахи, по большому счёту, мелочи, когда на тебя смотрят преданные щенячьи глаза, полные безграничной благодарности. И они готовы на всё, выполнить любую твою прихоть, пусть даже самую чудовищную, только прикажи да ослабь шипованный ошейник.

Насколько бы сильным ни представлялось то чувство превосходства перед животными, мужчина старался соблюдать элементарные правила безопасности. В его гардеробе находилась специальная экипировка кинолога – дутый комбинезон, ракушка для паха и жёсткий рукав из смесовой ткани на левую руку, способный защитить от мощных собачьих челюстей. Тот профессиональный набор хозяин владений приобрёл в те времена, когда его собачий питомник являлся лучшим по Московской области, а нескончаемый поток пожертвований стекал со всей страны, потому что только здесь растились и дрессировались лучшие представители собачьей элиты. Несколько побед подряд на тендерных площадках и вот уже маститые немецкие овчарки поступали из его клеток на государственную службу. Наркоконтроль, ФСБ и патрульно-постовая не обходились без четвероногих сослуживцев, помогавших вычислять и задерживать особо опасных преступников, а хозяин питомника чувствовал себя в безопасности, наращивая объёмы полезных связей. Но те времена давно канули в Лету, денежные контракты забылись и обросли ностальгией, порядком набившей жирную оскомину. И теперь лишь потёртая униформа являлась напоминанием о былом величии питомника и надевалась в особых случаях, когда мужчина переживал, что привычный процесс мог пойти не по плану.

Облачаясь в защитную броню и забирая собачий завтрак, мужчина вышел во двор, направляясь к забору из колючей проволоки, отделяющий жилую зону от территории питомника. Она находилась на дальней от дома стороне практически на соседнем участке, напротив богатого коттеджа с коваными решётками и черепицей бордового цвета – единственного каменного строения во всей округе. Владелец сдавал дом в аренду для празднований дней рождений, свадебных торжеств второго дня и под оргии студентиков, только-только переступивших учебный экватор. Творилось там всякое. Посельчане поговаривали, что однажды празднество закончилось поножовщиной с летальным финалом и вызовом полицейских нарядов, но странным образом виновники преступления исчезли, а дело закрылось в связи с отсутствием состава преступления. Потому сие место обзавелось сомнительной репутацией, а местные жители старались обходить стороной зловещий дом терпимости. Мужчина давно перестал обращать внимания на шумных соседей, как и на коттедж в целом, где собственными руками выкладывал дорожки садовым камнем – прямо поверх газона, сеянного особым сортом калифорнийской травы.

Он подошёл к собачьим вольерам. Два ряда клеток со ржавыми прутьями располагались буквой «пэ», заросшие по бокам непроходимым полем из полыни и гигантского борщевика. Трава давно зажелтела, превратилась в жёсткую солому и мешала проходу, но скосить ветхое безобразие у мужчины не доходили руки. Поверх клеток – второй этаж из двенадцати маленьких боксов, где в былые времена содержался выводок только родившихся щенков, ещё совсем неокрепших и требующих более тщательного внимания. После того как малыши открывали глазки и начинали ходить, их спускали на уровень ниже, поближе к родителям, а свободные комнатки занимались новыми постояльцами. Внизу обитали уже взрослые особи, разделяясь друг с дружкой относительно своего будущего. Кто-то готовился к службе, выучивая специальные команды, другие впитывали основы сторожевого дела, привыкая к жёсткой цепи, третьи и вовсе беззаботно отдыхали, ожидая своих новых хозяев. Вот такой собачий университет, где к каждой особи относились с трепетной любовью и заботой. Сейчас верхний ряд вольеров пустовал полностью, а клетки даже не запирались, поскрипывая в такт порывам ветра. Но всё же на нижнем этаже ещё оставались питомцы – самые старые и проблемные, кого так и не захотели выбрать.

Их было четверо – тех, кто проживал всю свою жизнь здесь и не ощутил радости свободы, находясь круглые сутки внутри металлического кожуха и изучая внешний мир сквозь решётчатые пролёты вольера. Но вместе с тем, их существование нельзя назвать мучительно плохим, ведь еда и крыша над лопоухой головой даже не у всякого человека есть, а тут всего в полном достатке. Видимо, так сошлись звёзды, что среди прочих других собак, они оказались менее привлекательны и дружелюбны, так и не обретя новых хозяев. Хозяин питомника относился с пониманием к их собачьей судьбе и даже горю, ведь каждому питомцу уготован свой человеческий друг, а его отсутствие обрекало четвероногих на нескончаемую грусть, неспособную уняться даже вкуснейшими благами из копчёных свиных рёбрышек.

Между вольерами и дворовым пространством находилась территория общего пользования – тоже огороженная решёткой, где «собакены» могли есть, принимать душ из шланга и иногда, ежели все находились в бодром расположении духа, то и коммуницировать со своими товарищами. Схема работала следующим образом. Мужчина открывал основную клетку, чтобы убраться и выставить еду, затем подходил к боксам и наблюдал за поведением каждой особи – разговаривал будто с людьми, дабы удостовериться, что сегодняшний день не вызывает в собаках приступы неконтролируемой агрессии. И ежели ему казалось, что питомцы спокойны, то хозяин открывал вольеры особым механизмом – крутил рычаг с бобиной, соединённой велосипедной цепью поверх шестерёнок с зарешеченными дверцами боксов. Рольставни поднимались наверх и освобождали путь к заветному собачьему корму. Обычно мужчина успевал лишь открыть клетки наполовину, как собаки шустро проползали под решётками, жадно накидываясь на еду. Инстинкты, которые так и не унялись дрессировкой. В такие моменты хозяин питомника предпочитал находиться снаружи, иначе могли и загрызть заживо.

Пока мужчина открывал вход в общий вольер, питомцы заметно оживились. Канарский дог по кличке «Доги» один из первых заметался в своей клетке, бешено шныряя из стороны в сторону и кидаясь на железные прутья. С его европейским неуравновешенным характером не мог совладать ни один кинолог, часто апеллируя боязнью подходить к животному даже на несколько метров. Его открытая неприязнь подавляла всякого, кто хоть на мгновение уверовал, что способен приручить непокорного зверя. И после нескольких нападений мужчина бросил затею перевоспитать собаку. Причина столь агрессивного поведения находилась на поверхности – «Доги», по своей сути, брошенка. Его выкинули на улицу прежние хозяева, когда родился их первенец, посчитав, что пёс им больше не нужен. Посему у «Доги» выработалась жуткая обида на людей, впрочем, этим чувством они и породнились с хозяином питомника. Сильный, умный и красивый пёс с перламутрово-серой шерстью со светлыми пятнами, дог выбрал для себя роль вожака немногочисленной стаи, к большому недовольству остальных обитателей питомника.

Более маститый и мускулистый «Итальянец» породы «кане-корсо» – прямой потомок бойцовских собак Древнего Рима, испытывал снисходительные чувства к своему младшему брату. Почти в полтора раза превышая размеры дога, он казался мудрее и даже рассудительнее, нечасто доставляя проблем хозяину питомника. А мощной шее, торсу и лапам мог позавидовать всякий мальчишка, мечтательно покалывающий тельце «метаном» вприкуску с лакомой гормональной «фармой». Чёрный, как смольная сажа, пёс сливался с тусклым квадратом клетки, да так сильно, что ночью был практически невидимым. Идеальный боец и защитник. К сожалению, в его генетическом коде заложен единственный минус, из-за чего он так и не смог покинуть стены питомника. «Итальянец» сам выбирал себе хозяина, и никакой другой человек не мог претендовать на эту роль. Потому пёс выбрал для себя мужчину, что заботился о нём, когда собаку доставили в питомник после автомобильной аварии. Он поправился, окреп и стал требовать постоянного внимания от хозяина, невзирая на других обитателей питомника, коим тоже не хватало чуточку ласки. В конце концов, собачья ревность отравила его благородную кровь, он замкнулся и озлобился, что могло привести к серьёзной опасности, как для людей, так и для остальных животных. Сегодня «Итальянец» пребывал в спокойствии, вилял хвостом и трепетно обнюхивал руку, желая сквозь прутья дотянуться до пальцев своим влажным языком.

Мужчина подошёл к третьей клетке, откуда доносились сдавленные стоны самой опасной особи в питомнике. Его боялись абсолютно все, кто хоть раз повстречался с ним на безлюдной дороге. Гибрид собаки и волка – волкособ, случайно забрёл в посёлок лет семь назад, когда удирал от охотников, желавших пустить его на воротник. Подстреленный, без левого уха, с выбитым глазом и загнанный под трубы теплотрассы, волк искал спасения, но люди по своей глупости или из-за панического страха не особо ринулись на выручку. Кто-то даже удачно сбе́гал за огнестрелом, дабы урегулировать конфликтную встречу. И лишь хозяин питомника не побоялся встать к животному спиной, защищая его от человеческой расправы. Но вы́ходить до полного выздоровления всё же не получилось, уж слишком тяжёлые травмы получил волкособ, скрываясь от мучителей. Дробь пробила лёгкое, что сказалось на дыхательных функциях, а сломанные задние лапы ещё и хорошенько снизили подвижность, потому животное практически не выходило в общий периметр, предпочитая находиться в одиночестве личного вольера. К тому же волкособ совершенно не поддавался «одомашниванию» – раз за разом скалил жёлтыми клыками, выказывая неуравновешенный характер и готовясь наброситься. Так что и особой клички для него не придумалось, хозяин питомника обращался к животному по-простому – волчара.

Собаки выглядели чуть возбуждёнными от разгоравшегося аппетита, но без должной агрессии, чтобы завтракать по отдельности, так что доносившийся аромат каши сулил скорейшее гастрономическое удовольствие. Мужчина выставил вёдра возле клеток, томя их ожиданием и вызывая каскадные водопады слюней, но не торопился открывать решётки. «Пусть чуть насладятся. Тогда к вечеру точно станут злее». Пока «Доги» и «Итальянец» старались уменьшить размеры своих огромных морд, дабы просочиться сквозь прутья решётки, хозяин питомника двинулся к дальней стороне вольера, где располагалась последняя занятая клетка. Там содержался «новенький» – первый и последний постоялец питомника почти за два года, когда организация официально прекратила свою деятельность. Он был менее агрессивным, чем остальные, хилым и забитым, но в то же время категорически способным на подлую атаку со спины, потому любые его порывы сдерживались амбарной цепью, прикованной к спортивной гире весом в тридцать два килограмма. На всякий случай мужчина вооружился «шокером» – электрическим трезубцем из карбона для загона крупного рогатого скота в стойла, не давая «новенькому» ни единого шанса на всякие вольности.

По обыкновению, мужчина не спеша двигался вдоль рядов пустых собачьих боксов, проводя шокером по железным прутьям. Один за другим пролёты отзывались тревожной мелодией власти и покорности, нагоняя на «нового» постояльца беспокойную судорогу. Когда звуки стали слышны особенно близко к клетке, им привычно ответил лязг звеньев цепи – «новенький» забился в самый дальний угол своего жилища. Подойдя вплотную, мужчина остановился в проходе. Затем развернулся лицом к клетке, потирая пальцами густые усы и заросшие скулы, играл желваками и вдумчиво рассматривал владения. Серость утреннего рассвета обволакивала его большущую спину, грузно свисая с плеч, и почти сливалась с одеждой, как бы вторя особой мрачности происходящему. Хозяину питомника не особо нравилось порождать в себе образ тирана, но и другого исхода в сложившейся ситуации он не находил. Мужчина перепробовал все возможные способы – от кнута и до медового пряника, но так и не получил ответной реакции, осознания того паскудного поведения или чувства глубокого раскаяния. Все известные методы дрессировки не возымели должного эффекта – «новенький» на довольно короткое время прозревал и больше не нуждался в суровых мерах, но как только получал чуточку свободы, вновь становился неуправляемым. Посему ему не разрешалось выходи́ть в общий периметр, он был лишён всяческих похвальных речей и содержался в особой строгости, как настоящий тюремный узник. Только лишь потому, что лично добился подобного отношения.

Мужчина несколько секунд колебался, прежде чем отворил замок – единственная клетка, что открывалась ключом, а не общим механизмом, податливо распахнула створы. В углу под толстым слоем соломы лежал «новенький» и тихонько дрожал в такт каждому шороху. Он никогда не смел смотреть на мужчину, предпочитая отвезти глаза в сторону, а ещё лучше опустить голову вниз, чтобы вовсе не видеть происходящего. Так, наверное, ему казалось, что ничего ужасного не происходит. Перевёрнутая миска из-под воды валялась возле решёток, а плошка для пищи пустовала больше недели – хозяин питомника сурово наказывал «новенького» за непослушание. Стенки бокса вновь исцарапаны и вымазаны землёй, а в левом углу, где располагалась уборная, он умудрился отодрать целый жестяной кусок облицовки, что довольно трудно сделать без помощи специальных инструментов. «Значит, опять бушевал. Ничего его не берёт». Мужчина, казалось, сильно расстроился, что наказание не подействовало, а все методы лишь откладывают довольно очевидный финал. Постоялец никогда не изменится, а неуёмный бунтарский характер не сломать никакими тягостными лишениями. Обидно. Вновь и вновь напарываться на извечные грабли, что валяются в огороде, ржавеют понапрасну и не дают прохода, а выкинуть вовсе не позволяет жалостливая скрупулёзность. «Быть может, дать ему последний шанс и подождать ещё денёк?».

Не зная чёткого ответа на собственный вопрос, мужчина зашагал к выходу, находясь в крайней печали. Слишком сильно он желал верить, что сможет наладить контакт и обуздать «новенького», но в течение последних двух лет, как постоялец оказался в клетке – сплошные неудачи и разочарования. В идеале хозяин питомника имел право отпустить его на волю, расписавшись в собственной некомпетентности, да вот только внутренние противоречия не позволяли осуществиться столь опасному замыслу. Чрезмерно туго завязаны на «новеньком» обстоятельства прошлых событий и его нежданного появления в стенах питомника, чтобы расставаться с ним по доброй воле. Либо постоялец прогнётся, либо никогда уже не выйдет за пределы решёточного квадрата. И по большому счёту глубоко плевать, сколько понадобится времени на терапию, хозяин питомника давно предрешил его судьбу. Днём меньше, днём больше, уже совершенно неважно.

У самого выхода из клетки, пока запирался врезной замок, мужчина случайно заметил нечто блестящее, что валялось на полу. Нагнувшись с высоты своего большущего роста, он поднял кусок слипшейся грязи, покатал между пальцами, очищая от соломенного настила, и выудил совершенно неприятную находку – смятый шарик из пищевой фольги и обрывка полосатой изоленты. Внутри ничего не оказалось, лишь мелкие кусочки обёртки, что наспех разгрызались зубами, но хозяин питомника знал наверняка о том, что находилось в упаковке. «Мерзавец». Мужчину всего аж покорёжило в гневе. Его будто сбило камазной фурой так, что почва под ногами превратилась в зыбучий песок, а всё тело стало хлипким и неустойчивым. Он тонул и проваливался в пустоту собственных иллюзий. Если до сего момента хозяин питомника всё-таки колебался в принятии судьбоносного решения, то теперь, когда доказательства непокорности «новенького» в руках, другого выбора точно не находилось. И пусть всю оставшуюся жизнь мужчина проведёт во грехе, больше никаких скидок и поблажек он давать не собирается.

- Ты опять за своё, скот. Вернулся к старой жизни? – хозяин питомника наотмашь ударил постояльца кулаком по загривку, прижимая шокер к его спине. Электрический разряд сорвался с кончика трезубца и молниеносно вонзился в тело, на что «новенький» разразился оглушительным воем. Следующий удар током загнал его в самую глубь настила – он зарылся в солому полностью, лишь грязная макушка колыхалась от страха и нестерпимой боли. Мужчина решительно выскочил из клетки, направляясь в самое начало вольера, где стояли вёдра c едой. Псы радостно завиляли хвостиками, ликуя возвращению кормильца, и тут же недоумённо замерли, вытягивая морды и вынюхивая, почему же их законный завтрак буквально уплывал из лап. Все четыре ведра, ранее предназначенные по одному на каждого постояльца, заполненные доверху горячей зловонной жижей из «куриных пазлов», теперь оказались в клетке у «новенького». И что-то подсказывало, что ни о какой дружбе между ним и остальными постояльцами питомника больше не может быть и речи.

- Захотелось покушать, да? Так вот, если не выхлебаешь всё до ночи – будет худо. Я спущу собак и сам должен понимать, что дальше станется.

Мужчина не стал запирать клетку «новенького» – прикованный цепью к гире, постоялец вряд ли сунется в общий коридор вольера, покуда не съест вёдра полностью, что, даже учитывая недельную голодовку, миссия довольно невыполнимая. И даже «ловкий мистер Круз» с безупречными трюками и акробатикой не сможет осилить почти пятьдесят литров пищи. Покидая территорию питомника, мужчина раздосадовано выругался, взывая куда-то к небесам и оставляя питомцев наедине друг с дружкой. «Доги» и «Итальянец» ощетинились и не отходили от решёток, прижимаясь огромными туловищами к барьеру, и злобно рычали в направлении дальней стороны вольера. Их острые звериные клыки обнажились, сточенные о металлические прутья и готовые в любую секунду разорвать конкурента. Того, кто посягнул на единственное благо, заставляющее быть смиренными и не выказывать охотничьих инстинктов. Но теперь, когда собаки чувствуют добычу, более ничто не способно остановить их в проявлении кровожадной мести. Никто не имеет права трогать их еду, а ежели посмеют, то расплата будет крайне трагичной. Сегодня все прошлые распри обитателей питомника наконец-то закончатся.

Сбрасывая защитную экипировку кинолога, мужчина тщательно вымыл руки перед тем, как направиться в спальню. Обычно в это время просыпалась жена, но сегодня как-то подозрительно притихла и не звала на помощь любящего мужа. Лида мучилась от болезни Альцгеймера, и каждое новое утро ей давалось крайне тяжело. Женщина забывала, кто она есть на самом деле, часто кричала от ужаса во сне и наяву, оказываясь в незнакомом месте, и не узнавала того человека, что менял ей простыни после сна. Более того, у женщины сильно отекали ноги – пузырились и распухали до размера гофрированных труб, потому она не могла самостоятельно передвигаться, предпочитая бо́льшую часть времени лежать в больничной кровати или сидеть за письменным столом.

Ещё до болезни Лида была довольно цветущей женщиной. Яркой, артистичной и весьма компромиссной, сочетая в себе культуру романтической прозы первой трети девятнадцатого века и откровенной гаражной похабщины, с которой можно поделиться разве что в самой близкой компании. Её рукотворные стихи издавались в колонке поселкового «вестника», а манера писать завитушками с особым каллиграфичным уклоном приводили в восторг всякого ценителя письма, посему все поздравительные плакаты и открытки для культмассовых мероприятий подписывались Лидой собственноручно. Её неуёмная страсть находить прекрасное в самых житейских вещах подкупала, и, пожалуй, не существовало в посёлке и человека, кто не восхищался той прекрасной женщиной. Но, как обычно происходит, тяжёлый недуг постепенно выедал её рассудок, обращая пылкую даму в довольно проблемную персону с трясущимися руками, а многочисленные друзья предпочитали скорбеть на расстоянии, вовсе не появляясь на пороге их доме. За те две осени – между потрясением от страшного диагноза и нынешним утром, в жизни женщины не происходило ровным счётом ничего, что могло называться событием.

Так и сейчас Лида сидела на краю кровати, сгорбившись в глубоко личной печали, опустив голову и практически не шевелясь. Её белые волнистые кудри свисали сухой виноградной лозой на лоб, шею и плечи, закрывая морщинистую кожу, побелевшую от недостатка солнечного света и прогрессирующей стадии анемии. Мешковатая ночнушка в бежевый горох задралась в талии и чуть надорвалась по шву от частых ночных пробуждений. На иссохших коленях женщина держала фотоальбом, обтянутый кожаным переплётом с гравировкой и защёлкой-язычком, где отразились самые яркие плёночные моменты их семьи. Она нечасто вспоминала об альбоме, но, когда всё-таки брала памятную вещь, ощущала волнительное тепло, согревающее истомлённую душу, всё же не решаясь заглянуть внутрь. Лида не понимала вовсе, что за вещица в руках и почему женщину вечно тянет к ней прикоснуться, но обрывки памяти раз за разом толкали её на поиски личной книги её жизни. А когда всё же находила, почему-то становилась ещё грустнее, чем была раньше.

- Я же просил тебя не искать его больше, отпусти. – мужчина попытался аккуратно забрать фотоальбом с колен, но жена сложила на него руки, норовя прижать памятную вещицу к телу и ещё какое-то время насладиться давно позабытыми ощущениями. И всё-таки женщина очень слаба, чтобы сопротивляться.

- Он так жалостливо кричал прошлой ночью. Звал меня на помощь.

- Брось, тебе приснился очередной кошмар.

- А что, если я во всём виновата?

Лида подняла голову, желая лучше рассмотреть любимого мужа. Прежде её яркие, живые карие глаза сейчас заволокла пелена безумия, отзываясь даже в том, как она странно наблюдала, чуть склонив голову набок. Будто вовсе не замечала собеседника, вглядываясь в мужчину будто в собственное зеркальное отражение. В такие моменты хозяину дома становилось не по себе – жутко и одновременно горестно, ведь женщина, прожившая с ним бок о бок двадцать семь лет, страдала в собственном непонимании происходящего. А он – глава семьи и надёжная опора, совершенно ничем не мог помочь.

- Игорь, прошу тебя, не дай ему нас погубить. Молю.

- Хорошо, моя дорогая, пойдём за стол – время чуточку подкрепиться.

Хозяин дома взял жену на руки с особенной нежностью и перенёс к письменному столу, где Лида обычно умывалась и завтракала. Опираясь на высокую спинку стула, женщина неспешно села, что-то бормоча под нос. Несвязно и без особой мысли, как в похмельном бреду, а муж тем временем покинул спальню, чтобы принести умывальные принадлежности и порцию фасолевого пюре. Его звали Фёдор, и он не имел ни малейшего представления о каком Игоре говорила его любимая жена.

Намочив пористую губку в тазе тёплой воды, Фёдор старательно протёр лицо жены и её хрупкие руки от плеч и до кончиков пальцев, затем нежно промассировал затылок, дабы утихомирить головную боль. Далее почистил ей зубы и поправил волосы массажной расчёской, заплетая их в жиденькую косу. Лида любила возиться с волосами, умело создавая двойные, греческие и ажурные боковые косы, вплетая в локоны атласные ленты с полевыми цветами и ежедневно меняя свой образ. Скорее всего, сейчас женщине категорически плевалось, каким образом собраны волосы, но муж старался воссоздавать те маленькие радости, что были дороги раньше. Больше для собственного успокоения, но тем не менее, довольно быстро приноровился к плетению русских народных причёсок.

Затем мужчина завязал на шее передничек и принялся кормить жену с ложки. Лида давно запамятовала, как пользоваться столовыми приборами, иногда даже теряя способность глотать твёрдую пищу, потому процесс кормления превращался в настоящее испытание. Ну и рацион, естественно, поменялся в корне, изобилуя пищей растительного происхождения. Фёдор свято верил, что народная медицина поможет сокрушить страшный недуг и вернуть ему ту женщину, что была раньше – живую и полную огромной всеобъемлющей силы. Но в реальности Лиде с каждым днём становилось только хуже. И других вариантов, как продолжать бороться, игнорируя прогрессирующую деменцию, мужчина не воспринимал.

Сегодня у жены совершенно не находилось аппетита. Она неохотно открывала рот, всякий раз сплёвывая пюре на ночнушку и даже не стараясь делать вид, что участвует в трапезе. Больное сознание уводило её прочь, куда-то в потаённые дебри помешательства, и лишь изредка возвращало, когда Лида вдруг начинала читать стихи. Самозабвенно, рвано и воистину трагично, что сердце сжималось в маленький комок отчаяния. Но жену хватало всего на несколько пронзительных строчек о вере и спасении души, затем она привычно пропадала в «лимбовом вакууме».

Покончив с завтраком, хозяин дома прибрался за столом – вытер фасолевое пюре со скатерти, снял измазанный передник с шеи жены и вместе с кухонной утварью унёс в гостиную комнату. Как раз на плите поспевал специальный отвар из зверобоя, корешков душицы, белых цветков мелиссы и кусочков древесной коры с сушёными листьями дуба, собранные Фёдором летом. Он всегда заготавливал травы и компоненты для отвара на зиму, собирая целительные экземпляры по особой технологии – коренья с первой росой, листочки обязательно до наступления рассвета, а цветки только в полнолуние на четырнадцатый день августа. И так же бережно хранил, накрывая марлей противень с сушёной травой в самом тёмном углу дома. Таким образом, мужчина считал, что никакая скверна не испортит будущее врачевальное зелье, а целебные свойства сохранятся в полном объёме. Быть может, и так, но для непосвящённого ценителя напиток мог показаться крайне терпким и неприятным на вкус. Зато Лида его любила. И могла выпить по две-три больших кружки за день без посторонней помощи.

- Ты можешь сделать кое-что для меня? – обратилась жена с особой серьёзностью.

- Да дорогая, всё что пожелаешь.

- Сходи за меня на почту. А то столько дел накопилось, боюсь до ночи не управиться. Ещё и мусор нужно отсортировать – иначе мальчишки растащат по углам, потом и не соберёшь вовсе. Выручишь?

Лида передала мужу запечатанный типографский конверт, принимаясь демонстративно возюкать пальцем по каёмке скатерти, выписывая причудливые узоры. В нём находилось пару исписанных страниц, мятых от частых исправлений, а вместо почтовой марки – наклеенный кусочек морковной кожуры, оставшейся со вчерашнего обеда. Графы адресника остались пустыми, и лишь на обороте конверта неразборчиво выведены четыре заглавные буквы. «СЫНУ». И половинка корявой окружности с волнистой линией, похожей на подпись.

- Хорошо, дорогая, я отправлю твоё письмо. Сразу после того, как вывезу мусор.

Ещё до болезни супруги решили, что монолитность и здоровье планеты целиком зависят от личных усилий. И очень важно, каким образом они будут утилизировать бытовой мусор. Пластик, стекло, органика – каждый элемент тщательно сортировался в семье по отдельным пакетам с технологией «зиплок» и вывозился за сто сорок четыре километра от посёлка к недрам перерабатывающего завода. Когда предприятие разорилось, а на прежнем месте вырос гигантский торговый центр со стриптиз-клубом и платной парковкой, супругам пришлось увеличить протяжённость маршрута ещё на шестьдесят два километра. Но на полигоне отходов охранники дружно покрутили пальцами у висков, предлагая свалить привезённый мусор в общую кучу, «а там уже – кому надо, разберутся». Но подобное отношение начинающих экоактивистов совершенно не устроило.

Будучи мастером эпистолярного жанра и колкой сатиры, Лида принялась строчить письма в местную администрацию, поднимая проблемы глобальной экологической опасности в рамках отдельно взятого посёлка, и требуя организовать для мусора сортировочную станцию. Власть имущие не поддержали идею, дружно похихикали над чудно́й бабой и посоветовали обратиться на ступень выше их скудных полномочий. Женщину ничуть не смутил отказ, наоборот, даже раззадорил, чтобы писанными кляузами дотянуться до самого «министра помоек и откатов», но посчитав изложенные эпитеты всё же довольно оскорбительными, скромно ограничилась министерством экологии и природных ресурсов. В организации Лиде учтиво обещали в скором времени разобраться в насущном вопросе и даже благодарили за гражданскую активность, но из года в год ровным счётом «ничегошеньки» не менялось, а ответные строки уменьшались в объёме, игнорируя каждое второе письмо женщины в неделю.

Когда Лида заболела и больше не могла формулировать мысли, бремя «за*бывать чинушей», как и полагается, взвалил на себя муж. Тоже писал письма, скандалил с местным административным ресурсом и продолжал борьбу за экологическое будущее родного посёлка. Ведь здесь никогда не слышали о сортировке мусора, а отходы не вывозились месяцами. Единственный мусорный контейнер «бесконечно вечно» забивался под завязку, а килограммы гнилых продуктов разносились по округе порывами ветра и упитанными крысами. И как бы всех всё устраивало и никому ни мешалось. Но Фёдор не мог смотреть на то равнодушное безобразие, что творилось, хотя бы потому, что борьба за чистоту начиналась вместе с Лидой, так что мужчина обязан довести начатое до конца – ради памяти её светлого порыва. Посему мужчине всякий раз приходилось сплёвывать на чувство собственного достоинства, надевать рукавицы и сортировать мусор прямо в общем контейнере, складывая отходы в маркированные пакеты. Бравый офицер и экс-владелец лучшего питомника копошился в чужих объедках за великую идею, потешая тщедушную публику.

Фёдор поцеловал жену в лоб, нежно прижимая её голову к своей груди, обновил кружку с отваром и засобирался в центр посёлка. За несколько недель дома скопилось много пластика – «полторашки» кваса, молочные «двушки», крышки, обязательно сортированные по цветам, упаковки сметаны, контейнеры, ёмкости бытовой химии, подложки для еды и куча продуктовых пакетов, что хранились под сервантом. Всё это вредное, честно нажитое добро, необходимо утилизировать. Мужчина сверился с личным расписанием, составленным из персональной слежки за работой коммунальщиков. Как раз сегодня в районе обеда ожидался приезд мусоровоза, дабы наконец-то избавить население от зловония новых биологических форм, но спецмашина работала по своему хаотичному графику, всякий раз меняя день прибытия. И ежели в прошлом месяце транспорт так и не добрался до посёлка, то начиная с первой пятницы следующего, машина, по идее, должна почтить населённый пункт своим присутствием. Или не обязана вовсе, как получится.

Обуздав железного пони – старенький велосипед с багажником, мужчина покрутил педали в сторону центра, везя за спиной охапку пластикового мусора. Цепь нехотя вращалась и неприятно поскрипывала в каждом полном обороте, болью отзываясь в висках. «Нужно смазать, чёрт её дери». Утренний туман постепенно сходил с пустынной улицы, уступая место привычной дымке из газообразований ближайшего завода металлоконструкций, что доблестно боролся с целостностью озонового слоя на многие километры вокруг. И всякий раз побеждал, награждая местных рыжеватым снегом, падающим с небес, и ярко-жёлтой водичкой из ручья, что не замерзал в самый лютый холод. «Всегда найдётся время для рукотворного чуда, главное – вовремя заметить и всячески восхититься».

До центра посёлка ехать каких-то минут двадцать, но та дорога была для Фёдора сродни тяжёлому испытанию. Ему эмоционально трудно находиться среди общества, что считало его чудаковатым. Местная знаменитость, которой пугают непослушных детей. «Вот не будешь есть кашу – станешь, как тот дяденька, и никто с тобой общаться не захочет». А ведь мужчина не сделал ничего дурного, чтобы становиться посмешищем в глазах остальных. Жил, как умел, старался творить добро и не желал особого к себе внимания, но жизнь распорядилась иначе. Лишь немногие сочувствовали его горю, безучастно сопереживая тому головокружительному социальному падению, впрочем, никак не проявляя заинтересованности, потому каждая «поездка в люди» выдавалась мужественной каторгой.

В посёлке вставали рано. Привычка унаследовалась ещё с тех времён, когда аграрные заботы были обязательными, а выход в поле на жатву сопровождался коллективными задорными песнями. И никакого тунеядства – все силы отдавались во благо общего дела. Теперь же каждый стремился обустроить собственный быт, а общественные начинания вызывали разве что недоумённые усмешки. Мир изменился, а коллективизм остался лишь в тех случаях, когда боязно одному пилить бюджетные средства или не с руки вывозить со строительного объекта двадцать кубов щебёнки. Отныне каждый сам за себя. И на сегодняшний день, чтобы вдоволь обогатиться, требовалось проснуться раньше того, кто задумал присвоить остатки кирпичной кладки колхозного коровника. Иначе совершенно не успеешь. Фёдор не являлся ярым фанатом советской эпохи, как и буйным противником всего коммунистического наследия, находясь в своих убеждениях где-то посерёдке. Всякое благородное начинание может прекрасно изгадиться человеческими пороками, и неважно, в какой эпохе задумались осуществиться те светлые помыслы.

На центральную площадь стягивались работники банка, супермаркета, почтового отделения и мелких магазинчиков узкой направленности. Место прозвали «голливудом» из-за большого скопления людей в любое время суток или памятуя об одноимённом питейном заведении, что устраивало аншлаги каждым пятничным вечером. Второе название – «площадь скорби и порядка», ввиду соседства с отделением полиции, вспоминалось в особых случаях, когда хотелось выразить пренебрежение к государственному органу арестной власти. Фёдор сгорбился, нагнулся к велосипедному рулю и чуть приподнял плечи, будто прячась с головой в черепаший панцирь, пока с обочин дороги в мужчину летели многозначительные взгляды. Кто-то при виде хозяина питомника с пластиковым грузом за спиной ехидно посвистывал, другие фальшиво улыбались, выказывая надменность, третьи и вовсе раздражённо отводили глаза и перешёптывались, словно мужчина задолжал большую сумму денежных знаков, никак не желая возвращать. В общем, отшельник лишь одним своим появлением вызывал весь спектр человеческих эмоций и реальный фурор, не оставляя равнодушным никого, кто издалека заприметил его зелёненький велосипед.

Пребывая в угрюмых мыслях, мужчина чуть не наехал на пешехода – парня, что перебегал дорогу перед самым носом. Пешеход появился из ниоткуда, словно путешественник во времени, оказавшись в самом центре дырявого дорожного полотна. Фёдор вовремя среагировал на возникшую опасность, принял влево и еле удержал равновесие, убивая велосипедные стойки в сырых ямах. Выписав амплитудный крюк, велосипедист прозвенел рулевым клаксоном, как бы наставляя молодого человека впредь быть более осторожным.

- Протри фары, «мусорщик», куда несёшься? Эй, дать тебе денег на собачек? – парень махал кипой денежных банкнот и упоительно высунул язык, подёргивая рукой мошонку. Шуточка, что болью отдавалась в самое сердце мужчины. Фёдор ничего не ответил на выпад молодого человека, продолжая крутить потёртые педали до мусорки, лишь донёсшийся звонкий шлепок подзатыльника немного скрасил неприятную ситуацию. Всё-таки безусловно радостно, когда твоё возмездие совершается чужим человеком, пусть даже от руки самого преданного врага. Ну и неизбежность «кармических обраточек» в который раз доказывает, что к людям необходимо относиться совестливо и с должным уважением.

Свернув с главной дороги направо, Фёдор двинулся вдоль панельных пятиэтажек в сторону асфальтированного пустыря, где находился мусорный контейнер. И уже на приличном расстоянии мужчина вдыхал доносившийся смрад разлагаемых продуктов. В этом районе посёлка люди особо не утруждались понапрасну – утилизировали пищевые отходы прямо из окон, облагораживая клумбы полезными удобрениями. Открыл форточку, гордо вытянул руку и забыл о проблеме. Однажды подобная привычка закончилась для местного пьянчуги сотрясением, когда стеклянная бутылка выскользнула из пакета да пробила многострадальную голову, пока мужчинка мирно нежился на травке под балконами. Но законное вознаграждение из полной бутылочки горячительного зелья сгладило любые претензии, продлевая беззаботный отдых ещё на сутки. Так что Фёдору приходилось останавливаться раз по восемь, дабы схватить завязанные пакеты и довезти их до места, обнесённого забором из рифлёного жестяного листа. «Упрямые свиньи, неисправимые». Но вместе с тем, по странному стечению обстоятельств посельчане выказывали крайнюю сердобольность – массово подкармливали дворовых голубей пшеном и отрубями, используя оконные подоконники в качестве кормушек. Именно поэтому каждый метр района был празднично украшен птичьими чёрно-белыми раскрасками. Милота, да и только.

Наконец, Фёдор припарковал велосипед возле забора, ослабил резинки на багажнике, чтобы высвободить пластиковые отходы, и вместе с остальными пакетами, добытыми в неравной битве за экологичное будущее, добросовестно сложил возле переполненного контейнера. Залежавшийся перегной – основательно подтёк, продвигаясь по асфальту несмываемой едкой массой, и лишь первое похолодание остановило смрадную лужу от захвата большей территории. Всякому начинанию есть свой предел, как и терпению поддерживать всякие глупости, надеясь на волшебное «выздоровление». Мужчина достал из кармана конверт – тот, что передала жена, и не колеблясь, засунул вглубь контейнерной тьмы, предварительно разорвав письмо на четыре части. «Пусть остаётся всё, как прежде». Но всякая тайна может вмиг обратиться в явь, ежели за тобой непрерывно наблюдают несколько пар любопытных глаз из окон соседского дома, записывая происходящее на камеру мобильного телефона. На сей раз мужчина попался на их крючок и уже вряд ли сможет соскочить, превращаясь из жестокого палача в несведущую жертву.

Нужно скорее возвращаться домой. Фёдор не оставлял подолгу жену в одиночестве – мало ли что может произойти. К тому же его ожидал привычный распорядок домашних дел, а откладывать на завтра мужчина не имел привычки. Если он «забьёт» на обязательства, то кто позаботится о жене, собаках и доме, что норовит окончательно сползти с фундамента следующей весной. «Вот решу последнюю проблему, и всё сразу образуется. Поставлю на ноги Лиду, подлатаю дом, а, быть может, продам вовсе, вскрою заначку и махну с женой на Алтай. Озёра, величественные горы, первозданность дикой тайги – ей обязательно понравится. И больше никаких людишек, что сеют только злобу». Чудный план, что созрел в голове у хозяина питомника, казался несбыточной мечтой, но, если поднапрячься, что-то может и выгореть, предрекая безмятежную старость. Даже на какой-то момент скрипучая цепь велосипеда перестала бесить Фёдора, накручивая стылую воду с придорожной обочины, вот как сильно поглотили мужчину фантазийные грёзы. Ему нужно поскорее покончить со всем этим грузом раз и навсегда. И через горе обрести утраченное счастье.

- Фёдор, а ну-ка, постой. – на крыльце почтового отделения стояла женщина, не стесняясь кричать на весь посёлок так, что проходящие мимо вздрагивали от неожиданности. Она интенсивно размахивала своими пухлыми ручонками, будто презентуя новый сорт желе, свисавшее с сухожилий.

- Зайди на минутку, есть разговор.

«Опять заставит собирать отказную макулатуру». Они часто скандалили друг с дружкой, так как за рабочий месяц накапливалось столько возвратных писем, что казалось, будто почта работала исключительно на Фёдора, а отделение превращалось в личную камеру хранения его никчёмного подвига. Масло в огниво ненависти работницы почты подливало и министерство экологии – на каждое написанное письмо, что возвращалось адресату, добавлялась парочка ненужных копий. Отчёты о развитии региона, схемы предотвращения экологической опасности и брошюры с лозунгами, что «будущее планеты – в твоих руках». В итоге мужчине раз за разом выдавались килограммы бестолково испорченной бумаги, что прямо пропорционально влияло на уничтожение миллионов гектар таёжного леса.

Сегодня женщина не торопилась открывать двери в хранилище, чтобы Фёдор тащил увесистые коробки с письмами. Вместо того она протянула хозяину питомника телеграмму с пометкой «срочно», что лежала на самом видном месте.

- Распишись в получении и танцуй. Или что ты там делаешь, когда радуешься?

Оставляя закорючку в графе «получатель», мужчина надорвал защитную оболочку телеграммы и раскрыл бумагу пополам. На сером листке выступали четыре строчки машинного текста, что адресовались хозяину питомника лично, чуть не сразив его с ног.

«Уважаемый Фёдор. Мы учли Ваше стремление изменить экологическое положение в регионе. Благодарим за старания и уведомляем, что сегодня между 12-00 и 13-00 на главной площади посёлка состоится торжественное открытие сортировочной станции по утилизации отходов. Приглашаем Вас и всю Вашу семью. Удачи и до скорой встречи».

Счастливее дня, который хоть как-то мог встать в один ряд с сегодняшней новостью, мужчина не припоминал. Фёдор буквально пари́л над землёй в бесконечном восторге, что захлестнул его полностью. Он до конца не мог поверить, что все те усилия, потраченные за долгие годы борьбы с бюрократией, оказались ненапрасными. Они победили систему. Заставили прислушаться и выполнить законные требования, что обязательно послужат во благо всему человечеству. Пусть и в рамках крошечного посёлка, но тем не менее маленький шажочек мог стать тем самым огромным прыжком в абсолютную длину, способным сохранить экологию целой планеты. Как побывать на Луне и вернуться настоящим героем, запирающим на ключ двери съёмочного павильона. И целого мира мало, чтобы описать то, что сейчас творилось в душе Фёдора. Буря, бесчинство и долгожданный экстаз от выполненной работы. Бешеное удовольствие.

Подъезжая к своему дому, хозяин питомника приметил двух молодых парней лет шестнадцати, что копошились возле забора. Они сидели на корточках, озирались по сторонам и уже успели отогнуть деревянную рейку, чтобы пролезть на территорию участка. Украсть что-либо в огороде – крайне бессмысленная затея, как в принципе и обнести пустой дом, ничего ценного точно не сыщешь. Видимо решились похулиганить и навредить. Но какую бы невинную шалость ни замыслили школьники, любому человеку запрещалось даже близко подходить к владениям хозяина питомника. И если они всё-таки отважились нарушить негласное правило, значит, имели на то крайне веские основания, отчего Фёдор мог сильно разгневаться.

- А ну, вашу мать, испарились отсюда.

В моменте молодёжь жёстко «нажгла кирпичей» – рванула наутёк, кувыркаясь в дорожной колее. Один из парней даже зацепился за торчащий гвоздь забора, разрывая куртку в клочья и выбрасывая синтетический синтепон позади себя, словно порцию бензина из выхлопной трубы дорогущего спорткара. Они улепётывали в «дальнюю даль» и даже боялись оглянуться, настолько демоничным рисовался образ Фёдора в родном посёлке. Поговаривали, что ежели сунешься к мужчине без спроса, обязательно подстрелит, а уже после станет разбираться в причинах столь неожиданного визита. Так что бравая школота не желала проверять подлинность суждений, предпочитая поскорее ретироваться из области прямого поражения пули. Мужчина припарковал велосипед, слез с сиденья и, не имея возможности больше терпеть, разразился могучим смехом, смахивая выступившие слёзы. При всей своей мрачности хозяин питомника не растерял умения откровенно поржать над всякими глупостями. Сегодня воистину великий день и ничто не способно его омрачить, даже какие-то мелкие сопляки.

Мужчина не стал даже разуваться, прямо в сапогах вбегая в спальню, настолько сильно хотел поделиться личной победой жены. Именно Лида всё устроила и сквозь года таки добилась своего, пусть и позабыв об истинных целях борьбы. Жена находилась на прежнем месте – сидела за столом, портила бумагу несвязными обрывками из предложений и страстно «сёрбала» пустую кружку. Она выглядела безмятежной, увлечённая выдуманной игрой, словно ребёнок, что устраивает родителям чаепитие из пластикового сервиза. Женщина не обращала внимания на мужа, по большому счёту ей совершенно некогда отвлекаться, ведь скоро середина дня, а на деревянном полу комнаты ещё оставались пустующие места без смятых комьев бумаги. Лида, согласно всякому писателю, вечным образом искала вдохновения. И не заполучив желаемого, трагично уничтожала рукописи, составленные из волнистых линий, геометрических фигур и обрывков частей речи. Но также искренне вновь начинала поиск лучшего творения, нашёптывая под нос очередную рифму. И несказанно радовалась той удачной мелодии. «Быть может, дабы обрести счастье – необходимо лишиться рассудка?».

- Родная моя, у нас получилось, сегодня откроют, наконец, сортировочную станцию. Благодаря твоим стараниям.

- А я и не сомневалась. Мне давно кажется, что он подворовывает мои вещи. Вот где, например, моё колье, а? Не знаешь? А я знаю – он утащил к себе в логово.

- Кто, дорогая?

- Вожак собачьей стаи. Он зовёт меня каждую ночь. Хочет выманить из дома и растерзать в клетке.

- Лида, тебе приснилось, никто не желает тебе плохого. Я говорю, что мы победили и нас приглашают на открытие мусорного сборника. Теперь все отходы в посёлке будут утилизироваться согласно правилам, как мы с тобой и мечтали, понимаешь меня?

Жена, наконец, стала серьёзной и отложила шариковую ручку на стол. Она, казалось, даже крепко удивилась, поднимая правую бровь и смешно морща лоб, поглядывая на мужа с особым укором. Её лицо вытянулось в трубочку, как будто Лида услышала нечто, что задело её женское достоинство.

- Мужчина, меня утомляют ваши назойливые беседы, я глубоко замужем и не нуждаюсь в столь яром внимании. Лучше поднесите даме обед, иначе не дождётесь чаевых, как бы не умоляли.

- Хорошо, мадам, сию минуту. – грустно ответил Фёдор, уходя за дверь.

Глупо требовать от жены в беспамятстве немедленной реакции, когда твои жалкие потуги вернуть её обратно в реальность ровным счётом не имеют смысла. Слишком долгим и необратимым выдался процесс разрушения «собственного я». Полная утрата личности и тех воспоминаний, что связывали женщину с этим миром. Не находя их в памяти, мозг сгенерировал новую действительность – во многом лучшую для женщины, но пугающую для всех остальных своей несвязностью. Но иногда Лида говорила совершенно ясно и обдуманно, будто случайно обретая исцеление, чем ещё пуще пугала мужа. «Что у неё творится в голове? Бедная моя». Фёдор старался отгородить жену от всяких тревожных новостей, что могли ей навредить, предпочитая, дабы она оставалась в выдуманном мире, редкими мгновениями возвращаясь к сути одним лишь рассуждением о скверной погоде. Так что хозяин питомника потакал её безумным разговорам, желая только хорошего и надеясь, что когда-нибудь болезнь навсегда отступит.

Фёдор наполнил объёмную супницу крапивными щами с капустой, морковью и молодым картофелем, ставя на край печи, чтобы чуточку подогреть. Лида не могла есть пищу сильно горячей – вечно обжигала гортань, а холодную еду женский организм отторгал полностью, так что между двумя состояниями требовалось добиться полумеры. Пока грелся обед, хозяин питомника рассуждал, в чём же пойти на праздничное открытие сортировочной станции. Безусловно, никаких приталенных костюмов-троек и полиэстеровых фраков в гардеробе мужчины совершенно не находилось, да и вся помпезная вычурность категорически далека от его предпочтений. Следовало выбрать что-то неброское, но вместе с тем подчёркивающее важность сегодняшнего мероприятия. Столько сил и здоровья положено, и вот он – долгожданный миг признания. Фёдор даже чуточку заулыбался, что ему несвойственно, но сдерживать приятные эмоции никак не получалось.

Мужчина принялся прокручивать в голове возможные варианты событий. Вот он стоит вместе с Лидой в самом центре родного посёлка, напротив «недовольничает» местная администрация, а поодаль расположились жители с разноцветными флажками и шариками, радостно выкрикивая всякие дурацкие лозунги. Они, наконец-то, признали старания «странной семейки» и точно благодарны, ведь теперь вонючие разложения отходов и полчища жирных крысиных туловищ навсегда покинут их посёлок. Приезжий депутат крепко пожмёт Фёдору руку, поцелует Лиду в морщинистую щёку и, обнявшись, сделают совместный фотоснимок под шум ликующей толпы. В память о том, что даже маленький чудаковатый человек способен добиться кардинальных изменений для всего общества, ежели приложит чуть больше усилий и терпения. «Быть может, они дадут мне слово? Непременно нужно подготовить несколько строчек благодарности».

Мужчина вернулся в комнату жены с обедом, находясь в эйфорическом состоянии от личного триумфа и ожидая скорого признания толпы. Он даже позабыл о собственной порции, точнее, намеренно отказал себе в трапезе, желая оставшееся время потратить на составление праздничной речи. В былые времена Лида справилась бы с задачей минут за пять, генерируя изрядное количество афоризмов, но теперь жена совсем не помощник, потому мужчине придётся изрядно постараться, дабы его высказывания не сочли пошлой банальностью о радости наступившего дня. Сначала покормить жену, а после приступить к написанию текста, дабы ничего не забыть от волнения. Мужчина поднёс ложку супа к иссохшим губам жены.

- Опять щи – хоть х*й полощи? Ты меня совсем закормишь.

Лида звонко рассмеялась, подобно портовой девке в стенах грязного салуна, проглатывая жидкое угощение с лёгкой остринкой из-за крапивных листьев. Она тщательно пережёвывала варёный картофель, а кусочки капусты, что норовили выпасть изо рта, шумно всасывала губами. Постепенно вихри её игривого настроения улетучивались, и жена вновь превращалась в невозмутимую, отрешённую женщину – в свою вторую личность, что бо́льшую часть времени могла увлечься судьбой поздней мухи, ползающей по оконной раме. Всплески сознания, коим сто́ит считать даже нецензурную брань, были столь мимолётны, что никак не получалось за них ухватиться, дабы вытащить женщину из плена безумия.

Фёдор вышел на крыльцо, чтобы побыть наедине да прочесть написанные строки из благодарственной речи. Текст обращения выдался крайне трогательным и душевным, что ли, способным откликнуться в сердцах каждого. Именно такого эффекта мужчина и желал добиться – растрогать всех без исключения и подчеркнуть недальновидность остальных, что всячески осуждали и подшучивали над хозяином питомника. Пусть им станет в крайней степени стыдливо за каждое брошенное ругательство в его сторону. «Что же, пришло время собираться. Негоже опаздывать на встречу с личным триумфом». Фёдор возвратился в дом, преисполненный особой радостью и воодушевлением, пока доносившийся из питомника рык становился куда более отчётливей – голодные собаки напитывались яростью и злобой к своему противнику, что опустошил первое из четырёх вёдер.

Обеденное время население коротало как могло, согласно личным предпочтениям и состоянию потребительской корзинки, что неуклонно пустела с каждым прожитым днём. Посему в основном жители посёлка курили на улице и беседовали, как и перед началом рабочего дня, наспех поедая жареные пирожки «три в одном» – с начинкой из картофельного пюре, тушёной капусты и сосиски. Чу́дное гастрономическое решение от продавщиц сельпо, подсадивших на холестериновую иглу всякого обжору. Вкусно, сытно и особо прекрасно, ежели закусываешь пирожком фольгированный «мерзавчик» водочки, приобретённый на кассе супермаркета. Этим делом грешили все, кому посчастливилось трудиться на свежем воздухе – строители, дорожники, водители, кладовщики, экспедиторы и прочие «огородники», что не могли унять голодного змия до вечера. А тогда – сам боженька категорически разрешал.

Но сегодня как раз тот день, когда выдумывать себе занятие в обеденный перерыв не требовалось, ведь в посёлок приезжал депутат, а согласно правилам гостеприимства встретить его необходимо на центральной площади в составе минимум ста лиц, желательно умытых и довольных жизнью. Таких собралось даже больше, чем полагалось – люди стягивались к назначенному месту, предполагая, что же приключилось на сей раз. Периметр «площади скорби» заранее оцепили юные защитники правопорядка, сутуля гнутые спины и меряясь поясными дубинками друг перед дружкой, раскачивая их своими худыми жопами. Посёлок в полной боевой готовности ожидал встречи с великим будущим, способным изменить их быт до неузнаваемости.

Фёдор успел как раз вовремя, закатывая инвалидное кресло с женой в самую гущу толпы – отдел социальной защиты любезно предоставил служебный автомобиль «буханку», чтобы довезли почётную семью с повышенным комфортом. Женщина-организатор с непослушной чёлкой, похожей на птичьи перья, сгоревшие в водородной перекиси, в панике носилась по импровизированной сцене, пытаясь спасти мероприятие и найти замену для диджея, который так и не удосужился ответить ей на тонны сообщений и звонков. В сценарном пункте «музыкальное сопровождение мероприятия» значились «ненавязчивые композиции, вызывающие стойкие чувства гордости и неуёмного патриотизма», но без диджея утверждённый департаментом культуры пункт не исполнялся, что могло привести к серьёзной взбучке. И выговору для женщины, что самозабвенно любила свою работу. Фёдор нарядил жену в пышное платье с голубым узором из листьев, укутал ноги ватным одеялом, а сам облачился в старый офицерский китель с двумя знаками отличия на груди – медалью героя социалистического труда и флагом Словакии, зашкуренным охотничьим ножичком в том месте, где изображён герб страны. Хозяин питомника находился в предвкушении, что с минуты на минуту утрёт распухшие носы всякого, любуясь трёхметровой конструкцией, покрытой непрозрачной тканью и картоном, где скрывалась будущая сортировочная станция отходов.

В толпе Фёдор пересёкся взглядами с майором полиции, что следил за порядком в посёлке, нервно перебирая квадратные тюремные чётки фалангами пальцев. Весь тот «кипиш», устроенный хозяином питомника, полицейскому приходился совершенно не по душе. Носов во всех отношениях не жаловал приезжую вертикаль власти, предпочитая воротить справедливость так, как привык, монопольно и без всяких потусторонних вмешательств. Да и пустые имитации гражданских событий его крайне отвлекали от основной деятельности, потому майор становился раздражительным и беспокойным. Подводя указательный палец к брови, Носов пародировал воинское приветствие, предназначавшееся хозяину питомника, смачно плюнул на брусчатку и удалился – кто-то из толпы одёрнул полицейского за рукав. Фёдор поморщился. Мужчина имел давнюю дружбу с местной полицией и с майором лично, потому предпочитал более не высовываться, дабы не попасть в обширное поле его интересов. Но замкнутость территории и неуёмность мужчины сделать что-то хорошее во благо жителей посёлка, часто сталкивало их лбами, набив хозяину питомника болючую гематому.

Наконец, на центральную улицу заявился кортеж из пяти чёрных немецких машин с мигалками, призывая жителей рукоплескать представителям власти. Они перегородили дорогу напротив площади и, не утруждая себя остановиться на парковке для автомобилей, коей попросту не существовало, побросали люксовые тачки прямо так. Депутат в сопровождении соратников по партии, членов РПЦ и охранников, ровной поступью двинулись сквозь толпу, подобно «моисеевому морю», раздвигая преграды на пути к великому предназначению. Поиски диджея так и не увенчались успехом, отчего женщина подсоединилась к колонкам напрямую через личный телефон, включая любимую песенку из репертуара стильных ребят от кальянного репа. Быть может, для власти так будет и привычней, кто знает. Важный депутат всё-таки добрался до сцены и отрапортовал, не скрывая восторга.

- В этот знаменательный день я хочу заявить каждому – будущее человечества в наших надёжных руках. Мы все вместе живём на одной земле, дышим одним воздухом и всячески желаем, чтобы территория нашей страны становилась из года в год только чище и свободней от губительных загрязнений. Поэтому мы с коллегами поддержали инициативу местного жителя и его борьбу с устаревшим способом утилизации бытового мусора. В награду за проделанную работу мы дарим посёлку современную сортировочную станцию отходов. Теперь пластик к пластику, стекло к стеклу, ну и так далее по списку. Поздравляем с началом новой вехи в истории, уважаемые граждане.

Депутат сурово посмотрел на организаторшу, ожидая фанфар или других праздничных звуков, но из динамиков продолжались литься гнусные мотивы лучшего музыкального жанра. Да так агрессивно и плоско, что женщина заочно попрощалась со своей насиженной должностью. Представитель власти скомандовал избавить постамент от картонного кожуха, дабы соблюсти привычные формальности и быстрее проститься с верными избирателями. Однопартийцы стянули ткань, повозились со «стреппинг» лентой и явили на суд ликующей толпы современную сортировочную станцию. Четыре мусорных урны, высотой едва достающих до колен – такие обычно стоят во дворах и около деревянных лавочек общего пользования.

Мусорки, сваренные балкой в единую композицию, выкрашены в специальные цвета – жёлтый, красный, зелёный и синий, чтобы ни у кого не возникло сомнений, куда бросать пустую пивную бутылку, а где должны ютиться пластиковые стаканчики. Красная урна имела характе́рную вмятину от прямого удара ногой неизвестного уличного бойца, но та отличительная метка никак не помешала мусорке стать частью новенькой сортировочной станции. Протоиерей-игумен РПЦ обильно окропил постройку святой благодатью, депутат пожелал собравшимся терпимости, и вместе с остальными высшими чинами засобирались покинуть славный посёлок и его недоумённых жителей. Хлопая тяжёлыми дверьми автомобилей, начальство сорвалось с места в карьер – там ожидался запланированный распил неучтённого песка. И едва дорожная пыль из-под колёс кортежа опустилась наземь, кто-то из местных тихо промолвил:

- У нас на районе вчера возле подъезда мусорку п*зданули. Точно такую же, только чёрную. И вмятина похожая.

- И у меня под окнами выкопали вместе с основанием. – вторила женщина в платке.

- А в переулке даже ограду погнули и клумбу мою затоптали. Я не спала и всё видела.

- Да какая у тебя клумба, дура ты старая, одни сорняки насажала и довольная.

- А ты не лезь, мне семьдесят лет, прояви уважение.

Пока народ охотно вступал в перепалку, у Фёдора сложилась довольно ясная картинка, и мужчину буквально затрясло от яростного негодования. В посёлке, кроме переполненного мусором контейнера, где хозяин питомника частенько копошился, находились ещё четыре маленькие урны – по одной на каждый из районов. И теперь, они все стоят здесь на центральной площади, облитые свежей краской и именуемые станцией для сортировки отходов. Хозяина питомника, его безумную жену и все их мечтательные старания о здоровой экологии посёлка, цинично «пустили по кругу», даже не приспустив отутюженные брюки.

Фёдор ожидал чего угодно – очередного скандала, гневных выкриков и даже драки. Мужчина был внутренне готов к любому исходу, ведь чувствовал себя виновным в произошедшем. Всё потому, что благодаря его настойчивым просьбам людей собрали на площади с особой помпой, чтобы показать видимость заботы о благоустройстве посёлка и улучшения качества жизни граждан. Игра в имитацию, где каждый невольный участник событий оказался в проигрыше. И мужчина, что строчил запросы в администрацию, и простые люди, что нехотя пришли на площадь в свой обеденный перерыв. Они-то особо и не верили, что произойдёт что-то хорошее, но, когда оказалось ещё хуже, чем было раньше, тут на всякого может напасть агрессия. В России не любят инициативу – пусть остаётся так же, как было до тебя. Или выступай гарантом перемен или не лезь с советами вовсе. Но Фёдор не смог пройти мимо очевиднейших проблем, чем ещё сильнее усложнил свою борьбу с мусором. Теперь всякий житель посёлка будет бросать обёртки прямо под ноги, ведь идти за три версты, чтобы выкинуть фантик – к такому русский народ совершенно не готов. «Пусть убирает за нас тот, кто собрал все урны в посёлке в одном месте».

Посельчане постепенно разбредались по делам, находясь в полной оторопи, и не каждый сумел сформировать ясную позицию по отношению к хозяину питомника. Жители молчаливо проходили мимо, кто-то отводил глаза, но все вместе испытывали глубокое разочарование. Фёдор же, опираясь на ручки инвалидной коляски, безучастно скисал и проваливался в бездну самобичевания, пока жена пускала игривые шарики из собственных слюней. Он ненавидел себя. В первую очередь за то, что к чему бы мужчина ни прикоснулся, ему вечно выходило боком. Его давно покинула вера в людей и в прочие обстоятельства, что ему неподвластны, но теперь Фёдор точно уверовал, что все беды исключительно из-за собственных амбиций. Жил бы тихо да не высовывался, тогда бы и не стал посмешищем на старости лет. С больной женой и репутацией чудака, что в крайней степени опостылел окружающим. Отчаяние завладело мужчиной, но вместе с тем, в сознание закралось крайне опасное требование – призыв к мести каждому, кто усомнился в его благих намерениях. И та мысль всячески превалировала над рассудком, как и у Лиды, зашторенным пеленой глубокого эмоционального потрясения.

Единственным человеком, кого, пожалуй, не волновала вся произошедшая история с урнами, оказался майор. Он привычным образом раздавал команды организатору, чтобы рабочие закруглялись с демонтажом, снял оцепление с площади и весёлым прогулочным шагом направился к Фёдору, чеканя деревянные квадратики чёток костяшками правой руки. Казалось, что настроение полицейского крайне улучшилось после отъезда высших чинов и произошедшего «факапа» с сортировочной станцией, потому, не скрывая личной радости, Носов расплывался в мерзкой раскатистой улыбочке.

- Категорически приветствую семью активистов. Хорошее выдалось мероприятие, согласны? Лида, как поживаешь? – женщина лишь бессознательно шмыгнула распухшим от прохлады носом. – Вижу, что бодрячком, крепишься. Скоро на поправку пойдёшь, чувствую.

Майор потрепал женщину за плечи, затем выпрямился и с особой долей пристрастия, как бывает, когда оппонент чувствует своё превосходство над собеседником, заискивающе обратился к хозяину питомника.

- Ты чего не заходишь совсем, я же скучаю. Всё думаю, как там поживает мой дружочек-пирожочек.

- Чего тебе надо? – буркнул хозяин питомника.

- Ой, так это тебе надо. Трепетно и ответственно исполнять предписание суда. Иначе знаешь, как бывает, можно и в розыск попасть. А там уже и до отдыха в санатории недалеко, ведь правду говорю, Лида?

Майор соединил указательные и средние пальцы рук, имитируя тюремную клетку, сквозь которую полицейский смотрел ядовито-серым взглядом. Фёдор решил оспорить услышанные доводы – ему вовсе не хотелось посещать отделение полиции. Более того, настроение и так крайне скверное, а вести беседы на территории арестной власти занятие бессмысленное и в полной мере небезопасное. Да и жену оставить не с кем. Посему мужчина взывал к здравому смыслу полицейского.

- Ты видишь меня в посёлке каждый божий день. К чему вся эта формальность?

- А вот не вижу совсем, представляешь? Нужно покупать очки – всю жизнь жуликов ловил, а посадил зрение. Такая вот ирония. Да ты заходи, не бойся, чайком тебя напою, потолкуем. Крендельки жалуешь?

Носов спрятал в карман чётки, поднимая над уровнем головы два кольца блестящих наручников. Полицейский упоённо потряхивал оковами, как собачьей косточкой, заманивая хозяина питомника и предупреждая, что настойчивое приглашение может превратиться в задержание. И выкрутиться точно не получится. Либо мужчина сейчас же идёт в отделение по доброй воле, либо с благословением, но со сведёнными за спину руками. Третьего «тизера» в сериале «как я встретил майора полиции» не предусматривалось. Последним аргументом в переносе встречи с законом на более благоприятный момент могла выступить жена в инвалидном кресле, но и тут Носов всё предусмотрел. Два юных сержантика в мешковатых штанишках вызвались сопроводить Лиду до места проживания. И то обстоятельство становилось куда более серьёзным, чем посещение отдела полиции. Сотрудники могут зайти туда, куда им не следует, найти и раскрыть тайну хозяина питомника. И тогда никому из присутствующих на площади не избежать трагедии. Фёдор попрощался с женой, достал из автомобиля социальной службы велосипед, взятый на всякий случай, и направился к отделу полиции, тревожно путаясь в мыслях.

В отделе пахло сыростью. Прямо-таки с чрезвычайно характе́рным душком, потому, попадая в кабинет, первые несколько минут невозможно прокашляться. Будто лёгкие заполнились мокрым сеном, плесенью, серой побелкой потолка, пылью паутин и какой-то пунцовой скорбью, что витает в спёртом воздухе. Быть может, те ощущения рождаются из-за страха лишиться свободы, то ли памятуя о неотвратимости наказания за былые подвиги, а, возможно, от предчувствия, что в любой момент подкинут полкило «афганки». Но любой человек, оказавшись на миг по ту сторону закона, совершенно точно задыхается в собственном страхе. И уже неважно, чего он совершил, стоял на «стрёме» или всю жизнь чтил божественные заповеди – на первый план выходи́ла та гнетущая атмосфера доселе незнакомого мира, сосредоточенного в безликом помещении, напрочь впитавшем запах табачного дыма и безысходности. Полная утрата надежды теми, кто впервые пересёк сплошную черту, так и другими, кому здесь по долгу службы находиться привычней остальных. Фёдор не единожды бывал в стенах отдела местной полиции, но, как и прежде, волновался до чёртиков, пытаясь совладать с эмоциями и не выдать напряжения. Сегодня даже в большей степени, чем когда-либо, отчего пальцы рук невольно окутала мелкая дрожь. У хозяина питомника выдалось очень плохое предчувствие.

Носов заметил волнение Фёдора, он вообще всё и всегда подмечал первее остальных. И сильно гордился умением точно улавливать всякие незаметные штрихи в поведении, будь то ужимка губ, колебания интонаций или частое стремление одёрнуть воротник рубашки. Но то, лишь первичные признаки стресса. На самом деле майор, подобно хищнику, гипнотизировал свою добычу, чуя звериным нутром каждую пору на коже, потому и вводил всякого в замешательство. Крайне неприятное чувство беспомощности и смиренное ожидание своей участи, а служителю закона нравилось то, какое впечатление он способен производить на людей. Полицейский ещё некоторое время наблюдал за Фёдором, сидя в кресле и покручивая пальцами карандаш со стёртым ластиком, затем приблизился к мужчине на расстоянии вытянутой ладони, как обычно сплетничают близкие подружки.

- Ну ладно злиться из-за каких-то мусорок. Ну подумаешь, там выкопали – здесь поставили. Главное, что всё для народа.

- Ты меня вызвал, чтобы издеваться? Давай табель, распишусь и пойду, дел много.

- Обязательно распишешься, только чуть позже, а сейчас предлагаю тебе поиграть в игру. Я тебе расскажу предлагаемые обстоятельства, а ты пути их решения.

- Ничего не понимаю, о чём ты?

- Ну вот, вечно ты торопишься. Совсем не хочешь дружить, ладно – даю подсказку.

Полицейский порылся во внутреннем кармане куртки, доставая из-за пазухи смятый бумажный конверт. Он интригующе смотрел на Фёдора, будто в руке сияла выигрышная лотерейка, и, не дожидаясь ответной реакции, стал напевать песню из советской нетленки.

- Письмецо в конверте – постой, не зови, не везёт мне в смерти... Ладно, певец из меня никудышный, зато ищейка очень знатная. За версту чую всякие махинации и нарушения. Поговаривают, что ты обронил крайне занятную вещицу. А я вот взял и нашёл, представляешь?

- Что за письмо?

- Ой, что это я? Неприлично держать у себя чужое, ведь правда, Федя? Ну ты же не будешь сильно серчать, ежели узнаешь, что я его прочитал. Одним глазком всего, да и там ничего нового, чего бы мы с тобой не знали. Но ты давай тоже прочти, только внимательно.

Фёдор выставил руку, чтобы забрать конверт, но майор тут же крепко сжал кончик бумаги, не давая выхватить письмо, и потянул обратно, словно канат. Он игрался с мужчиной, и тот процесс его крайне забавлял. Наконец, полицейский разжал пальцы и вновь продолжил теребить карандаш, не сводя с оппонента звериного взгляда. Хозяин питомника раскрыл конверт, заглянул внутрь и мигом побледнел, а Носов, будучи осведомлённым о сути письма, ликующе покусывал губы. На рваном листе, заклеенным мелкими полосками прозрачного скотча, находились всего три строчки текста, написанные особым каллиграфическим способом.

«Он держит меня взаперти, а сына в собачьей клетке. Пичкает всякими травами, что я теряю рассудок и не могу самостоятельно передвигаться. Мне страшно, Игорь. Помоги, мне думается, он решил от нас избавиться».

Майор не скрывал восхищения от выполненной многоходовочки и той театральной паузы, что непременно наступает, когда совершается поворотный момент повествования. Он наслаждался тем, как Фёдор небрежно раскрывал конверт, совершенно не ожидая опасности, а когда уже ознакомился с содержанием, то мгновенно изменился в лице. Стало заметно, как выступили жилы на лобных пазухах, разделивших лицо на две половины, как тряслась его дурацкая борода с бритым подбородком от негодования, как хозяином питомника овладела апатия. Или вовсе разочарование по тому факту, что, оказывается, не такой уж Фёдор прыткий и предусмотрительный, как мужчине считалось ранее. На всякого смутьяна рано или поздно найдётся управа, ведь майор Носов ещё никого и никогда не отпускал из своих паучьих сетей по доброй воле. Зря он, что ли, звёздочки из стакана хлебал.

- И ты веришь этому бреду? – волнительно спросил мужчина.

- А знаешь, охотно верю. И приобщу к делу, как показания пострадавшей стороны. А это, мой дружочек-пирожочек, совсем другая, более знатная статья. И памятуя о непогашенной «условке», перспективка вырисовывается на «двадцаточку». Обязательно строгого и с полной конфискацией, такие вот дела.

Фёдор прекрасно понимал, что забирать у него больше нечего – всё самое жирное имущество отошло в пользу государственной власти двумя годами ранее. И вряд ли покосившийся дом и ржавые клетки возместят причинённый обществу ущерб, но вместе с тем ему крайне не хотелось исследовать в скором времени сибирские леса. Нет, конечно, тайгу мужчина обожал и всячески тянулся к дикой природе, но вот идея валить деревья для лагерной лесопилки не казалась столь заманчивой. К тому же со своим скверным характером едва ли удастся обзавестись верными товарищами среди арестантского люда.

- И что же ты хочешь?

Глазки майора заблестели. Носов уже не мог более терпеть закрученного «саспенса», но к великому удовольствию в воздухе повис столь желанный вопрос, после чего можно ещё чуточку потрепаться. С особой для себя выгодой.

- Я хочу клад.

- Клад? – переспросил хозяин питомника.

- Клад – клад, и прошу, не делай удивлённого лица, ты похож на моего дебильного сержанта. – майор кивком указал на младшего по званию, сидевшего в кабинете за печатной машинкой.

- Игорь Сергеевич, вы ко мне обращались? – удивился сержант, отвлекаясь от документов.

- *баный – про*банный, ну не к мамке твоей же. А ну-ка, быстро отнёс в архив дела за прошлый год. И кофе мне свари в «турочке», чтобы в кружке с голубой каёмочкой. Три ложки кофе и три сахара. Везде должно быть равенство, правильно говорю?

Фёдор понимал, к чему клонит майор. Полицейский прознал о секрете и теперь сделает всё возможное, чтобы заполучить его в свои мохнатые руки. Или качественно блефует, ожидая, пока хозяин питомника лично подтвердит его догадки. С тех самых пор, когда произошла вся та заварушка, Носов искал момент, дабы уличить мужчину в преступлении и забрать последнее, что осталось у Фёдора от прежней жизни. И сегодня полицейский таки нашёл способ прижать хозяина питомника к грязной стенке отдела. Как только сержант вышел за дверь, майор заговорил:

- Знаешь, ещё с детства не наигрался во всякие раскопки, но жуть как люблю сокровища, чтобы блестели и золотились на солнце. Может, я цыган, ей-богу, не знаю?

- В тебе нет Бога, ты сущий дьявол.

- Ну не серчай ты так, Фёдор. Распишись пока в показаниях и подумай до вечера, я не тороплю. Но лучше принеси сам. В полночь. А то превратишься в угрюмую тыкву, мой дружочек, сладкий пирожочек. Ковыляй отсюда.

Хозяин питомника понуро вышел из белого здания отдела, прямиком в осеннюю морось, усердно лупившую лица редким прохожим. После увлекательного собрания на площади жители спешили к рабочим местам, оставляя весь произошедший фарс на совести Фёдора. А в благодарность, как знак высшей поддержки его стараниям, опрокинули велосипед, оставленный у магазина, по-свойски попрыгав ногами на двухколёсном. Если сорванную цепь ещё хоть как-то можно вернуть в прежнее состояние, то погнутые рама, спицы и цепные шестерни выглядели удручающе. Вот он, народный гнев – тихий, «шкодный» и весьма обидный.

Мужчина вытащил транспортное средство из кустов – очистил от грязи, оценивая масштаб ущерба, превративший движимое имущество в нечто среднее между стулом без ножки и пустой банкой из-под сайры. И выкинуть жалко, и дальнейшее использование по прямому назначению не внушало доверия. Но Фёдор не привык отступать, и в назидание всем окружающим, он непременно поедет на своём велосипедике домой, пусть долго, муторно, зато вновь выкажет несгибаемое чувство собственного достоинства. К тому же хозяина питомника куда больше волновал совершенно другой аспект. «Она меня предала – без особых терзаний и веской на то причины». Всего лишь из-за сердоболия, женской дурости и короткой памяти, что предпочла спустя время стереть всю прожитую горечь. И будто теперь именно Фёдор воплощение совершенного зла, а не тот другой, что напрямую повинен в крахе их жизней. И если мужчина не предпримет решительных действий, что созрели в голове сегодняшним утром, то не видать ему ни горного Алтая, ни величественного Байкала, ни других впечатляющих мест. Лишь периметр тюремной промзоны на долгие годы жизни, ежели судьба отсыплет несколько десятков лет. За свою свободу Фёдор биться умел, даже стоять насмерть, если потребуется, с лёгкостью переступая через любую моральную этику общественности. Даже невзирая на всю дикость событий, происходивших здесь и сейчас, история хозяина питомника должна закончиться куда прозаичнее, чем мотивы гоголевской повести. «Я тебя породил и волен поступать с тобой соответствующе».

Мужчина копался в чертогах разума, прокручивая единственную велосипедную педаль, уцелевшую после праведного людского вандализма. Фёдора заботило лишь скорое возвращение домой – исполнение той миссии, что должен совести. И его не страшило будущее возмездие – ни на земле, ни в адовом котле с тысячными полчищами нежити. Ведь пока время работает на его стороне, мужчина успеет замести следы, а уже к полуночи будет стоять на вокзальном перроне. В руке билет в один конец, а новая глава жизни наступит с первым стуком колёсной пары. И всё то, что произошло в мыслях, но обязательно обратится в явь, покажется дурным вымыслом «графоманского писаки». «Нужно покончить со всем этим навалившимся грузом. Послать к чертям неблагодарный посёлок с чёрствыми, никчёмными, закостенелыми людишками, выкопать кубышку и исчезнуть в объятиях туманной дымки». А более ничего и не требовалось.

Хозяин питомника практически пересёк черту между центром посёлка и родным районом, как на одинокой дороге послышался знакомый механический рокот. Даже не оглядываясь, Фёдор с точностью определил источник того мелодичного шума – звук крутящего момента родного четырёхцилиндрового мотора. Неуёмная мощь, что заперта под капотом старенького «субарика» и готовая вырваться наружу, стоит лишь вдарить по педали акселератора. Мужчина чувствовал приближение автомобиля, тот пронизывающий холод, что источал корпус чёрного металла с серебряным напылением – зловонный и не суливший ничего восхитительного. Прижавшись к велосипедисту вплотную, автомобиль не спешил обогнать преграду, наоборот, дышал в спину, то подгоняя вперёд, то чуть отпуская, но затем непременно приближаясь вновь. «Попугивает, подонок, да проезжай уже».

Фёдор попробовал ускориться, усердно проворачивая ногой велосипедную цепь, но толку выдалось крайне мало – велик еле тащился, норовя развалиться на части в любую секунду. Тогда мужчина прижался к обочине и жестом указал водителю, чтобы тот проехал вперёд. Казалось, что водитель внял требованиям, и «субару» на полкорпуса обогнал мужчину, некоторое время двигаясь быстрее, но затем вновь замедлил ход. Сквозь «укатанные в ноль» стёкла мужчина разглядел лишь своё отражение, подмечая вмятину на водительской двери, когда неожиданный порыв ветра сорвал воротину гаража с упорного штыря.

- Да что тебе надо, мудачила?

Через мгновение водительская дверь распахнулась и последовал хлёсткий удар с ноги по велосипедной раме. Хозяин питомника резко повернул вправо, вырывая штурвал из рулевой колонки, а ещё спустя полсекунды полностью потерял контроль над управлением, успевая лишь слегка сгруппироваться, пока катился в кюветную яму, брошенную строителями. Прошлым летом здесь рыли скважину, но не поспев за сметными сроками, перенесли окончание строительных работ на будущий год, оставляя местным жителям в подарок глубокий котлован. Фёдор на всех парах влетел в канаву, перелетел через велосипед и, ударяясь головой о камень возле оградной сетки, поник. «Субарик» взревел поршнями и спустя две трети секунды скрылся за поворотом, оставляя велосипедиста лежать в сырой жиже под проливным осенним дождём.

Фёдор пришёл в себя. Вдоволь нахлебавшись грязевыми массами – канава оказалась довольно глубокой, мужчина всё же сумел дотянуться до выступа и, подтянувшись на одной руке, приподнялся на полкорпуса выше уровня сточной ватерлинии. По пояс в грязи и мусоре Фёдор дрейфовал на спине, жадно вдыхая густой воздух, но окончательно выбраться из западни ему не хватало сил. К тому же при падении он наверняка повредил ногу – коленная чашечка нестерпимо ныла, как только удавалось нащупать ногой дно. Офицерский китель безнадёжно испорчен, а сорванный погон безмятежно уплывал прочь, вальсируя в танце с пережёванной листвой. Велосипед, что служил хозяину верой и правдой долгие годы, наконец, обрёл покой на глубине глинистой ямы, лишившись колёс и рамы, переломленной пополам.

Первые осознанные мысли мужчины – выбраться из канавы, догнать обидчика и жестоко наказать. Хоть голыми руками задушить «падлюку», что беспричинно сбросила с дороги только лишь для того, чтобы потешить наглое самолюбие. Вряд ли человек, способный вот так запросто навредить другому, оскорбился выкопанной мусорке около своего дома. И хозяин питомника не может вот так запросто стерпеть оскорбление, что нанёс водитель автомобиля. Всему своё время и на каждого обидчика у Фёдора найдётся метод воздействия. Будет крайне больно и поучительно. Но сначала требовалось выбраться из западни и поспешить домой, пока сержантики, отправленные майором Носовым, не увидели то, что скрывалось за калиткой собачьего питомника – в тени благотворительного сердоболия.

- Брат, как тебя угораздило оказаться здесь?

Напротив мужчины стоял Мусса – владелец местного магазинчика в «живых и мёртвых». Он, как всегда, источал неповторимый угрюмый оптимизм, держа в руках несколько коробок с наливными томатами, и с присущим аскетизмом скорее взывал к небесам, нежели спрашивал напрямую о злоключениях хозяина питомника. И кажется, знал ответ наперёд, ведь жизненная философия мужчины заключалась в понятном изречении. Всякая ненависть порождает ещё большую разрушительную опасность. И та человеческая скверна, что не удержалась внутри, обязательно выйдет боком. В эту личную догму Мусса беспрекословно верил. Но несмотря на неподобающие проявления остальных, старался всегда протянуть руку помощи той или иной заблудшей душе. Быть может, так и следует поступать каждому – принимать участие в людских судьбах. Но в погоне за праведностью и благополучием остальных, возможно растерять собственное счастье и не уследить за той червоточиной, что гложет твоих близких, толкая их на весьма сомнительный путь.

Несмотря на свой опрятный внешний вид – Мусса всегда выглядел превосходно, а смесовый рабочий фартук поверх белой рубашки и классических брюк стирался ежедневно, он прыгнул в канаву даже не задумываясь. Оказавшись по локти в грязевом киселе, он обхватил мужчину в груди и развернул так, как следует спасать утопающих, вытаскивая хозяина питомника наружу. Отталкиваясь ногами от глинистого дна и интенсивно работая корпусом, Мусса полз наверх, прижимаясь спиной к откосу канавы и не выпуская из рук ослабевшее тело посельчанина. Тёмные воды бурлили от резких движений и не желали расставаться с пленниками, всякий раз смывая их обратно. Но спустя несколько тщетных попыток, мужчины всё-таки выбрались из западни, обессиленно валяясь на земле и наблюдая за торжественным и бесконечным небом «поселкового Аустерлица».

Мужчины молчали. И каждый сожалел, что так и не захлебнулся в прокля́той канаве, дабы не причинять боли остальным. Оба вдумчиво рассуждали о том, как выворачивались обстоятельства по отношению к тем, кто задумал совершенно страшное, несмотря на, казалось бы, благородные помыслы. В них нет кардинальных отличий, мужчины похожи в своих тоталитарных проявлениях и, наверное, вовсе не готовы измениться, костенея в собственных иллюзиях о справедливости. Но для каждого из них уготованы события, способные должным образом поставить под сомнение праведность их намеченного пути.

Попытку подняться первым предпринял Фёдор – его сразу же настигло сильное головокружение вследствие удара о камень, а левая височная доля закровоточила, отпечатавшись на ухе влажным пятном алого цвета. Мужчина перекатился со спины на живот, поочерёдно поджал ноги, и, оттолкнувшись руками от земли, неуверенно выпрямился. Сделав шаг, Фёдор взвыл от боли – выбитая коленная чашечка обстоятельно требовала покоя. Мужчина подкосился, чуть прижался к земле, словно вот-вот рухнет, но превозмогая адскую боль, вновь совершил ещё один отчаянный шаг. Уже вышло лучше, и резонно предполагая, что дискомфорт в колене скоро пройдёт, мужчина продолжил двигаться в сторону дома. Выпачканный в грязи, мокрый и хромой, Фёдор преследовал единственную цель – не допустить чужаков в своих владения. И даже вынужденное посещение санаторно-курортных грязевых ванн, где мужчина чуть «не охладел», неспособно остановить его стремлений возвратиться в питомник, как бы тяжело не приходилось.

- Одумайся, брат. Не надо, не делай этого, не по-людски как-то. Ты себя потеряешь и их вместе с собой. Лучше отпусти.

Мусса находился на земле возле мятых коробок с битыми помидорами и выглядел ничуть не лучше своего визави по несчастью. Он расчёсывал волосы, сбивая с макушки огромные глиняные комья, и наблюдал, как хозяин питомника молчаливо отдалялся от места спасения. Он не требовал слов благодарности, наоборот, лишь взывал к совести хозяина питомника. Слишком уж объёмный грех задумал мужчина, а Мусса, как довольно мудрый человек, предполагал, чем обернётся сегодняшний вечер. И лишь его слеповатая вера в людей, когда думаешь о них чуточку лучше, чем они есть на самом деле, не давала осознать, что Фёдор настроен куда более решительно. И на его призыв мужчина тоже давно ответил, прежде всего самому себе. «Я уже очень давно закончился, окончательно и без всякого возврата. И терять мне более нечего».

Путь домой выдался невыносимо долгим. Колено распухло до состояния сферы, нагло высовываясь через рваную штанину и крепко замедляя функции двигательного аппарата. Каждые три-четыре метра Фёдору приходилось останавливаться, переводить дух и растирать ушибленное место ладонью, будто это могло помочь быстрее преодолеть дистанцию. Наверняка он сожалел, что не остался в канаве навсегда, захлёбываясь от мутной воды, и о том, что по воле случая Мусса оказался рядом. «Лучше бы прошёл мимо». Хозяин питомника не умел быть благодарным и всячески противился тем обстоятельствам, когда необходимо выказывать признательность. К тому же всячески не терпел зависимость – от людей, мнений, настроений и прочих вещей, что неизбежно обязывают быть паинькой. Наверное, так жить нельзя, но человека не перекроить и не исправить, ежели к сорока годам он обзавёлся вредной привычкой рассчитывать только на себя. И пусть его разрывает от одиночества, кишками наматывая на гусеничную ленту, он не вымолвит и слова о помощи. Потому что должен сделать всё сам – собственными руками.

Наконец, показался знакомый забор, покосившийся ещё позапрошлым летом, а капитальный ремонт был обязан начаться буквально завтра, как мужчине повстречался милицейский бобик. Два молодых сержанта, что обязались проводить Лиду, возвращались в отдел, преисполненные чувством глубокой досады. «Как-то слишком долго они здесь возились». Заприметив Фёдора, полицейские насупились, по-детски морща носы, и, казалось, даже забрюзжали тонкими голосочками. Будто мужчина лично повинен, что пришлось ехать в самую окраину посёлка. Поравнявшись с хозяином питомника, штурман включил мигалку и, прижимая рацию к губам, заискивающе произнёс – «до скорой встречи, дяденька». На прощание рулевой подленько поддал газку, обдувая хозяина питомника чёрной копотью прогоревших форсунок, как месть от бесцельно проведённого времени на территории его владений. Радостные от совершённой шалости, служители закона отправились восвояси.

Хозяин питомника не придал особого значения брошенным словам желторотых, ещё не оперившихся, но уже довольно наглых «петушков» – в голове крутились куда более важные беспокойства. И доказательства его опасений виделись невооружённым глазом. Фёдор отворил калитку и немедля сорвался с места, наплевав на больную ногу. Прежде аккуратные рядки огородных грядок ныне походили на места фронтовых сражений. Воронки, рытвины и целые траншеи различной глубины, разбитая теплица и обрывки целлофановой плёнки вокруг. По участку носились бешеные куры, сбежавшие с насеста, громко кудахча и возмущаясь, что ветер разносит их законное пшено из опрокинутого мешка. На крыльце дома был аналогичный хаос – повсюду валялись зимние вещи, разбросанные с особым рвением и по классическим лекалам обыска. И Фёдор компетентно предвидел, чего искали люди в серых одёжках, пошитых с баланса налогоплательщиков.

Страдая от боли и сильного головокружения – наступившее беспокойство привело к скачку давления, хозяин владений хромал к забору, отделяющему участок от питомника. Приближаясь к изгороди, он заметил, что калитка находится в ином положении, чем он привык. Фёдор точно помнил, как перед уходом наматывал проволоку на запорный штырь ворот, дабы створа случайным образом не сорвалась с крючка и не кренилась, теперь же стержень лишь воткнут в землю без дополнительной фиксации. Ещё больше настораживала нетипичная тишина, объявшая территорию питомника. Собаки давно не кормились и должны неистово лаять, более того, они всегда агрессировали с появлением чужаков. А сейчас – молчком. Мужчина замедлился, как бывает, когда предчувствуешь страшное и как будто даёшь себе надежду, ежели позже оправдаешь свои догадки, тем больше шансов, что ты ошибаешься. Но в данном конкретном случае других вариантов попросту не находилось – сени собачьего вольера открыты, как и все створки ржавых клеток, сдерживающих ранее самых опасных особей. И те секреты, что хозяин питомника бережно хранил долгие годы.

Увиденное Фёдора сломило – он пошатнулся, сделал пару шагов назад и, цепляясь о черенок лопаты, свалился наземь. Оформив кульбит, мужчина быстро вскочил на ноги и, тяжело хромая, поспешил к дому. Перебиваясь с шага на мелкие прыжки, перенося вес на здоровую ногу, он желал лишь поскорее добраться к сейфу, где прятал беспрекословный аргумент, способный защитить от опасности. Гладкоствольный обрез охотника, готовый в любой момент исполнить своё предназначение.

Истинная свобода познаётся в мучениях. И нет той границы, пересечение которой станет последним маркером в борьбе за право выжить. На войне – все средства хороши одинаково. Как и всякий, кто не утратил надежду, «новичок» цеплялся за призрачный шанс не встретить свой конец в собачьей клетке. В таком ключе познаёшь куда больше откровений, чем изучая любые менторские техники. Перед ним стояла довольно непосильная задача – справиться с вёдрами каши. Отвратной, тошнотворной массой «куриных запчастей», гречки и заплесневевшего хлеба, источающих зловонные переливы. Съесть все четыре ведра, чтобы не стать кормом для собратьев по тюремным решёткам, либо умереть от разрыва желудка, или отказаться от мучительной трапезы, нарекая себя на смертельный выстрел в область груди. Как-то крайне мало позитивных вариантов. Прошлые попытки «новичка» покинуть стены питомника не увенчались успехом, а на новый «побег из шоушенка» он более не решался.

Два года назад его хозяином, забравшим жизнь, будущее и все прочие мысли, стал синтетический наркотик. Суровый, беспощадный и куда более жестокий, чем собственный отец, отчаявшийся вытащить сыночка из плена дурмана. Посему любимый папа посадил дитя на цепь и запер в собачьей будке почти на два года, как животное, нарекая вести себя подобающим образом. И нет более жуткого наказания для парня, чем когда его разлучили с единственным упоением в жизни. Впрочем, он пойдёт на всё что угодно, лишь бы воссоединиться с гранулами заветного порошка, скрытыми фольгой и куском полосной изоленты. Сейчас же паренька мучительно «ломает» и лишь пару грамм заветного вещества способны вернуть ясность ума.

Молодой человек хорошо помнил ту судьбоносную встречу с наркотиком, пока обжигал ладони в собачьей каше, усердно зачерпывая лакомство будто экскаваторным ковшом. Он стоял на коленях и жадно давился вонючей жижей, практически окунувшись с головой в ведро, желая быстрее покончить со всем объёмом сразу. И быть может, уже вечером оказаться за пределами ненавистной клетки. И тогда парень побежит к служебному входу «голливуда», договорится «отсыпать в долг» и, находясь в волнительном предвкушении, употребит своего спасителя. И более ничего другого не представляло смысла. Даже тот факт, что сегодняшним утром отец нашёл пустую упаковку от наркотика и уже вряд ли хоть раз доверится, не говоря уже о том, чтобы выпустить на прогулку, совершенно не заботил пленника. Память наркомана слишком коротка, чтобы сопоставлять причинно-следственные связи, «зависимый» руководствуется звериными инстинктами и ломкой, сопровождаемой бесконечными страданиями. А весь груз скорби взваливается на семью и близких, что никак не могу помочь. Нестерпимо больно видеть, как человек превращается в безвольное существо, скатываясь на самое днище, и воистину жутко, когда сыночка предаёт любые принципы, когда ему необходимы деньги. А в употреблении – они нужны ежедневно.

Сын хозяина питомника хоть и обладал довольно высоким интеллектом, считаясь человеком вдумчивым, всё же не умел выбирать друзей. Все, кто окружал молодого человека, непременно «торчали» или продавали, а то и прекрасно совмещали два любимых увлечения. Естественно, ещё и «алкогольничали», но в посёлке тот досуг считался обыденным и безвредным. А когда пришло осознание, что сын впал в глубочайшую зависимость, оказалось слишком поздно. Начались семейные хищения. В обмен на зелье уходила всякая ценная мелочёвка – мамины кольца, денежные заначки отца, бытовая техника. Одну лишь стиральную машину сынок умудрился сдать в ломбард дважды. После каждого подобного обмена он безбожно клялся, что в последний раз расхищает семейную собственность, стыдливо пряча глаза. И ему действительно становилось совестно, но лишь на время, пока наркотик не заставлял вновь умело манипулировать на струнах любви к нерадивому чаду. Так что пути к спасению у сына попросту не находилось. А потом случилось вовсе страшное событие, что в корне поменяло их семью, превратив яркую и насыщенную жизнь в затворническое существование.

Семейная вотчина – их собачий питомник, набирал ошеломительную известность, давно выйдя за рамки посёлка. О том, что где-то под Москвой разводят лучших сторожевых особей, прознали по всей стране. И даже находились люди из числа тех, кому посчастливилось уродиться в демократических и социально-защищённых странах, часто приезжали к семье в гости. Кто для обмена опытом по схожим благотворительным организациям, кто с партнёрским соглашением, а кто лишь потому, дабы лично приобрести мохнатого щеночка за хрустящие шекели. И бесконечным образом умилиться. А для всех остальных неравнодушных, кому не удавалось выказать заботу, имелся благотворительный счёт. И вот тут происходило самое вкусное. Тысячи денежных переводов со всего света на сухие корма, прививки, новые лотки и прочие нужды для любимых питомцев. К тому же госконтракты на закупку служебных собак крайне щедро ценились и оплачивались даже выше средней цены рынка. И точно в откатный срок. В целом, жили бизнесмены-благотворители в полном достатке. Нельзя сказать, что хозяин питомника часто злоупотреблял освоением денежных средств для личной выгоды, но вместе с тем каменный коттедж с мансардой построил. И очень гордился кровлей, покрытой самолично.

И всё бы ничего, да только стремительное «олигархство» родного соседа не сильно воодушевляло посельчан, к тому же Фёдор ещё и в долг категорически не давал, то и сильнейшим образом злило. А всякая злобность рано или поздно превращается в особо крупное «шкодничество», петиции и доносы. И если благие методы борьбы окажутся действенными, то следует ожидать пристального интереса со стороны разного рода провластных организаций. И как бы тщательно ни выстроил Фёдор бизнес, аккуратным способом скрывая «леваки», и стараясь лишний раз не высовываться, всегда найдётся мелкая лазейка, сквозь которую селевой поток зависти, грязи и ненависти смоет всё на своём пути.

Двадцатилетний сынишка часто прокручивал в мыслях тот день, пока мучился в трезвости. Подолгу анализировал каждую минуту и настигшие обстоятельства, но никак не находил вразумительного ответа. «Я не мог этого совершить – тот человек не был мною. Исключено». Даже если принимать во внимание, что у парня был мотив, как «талдычило» общество, всё равно верилось с больши́м трудом в совершённое им деяние, перечеркнувшее жизнь его семьи. Мальчик никогда не проявлял агрессию или злобность, казался дружелюбным и отзывчивым, а тут такое. Да ещё и в собственном доме с полным комплектом свидетелей на шумной вечеринке, пока родители «командировочно» отдыхали в Чехии. Даже по прошествии шестьсот девяносто второго дня молодой человек в точности проживал те летние сутки. Вот он завтракает пересоленным омлетом с беконом, потому что когда тряс солонку, то крышка открылась полностью, и тарелку накрыло внушительной горкой из соли. Затем парень стоит на кассе супермаркета, держа в руках длиннющий чек из покупок, а друзья помогают перетаскивать пакеты в багажник чёрного автомобиля. Наконец, он помнит каждую песню в плейлисте, что гремели на всю округу, демонстрируя посельчанам особую утончённость в музыкальных предпочтениях молодёжи. Парень даже сейчас мог ощутить, как сильнейшим образом билось сердце, когда она – любимая девочка, ласково обнимала сзади, нежно сдавливая грудь и поправляя капюшон его модного худи. Женские локоны щекотали шею и норовили вечно оказаться во рту, но то было лучшим проявлением их великой безмятежности.

И совершенно неясно, чего не хватало молодому парню, чтобы быть счастливым. Бесконечный поиск собственного я и новых смыслов. Мальчишка расслаблялся, впрочем, как и вся присутствующая на вечеринке компания, выдувая огромные паровозные «косяки» в звёздное небо. Но он желал большего – синтетического прозрения бытия. Пробравшись тайком в коттедж и прячась под винтовой лестницей, ведущей в мансардную комнату, парень совершил жестокую ошибку, употребив белый порошок с мелкими синими кристалликами, царапающими стенки носовых пазух. Он помнил, как хотел вернуться на улицу, но чувствуя головокружение, решил отлежаться в комнате наверху. Так с ним уже случалось ранее, когда концентрат «лёгких наркотиков» превышал возможности организма, постепенно отключая функции жизнедеятельности. Покачиваясь, молодой человек поднялся по лестнице, тяжело опираясь на перила, кое-как нащупал матрас и мгновенно вырубился. Больше сын хозяина питомника ничего не помнил, будто кто-то заботливо подчистил важные файлы, удаляя их из папки воспоминаний. А когда мальчишка пришёл в себя, то увидел свои окровавленные руки, сжимавшие рукоять охотничьего ножа, и тело любимой девушки, лежавшей в ногах без признаков жизни. И пожалуй, никто в мире не мог ответить на вопрос – по какой причине он совершил то бесконечное зло.

«Зачем я её убил? Как достал нож из сейфа? Почему ударил в печень, а не в сердце?». С теми вечными вопросами мальчишка глотал собачью еду, приготовленную заботливым папашей. Сын довольно быстро справился с первым ведром, так как всю прошлую неделю сидел на воде и порядком изголодался, но приступив ко второму, осознал, что больше не сможет. Крупа разбухала внутри тела, заполняя всё свободное пространство, давила на стенки желудка и норовила при малейшей удобной возможности выплеснуться наружу. Молодого человека даже несколько раз выполоскало, да так мощно, что грязные штанины обильно впитали вонь желудочного сока. Но пленник продолжал свою вынужденную трапезу, потому что прекрасно понимал, что не сможет выйти отсюда живым, если не справится. А ежели он проведёт ещё одни сутки в клетке, то наркотическая ломка окончательно добьёт и лишит рассудка. «Доги» и «Итальянец» неистово подгоняли парня жутким звериным воем, заливая стальные прутья решётки мутной слюной и не оставляя ни единого шанса усомниться, что как только откроются дверцы – псы тотчас разорвут его на лоскуты. А потом праздно отобедают тем, что останется. Собаки вечно голодны и свирепы – настоящие хищники, до поры сдерживающие свою звериную сущность.

Парень лежал в сырой земле, стеленной ветхой соломой, свернулся калачиком и сунул руки между ног, пытаясь отдышаться перед продолжением банкета. Больше всего в жизни он мечтал, чтобы эти сутки, наконец-то, закончились, естественно, с благоприятной наркотической встречей. Быть может, тогда мальчишка найдёт ответы на вопросы, мучившие больную голову, и вспомнит хоть крупицу тех событий, что привели на самое дно эволюционной цепочки. Настанет новый день, чугунная цепь освободит лодыжку от неподъёмной гири, и вселенная уже самостоятельно разберётся, какие ещё уготованы мальчишке испытания, чей жизненный путь столкнулся лоб в лоб со смертельным веществом. «Собаке – собачья смерть, но как же хочется единожды почувствовать себя одурманенным, наполненным всяческими ответами».

Пока сынишка мечтал, как превосходно «упороться», собачий лай усилился. Псы заметались в клетках, усердно бросаясь на решётки и тревожно поскуливая куда-то в сторону, где происходило нечто странное. Или куда более интересное дельце, чем понапрасну злиться и сопеть, пока твою законную еду жуёт совершенно чужая пасть. «Отец вернулся». Сынишка вскочил на ноги и немедля прильнул к ведру, исполнительно глотая пищу. Видимость усердной расправы с содержимым вёдер могла сгладить его участь, но затем парня будто парализовало от металлического скрежета, доносившегося снаружи. Поворотный механизм, хранивший зверьё в заточении, невольно прокручивал шестерёнки между собой, хрустя и поскрипывая каждым рёбрышком. Запорные решётки медленно поднимались, освобождая голодных пленников и, казалось, у сынишки абсолютно не оставалось шансов на спасение. «Отец всё-таки решился расправиться со мной, скормить голодным собакам. И весьма удачно состряпать несчастный случай».

«Итальянец» уже протиснул уродливую морду под решёткой, находясь на низком старте, вспахивал землю огромными лапами и ожидал, покуда сможет проползти целиком. Молодой человек слышал, как бьётся свирепое собачье сердце – хладнокровное и беспощадное, и был уверен, что ничто не сможет его остановить. Сын хозяина питомника в страхе забился в уголок, накидывая за шиворот жмени соломы, будто выдумал действенный способ оказаться невидимым или перенестись в более приятное место. Но то была лишь агония перед встречей с необратимым. Никто не желает умирать, даже если усердно старается достичь результата, отравляя организм очередной наркотической дозой.

И вот настаёт момент, когда слышишь, как собачье брюхо ползёт по земле, освобождаясь из вольера. За «Итальянцем» следует его верный брат – мощный и жутко неуравновешенный пёс, мечтающий перегрызть человеческую глотку. И через время собаки мчатся вдвоём по «продолу» – на запах своей добычи. Их пасти открыты, клыки словно точёные бритвы, а челюсти выбиты из гранита. Они уже рядом, чувствуют страх и личное превосходство перед жертвой. Их невозможно остановить, жалостно молить о пощаде или грозно приказать не совершать зла, ведь собаки давно сделали выбор. Голодным псам чужды проявления сентиментальности – они требуют ответить по своему звериному закону. И лишь сухие выстрелы из оружия обратили их гнев в жалостливый визг, знаменуя наступление глубинной тишины, даже более зловещей и тревожной, чем лай бойцовских собак.

С обрезом наперевес Фёдор вкрадчиво переступал через поросший без меры борщевик, осторожно двигаясь к собачьим вольерам. Первым мужчина приметил «Итальянца» – чёрный шерстяной валун лежал в кустах поодаль, поджав лапы и неестественно запрокинув морду в сторону. Пасть безжизненно раскрылась, а большущий язык вывалился наружу почти полностью, как моток грязной тряпичной ткани, синея от холода. Из пробитого лёгкого сочились остатки воздуха, замешанные с кровью, будто пёс всё ещё глотал почерневший воздух, но вторая пуля метко прошила сердце, умерщвляя могучее животное. Ни единого шанса на спасение. Возле общего входа находился «Доги» – он выглядел будто живым, спокойно отдыхая на мощённом камнем полу, приподняв заднюю часть туловища. Казалось, что вот-вот и собака прыгнет навстречу Фёдору, но печальные, затянутые пеленой глаза с засохшими слезами, утверждали об обратном. Пёс больше никогда не завиляет хвостом, радостно встречая хозяина питомника у решёток, не позволит потрепать по загривку, поджимая уши в крайнем удовольствии. Сержантская мразь бездушно вынесла ему мозги, стреляя из табельного точно промеж глаз, разнеся черепную коробку в мелкую щепку. Чуя чужаков, собаки ринулись защищать друг дружку, но погибли в неравном бою. И теперь совершенно точно попадут в рай, где наверняка встретят своих любящих хозяев, становясь, наконец, безмерно счастливыми.

Мужчину захлестнула непреодолимая горесть. Всё-таки собаки являлись важной частью жизни – он любил заботиться о четвероногих, старался содержать их в радости и не желал им подобной участи. Питомцы оставались последним оплотом тех сокровенных воспоминаний о привычной жизни. Успешный бизнес, коттедж, прекрасная жена, достойный наследник. А теперь – не осталось ничего, кроме пустого сожаления. Фёдор пуще прежнего взволновался, даже взбесился в отчаянии и, бросив всякую осторожность, похромал к самой важной клетке. Увиденная расправа заставляла поверить в страшный кошмар, которого хозяин питомника опасался более всего и никак не смел допустить. А ежели всё так и есть на самом деле, как настойчиво шепчет предчувствие, то дело – дрянь. Руки потели в тревоге, да так обильно, что приклад обреза норовил выскользнуть, на что приходилось постоянно вытирать ладони о куртку. Пальцы нервно барабанили по оружейному цевью из драгметаллов с узорчатой гравировкой, а указательный, зажатый на курке, выкручивало от напряжения. Приближаясь, Фёдор вновь замедлил шаг, вышаркивая больной ногой куски настила и отдаляя момент встречи с неизведанным, но в красках выдуманным и теперь настолько реалистичным, что осталось лишь удостовериться в собственных догадках.

Прежде чем зайти в открытую клетку к волкособу – хозяин питомника сплюнул выступившую слюну, снял обрез с предохранителя, и, помолившись, проник в темноту вольера. Он неистово опасался дикой псины – жуткого волка в овечьей шкуре домашнего питомца. К тому же волчара сильно болел, находясь крайне близко от смертной агонии, а пустой желудок переварил последние запасы питательных веществ, потому вся его сущность должна быть пропитана агрессией и желанием в последний раз утолить звериный голод. Но несмотря на все объективные «но» – Фёдор не спешил покидать вольер, ожидая, покуда глаза привыкнут к кромешной тьме. Наивное бесстрашие. Наконец, как на «полароидной» карточке, постепенно проявились очертания стенок клетки. Мужчина истерично водил стволом обреза из стороны в сторону, пока не убедился, что клетка пуста и не представляет опасности. Повсюду валялся лишь всякий нужный строительный мусор, опрокинутый волкособом с особым усердием. «Видимо, сбежал в лес, ну и дьявол с ним. Я здесь по другому поводу».

Хозяин питомника отмерил семь шагов от входа и повернул на тридцать градусов на юг, затем выполнил ещё два коротких шажка и развернулся в противоположную сторону. Оказавшись возле груды ящиков, Фёдор положил обрез на землю, опустился на колени и подтолкнул крайний деревянный ящичек с жестяной каймой – он легко поддался, освобождая алюминиевую крышку в полу, ведущую в тайник. Справившись с замком, мужчина отворил створку и благостно выдохнул – сокровище всё ещё находилось в железном корпусе сундука для инструментов. Только лишь с одним уточнением, что внутри хранились пачки банковских купюр, бережно запечатанные в плёнку. Около миллиона денег, растущих в стоимости всякий раз, когда курс российского рубля пробивает очередное финансовое дно. И чем глубже спрятан тайник и меньше облагаем налогами, тем категорически яснее, что перед мужчиной находится настоящее сокровище, являясь огромной мощью и столь же сильной опасностью для владельца. Именно поэтому Фёдор спрятал деньги в клетке с самым опасным хищником, полагая, что так выйдет сохранней. Но не учёл, пожалуй, лишь одного – прямо сейчас за спиной приближается разъярённый волк, обнажая лезвия острейших клыков, а его смердящее дыхание заползает прямиком в душу, вызывая отчаянный приступ страха. Зверь чувствует ужас, вдыхая рваными ноздрями, напитывается им и становится крепче в собственных убеждениях наказать мужчину.

Фёдор медленно повернул голову в надежде схватиться за обрез, но скрытно дотянуться до оружия мешал сундук с деньгами и несколько метров свободного пространства клетки. Вот оно – то мечтательное обладание богатством, способным открыть любые двери и подарить новые возможности, но никак не спасти прямо здесь и сейчас. Зверю безразлично, сколько банкнот на балансе твоего счёта, он жаждет крови. Распотрошить тело полностью, перекусить кишки и глотать куски человеческих внутренностей. Впиваться клыками в плоть, испытывая жажду осушить тебя, словно миску супа, утоляя неподвластный голод к убийству. А после, когда останутся лишь хрящи берцовой кости да клок слипшихся волос – уютно хрустеть тобой в прохладе осеннего вечера. «Это всё, что останется после меня». Мокрое пятно в кровавом месиве из грязи и выделений. А сквозь время и память о том, как жил и почему погиб чудаковатый мужик, сортировавший мусор и растивший собачек в питомнике, попутно подтравливая жену ядом и держа сына на цепи в собачьей клетке, растворится в череде новых событийных историй. И станет неважным, какими благородными подвигами Фёдор мотивировал свои чудовищные злодеяния. Исчезнет всё, обратится в пыль, утратит всякий смысл.

- Фу, стой на месте. Нельзя, не надо, я тебе приказываю.

Волкособ зверски зарычал, сорвался с места и за один прыжок настиг мужчину, ударяя мощными лапами в грудь и сбивая наземь. Фёдор успел лишь закрыть горло локтем, как тут же острые клыки вонзились в плоть, прошивая тело нестерпимой болью. Свободной рукой хозяин питомника пытался отбиться от зверя, попытаться ударить по рёбрам кулаком, но мощное поджарое тело волка не давало возможности нанести сокрушительный удар. Зверь терзал мужчину, как тряпичную куклу, мотая дюжей башкой без уха и отрывая куски человечины. Руки, ноги, живот – волк хватался за всё подряд, волоча хозяина питомника по земле и поднимая в воздух пыльную солому.

Затем волкособ принялся за лицо, впиваясь в щёку мужчине и сдирая лоскуты кожи с кусочками волосяных луковиц. Фёдор вопил от боли, а его утробный крик исходил как будто из-под земли. Словно оказался в свежей могиле, истошно барабаня изнутри по крышке гроба и понимая, что спасительный кислород вот-вот закончится. И нет никакой возможности надеяться на помощь. В клетке со зверем мужчина совершенно один, лицом к лицу с приближающейся смертью. Хозяин питомника норовил выдавить единственный волчий глаз или разбить нос, дабы на мгновение ослабить смертельный капкан, но зверь всякий раз уклонялся, совершая попытки перекусить шею, дабы казнить хозяина питомника и продолжить смертельную трапезу. Волк наслаждался мясным вкусом с человеческой кровью, как сочной рулькой, копчённой на углях до хрустящей корочки. Долгожданное лакомство для исхудалого шерстяного туловища со звериным сердцем. И никакой благодарности за спасение и годы последующей заботы. Хорошее – забывается крайне быстро.

Силы покидали мужчину, сознание туманилось и сочилось из рваных ран, постепенно окутывая тело уютной бездной. Сквозь пелену Фёдор завидел, как в проходе появился человеческий силуэт – он наблюдал за страданиями мужчины, пока волчара рвал сухожилия и потрошил брюхо, не предпринимая никаких попыток спасти хозяина питомника от неминуемой гибели. Наоборот, он безучастно находился рядом, будто провожал Фёдора в последний путь, желая убедиться лично в его кончине. Затем человек подкрался чуть ближе, аккуратно прижимаясь к стенке, дабы не оказаться в радиусе волчьих интересов, поднял тяжелейший сундук с инструментами и, скрипя железными оковами, молчаливо покинул стены питомника. Это был сын. Мелкий мальчуган, которого Фёдор заботливо придерживал, пока учил кататься на велосипеде. Любимый ребёнок и настоящая гордость после первой школьной похвалы от учительского совета. Опора семьи и истинный наследник, увлечённо трудившийся в питомнике, вычищая шваброй грязные клетки. И самое великое разочарование, когда сына забрал наркотик, разрушив их семейное будущее. Но сейчас, пока тело доедает огромная зверюга, Фёдора мучил абсолютно другой вопрос, не имеющий никакого отношения с печалью за нерадивого сыночка, что бросил отца умирать. «Куда этот сучий щенок потащил мои деньги?».

Нет, расставаться с нажитым, тем более подобным образом, мужчина не желал. Он совершенно не имел права отпустить сынишку «прокалывать» и «вынюхивать» его деньги – единственное светлое воспоминание, что осталось от прошлой сытой жизни. И лишиться возможности вновь испытать то пьянящее чувство независимости и вседозволенности, что дают хрустящие купюры с большим количеством нолей. Превозмогая боль, Фёдор улучил момент, когда смог перевернуться на живот и высвободить руку, спасавшую шею от смертельного укуса. Волчара тут же принялся терзать спину мужчины, раздирая в клочья одежду и кромсая оголившееся мясо. Хозяин питомника больше не мог кричать, он лишь хрипел и давился кровью, стекавшей по лицу прямо в рот. С каждым рывком, пока мужчина полз по настилу, он выдувал кровавые пузыри и, казалось, вот-вот затихнет в предсмертной агонии. Но Фёдор продолжал ползти, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от обреза. Волкособ почувствовал опасность, решаясь покончить с хозяином питомника разом, дабы насытиться ужином в более спокойной обстановке. И на мгновение отошёл на несколько шагов назад.

Зверь задышал, больше прежнего раскрыл пасть и, не сводя с жертвы единственного, но довольно жуткого глаза, приготовился к финальному прыжку. Слишком долго он возился со своей добычей. В былые годы, когда волк ещё не повстречался с охотниками, он прикончил бы Фёдора за один присест, сейчас же – больной и старый, зверь будто занимался нежной прелюдией перед финальной одой, посвящённой хозяину питомника. Тому, кто не побоялся встать между зверем и толпой, желавшей умертвить «здоровую гадину». Но тот случай остался лишь довольно прошлым событием, ныне мужчина и волк один на один в тесном полумраке собачьей клетки. Прыжок, щелчок затвора, выстрел. И более ничего, кроме выступивших на посёлок сумерек.

«Папочка, я не справился, слишком много вёдер, прошу – не убивай. Пощади меня». Сын обхватил худое туловище руками, забился по обыкновению в угол и нашёптывал выдуманную мантру, покачиваясь, словно сбрендивший. И ему было с чего поехать головой. Мальчишка уже и не вспомнит, сколько находился на привязи, изнывая от ломки и боли в лодыжке, сбитой звеньями цепи до кровавых мозолей. А теперь, когда перед чумазым лицом пара съеденных и столько же полных вёдер вонючей каши, поодаль доносится рычание голодных псов, металлический зуд открывающихся клеток и выстрелы, то позитивных вариантов совершенно не остаётся. Либо собаки растерзают высохшее тело, либо отец нажмёт на курок обреза. В любом исходе малолетнему наркоману придётся совсем несладко, а ранее выпавшие испытания покажутся всего лишь мелкими трудностями – занозой в пальце, что никак не желает покидать бренное тельце. А вот душа с превеликим удовольствием выскользнет сквозь огнестрельные ранения или дырки от собачьих клыков. По крайней мере, совсем скоро всё закончится, а та тесная, нерушимая и гиблая связь между парнем и синтетическим зельем навсегда оборвётся. Как и его путь на земле, что полна соблазнов.

Мальчишка слышал, как мучились собаки – скулили и плакали от боли, истекая кровью, и ощущал их страдания, ведь сам породнился со зверьём, находясь довольно долгий период в заточении. Он и есть животное, неспособное противостоять слабостям и инстинктам. А как только звуки собачьей агонии стихли, парень понимал, что пришёл его черёд. «Я – следующий. Я – готов. Я больше не вынесу». В опустевшем «продоле» вольера выступила смольная тень, настороженно двигаясь вдоль собачьих клеток и замирая возле ржавых прутьев, понемногу приближаясь к темнице, где испуганный парень готовился встретить свою смерть. Ковыляя, тень издавала сбитое глухое сопение, а с каждым новым шагом дыхание становилось ещё более устрашающим. Неизведанная, но довольно ощутимая и тревожная опасность. В конечном счёте из-за стенки выступила огромная морда с уродливым шрамом на глазу – в узницу к мальчишке зашёл волкособ, что не покидал свою клетку до этого дня. И нежданное появление волка заставляло усомниться в дружелюбных намерениях по отношению к человеку, что ел его законную пищу.

Волк подошёл к мальчишке вплотную, уткнулся носом в лоб и несколько раз вдохнул его запах. Страх, пот и грязь слипшихся волос. Парень замер и даже перестал трястись, ожидая, покуда волкособ набросится, чтобы отведать его малахольную тушку. Но несмотря на очевидные аргументы в пользу расправы, почему-то зверь не тронул сына хозяина питомника. Вместо того, он лизнул кисти рук, закрывавшие испуганное лицо, и покорно лёг рядом, удобно располагаясь на настиле. Будто хотел сказать, что всё самое страшное позади и парню больше незачем тревожиться. «Не бойся – я с тобой. Ты такой же, как и я, стало быть, нам нужно держаться вместе». Волк чувствовал приближение хозяина питомника и его намерения, желая защитить человека в собачьей клетке.

Даже не имея представления, отчего так вышло и за какие повинности мальчишка оказался на цепи, зверь совершенно точно знал и следовал тому принципу всю свою животную жизнь – нельзя нападать на слабых. И никто не имеет права нарушать собачьи убеждения, безнаказанно глумясь и издеваясь. А если так уже вышло, то человек не может считаться милосердным, невзирая на прочие добрые дела и инициативы, он должен понести наказание в полном объёме. Волк выбрал опекать мальчишку, значит, будет биться за него до смерти. Волчьей или чьей-либо ещё, потому что обязан. Однажды зверь уже потерял свою самку, носившую под сердцем будущего наследника, и более такого не допустит. Ибо человек с ружьём – истинное зло, и как только зверь почувствует, что Фёдор крадётся в периметре вольера, то будет совершенно готов к последней битве.

Сын долго не выходил из клетки, покуда зверь кромсал плоть родного отца. Видимо, боялся, что старый офицер окажется сильнее. Или до конца не мог поверить, что предстал свободным и сможет, наконец, выйти наружу. Всё-таки прикованный цепью, изнеможённый и сломленный, мальчишка смирился с участью пленника. И лишь мысль о возможной встрече с «заветным» заставляла перебороть собственную покорность. Волоча позади себя тридцать два килограмма цельнолитого груза, сын двигался по вольеру, хватаясь за стальные прутья. Как только парень добрался до клетки, где завязалась смертельная битва, все неизвестные в задаче «как получить кайф любой ценой» сложились в единую комбинацию, будто молодому человеку выпал роскошный флешь-рояль с последней пиковой десяткой. Вот он – его погибающий мучитель, тщетно спасавшийся от пасти голодного зверя, и целый сундук денег, что скрывался очень долгое время. Последние два года мальчишка вожделенно искал заначку отца и никак не мог представить, что деньги находились совсем рядом. И пожалуй, сама судьба благоволила сыночку, нивелируя все прошлые тягости. Спасти отца или взять деньги – очевиднейший выбор в пользу последних. «Прости меня, папочка, я вновь не справился с искушением. Если сможешь, то прости».

Вот они – нерушимые семейные узы. Сынишка, бросивший отца умирать самой жуткой смертью ради сундучка с «баблом», и мужественный родитель, не желавший погибать только потому, дабы вернуть свой капитал обратно. На своё счастье Фёдор успел доползти до обреза, прежде чем волкособ смог перекусить сонную артерию. И единственным выстрелом попал точно в горло, мгновенно прикончив зверя. Пятидесятикилограммовая туша свалилась на хозяина питомника, обволокла его полностью и обездвижила. Кровь волка лилась густыми ручьями из порванного горла, липла к телу мужчины, отдавая вонючим паром. Хозяин питомника истратил слишком много сил, чтобы разом сдвинуть волкособа, потому даже не противился столь тягостному положению. Главное, он остался жив, хоть и заимев достаточно увечий, чтобы скорее встретиться с остальными членами любимого семейного древа. «Спасибо, что живой, не иначе».

Так прошли следующие часы мужчины – лёжа на родной земле питомника в особо нежных объятьях мёртвого питомца, что порядком искромсал его тело. И решая напоследок насмерть удавить массой собственной туши. Выступившая вечерняя зыбь слегка подморозила труп, а как только шерсть зверя задубела, мужчина всё-таки сумел высвободиться – приподнять правый плечевой сустав и протиснуться между волком и настилом. Забирая обрез, Фёдор неровной поступью двинул прочь из питомника, останавливаясь после каждого третьего шага – мужчину сильнейшим образом мутило. Пробравшись через грядки, перекопанные представителями закона, он оказался в доме, где виднелись нотки лёгкого обыска. Полный и непоправимый бардак с битой посудой, открытыми створками серванта и брошенной одеждой на полу. «Не там искали, дурачьё недобитое».

Фёдор первым делом заварил эликсир здоровья – травяной целебный отвар смешал с половинчатой бутылкой водки. Испив зелье полностью, мужчина снял разорванную одежду, принимаясь смывать с тела следы лишения жизни. На животе, груди, спине и руках зияли глубокие рваные раны, но не столь опасные, чтобы привести к летальному исходу. Кровь на лице запеклась и свисала ломтями вместе с уцелевшими кусками мяса, уродливо покачиваясь при движении головы. Прежде пышная поросль на правой щеке безнадёжно съедена острыми клыками зверя – от самого края челюсти и до надбровной дуги, и теперь вечно угрюмый вид мужчины стал ещё более отталкивающим. Отделался, так сказать, лёгким испугом и тяжкими телесными. Затем Фёдор выпил ещё ровно половину зелья, стянул особо глубокие раны медицинским степлером и «вмазался» иммуноглобулином против столбняка, а остатками питья обработал тело и изуродованное лицо. В завершении обряда – опрокинул залпом ещё грамм двести «беленькой», чтобы сбить тошнотворную слабость. Наконец, мужчина переоделся в чистое, опустошил запасы патронов, хранившиеся в сейфе, и направился в спальню жены, держа наготове ружьё и две кружки нового отвара – ещё более терпкого, чем прежде.

Женщина лежала неподвижно, отвернувшись к стенке и притворяясь, что спит, на самом деле рассматривая плетёные узоры ковра. Всё то время, пока муж отчаянно боролся за собственную жизнь, Лида молилась, чтобы не прозвучали выстрелы. Она догадывалась, каков будет итог, если Фёдор выйдет из питомника живым, ведь бравые сержантики обмолвились словом, что майор нашёл её письмо, а мужа задержали до выяснений обстоятельств. Но как часто бывает в России – представители закона никоим образом не могли защитить женщину, пока хозяин питомника не предпримет радикальных мер. Хотя, казалось, что может быть ещё свирепее, чем то, что мужчина поступил с собственным сыном. И когда Лида осознала, что муж вооружился обрезом, направляясь в питомник – ей действительно стало страшно. К великому сожалению, она не смогла попросить помощи у полицейских или попросту сбежать из дома – после праздничного открытия сортировочной помойки у женщины на продолжительное время отнялась речь, а ноги давно не слушались. Посему Лида не могла открыто противостоять мужу, уж слишком его боялась. До одури. Тем не менее когда хозяин питомника потрепал её за плечо, женщина собрала всю оставшуюся волю, чтобы не вздрогнуть, видя обглоданное лицо супруга. И как ни в чём не бывало улыбнуться.

- Ты уже вернулся с работы, дорогой? А я опять провалялась весь день и ничего не успела, но ты же меня простишь? Как там наши собачки?

- Сытые и довольные. – сухо ответил мужчина, протягивая кружку жене.

- А тот, что «новенький», не болеет больше? – как можно спокойней и мягче спросила она, чтобы не вызвать подозрений. Лида очень волновалась за сына и не могла знать наверняка, жив он или нет, но в изуродованном лице мужа не считывалось ничего, кроме враждебной злобы.

- С ним я разберусь после, ты выпей отвара, тебе обязательно станет лучше.

- Знаешь, а мне и так хорошо, прям силы появились. Может, я тебе почитаю?

- Заткнись.

Фёдор наотмашь ударил по столу с такой силой, что блюдца шумно повалились на пол, разбиваясь вдребезги. Он грубо одёрнул жену, чтобы поднялась с кровати, и всучил чашку ароматного зелья с ярко выраженным запахом дикой моркови.

- Хватит ломать комедию. Ты видишь, что со мной произошло, нет? Так приглядись получше, полюбуйся. – мужчина взял Лиду за подбородок, больно сжал рукой и притянул к изуродованному лицу, продолжая шипеть:

- Какой красивый муж, правда? Как всратый «двуликий». Благодаря тебе и твоему сыночку, с которым вечно носилась – «он у нас такой хороший, он не мог убить, он вообще никогда не пробовал наркотики». А этот ублюдок – вспорол невинную девочку, как свинью, но нет, давай его обязательно отмажем. Отмазали, да? В благодарность малыш «вынюхал» всё, что только могло уместиться в ломбарде. Лишил меня дома, бизнеса, будущего. Ты хочешь узнать, что у меня осталось от целой империи? Ничего. Кроме трёх кусков протухшего собачьего мяса, что гниют за забором, а волчара даже собиралась меня сожрать заживо. Главное «сынульку» наркомана не тронула, а меня – хозяина, чавкала за милую душу. И это после того, что я для всех вас сделал?

Затем мужчина замер, казалось, выдохнул скопившуюся злобу, и спокойным голосом произнёс, вызывая ещё больший ужас.

- Ты меня предала, сын бросил умирать в клетке, так что вы не оставили выбора – пей или волью в тебя силой.

Лида всё поняла. Её руки задрожали мелкой озёрной рябью, но, как и прежде, женщина поборола хлынувшие через край эмоции. Всё то время, пока муж травил её настойками – она умело имитировала свою болезнь, дабы мужчина не взялся за собственного сына. В надежде, что сможет обуздать его безумство. «Пусть лучше меня, чем его». И какое-то время ей действительно удавалось сопротивляться. Всё, что муж давал ей в пищу или разливал по кружкам, она тайком сливала по углам, кроме тех моментов, когда мужчина находился рядом. Или пробовал еду вместе с Лидой. Естественно, постоянное недоедание иссушило тело, а того малого количества отравы хватило с лихвой, чтобы подорвать здоровье. Её вечно мучила мигрень, слабость разламывала женское тело на части, и, действительно, часто Лида не имела представления, кто она и где находится. Но, как довольно сильная личность, женщина считала, что ничего не имеет значения, кроме тех мук, что испытывает её ребёнок. Кричит и бьётся в агонии каждую ночь, не в силах сдерживать чудовищную боль. Мать бесконечно желала спасти сына. Всё, что Лида могла – отвлекать мужа и корчить из себя полоумную, пока в голове не созрел план с письмами. Сначала Фёдор проверял всякую писанину, но затем, удостоверившись в их бесполезности, потерял всякий интерес. И женщина самозабвенно продолжила писать ахинею, ежедневно шифруя послания и оставляя подсказки для тех, кто, быть может, случайно прочитает её откровения. И сегодня усилия оказались не напрасны, только привели к ещё более разрушительным последствиям.

Она напоказ впилась пальцами в алюминиевую кружку и, не отрывая глаз от мужа, осушила её полностью. На дне остались лишь цветки мелиссы и большая горстка неизвестных корешков, прежде ей не попадавшихся. В отваре чувствовались новые горькие нотки и оттенки болотной сырости, будто зачерпнули из водоёма, а сам напиток казался непомерно крепким. И в то же время душистым и даже чуточку пряным. «Странный вкус». Фёдор успокоился, присел на стул и упоённо рассматривал жену, «сёрбая» собственный напиток. Довольно опрометчиво, ежели мужчина захотел её отравить. «Или он опять что-то удумал?».

Несколько следующих минут женщина чувствовала себя нормально, но затем у Лиды резко подскочило давление – она попыталась встать с кровати, но тут же рухнула обратно, держась руками за полыхающие от жара щёки. Тело стало знобить, то бросая в пот, то сильно высушивая кожу и затягивая губы поволокой. Женщина предприняла попытку подняться вновь, чтобы дотянуться до графина с водой. И в моменте, когда не стало опоры, её ноги подкосились, так что Лида грузно повалилась на пол. Женское тело распирала судорога – её затрясло больше прежнего, а кисти рук и стопы неестественно загнулись, пока она корчилась на прикроватном паласе. На бледном лице выступили синюшные вены, а на лбу пульсировала уродливая жила, постепенно угасая в своём ритме. Лида умирала прямо сейчас, пуская пену ртом, так и не сумев вырваться из рук властного мужа. Всё, что сейчас ей остаётся – чувствовать, как замедляется сердцебиение, становясь чуть тише с каждым новым ударом, а промежутки между циклами и вовсе пугающе долгими. И никоим образом женщина не может повлиять на тот необратимый процесс. Ещё один последний кроткий глоток воздуха и грудная клетка навсегда сомкнётся, более никогда не воспрянув. Вот такой незавидный финал – погибнуть на полу собственного дома от рук домашнего тирана, годами терзавшего семью, и вряд ли о чём-то сожалея, кроме сохранности денег, что ныне находятся в руках любимого сына.

Фёдор опустился к жене, чтобы двумя пальцами проверить пульс. Убедившись, что расправа состоялась, хозяин питомника вожделенно поправил Лиде сбившиеся волосы, напоследок, оставляя за ухом стебель ве́ха с маленькими белыми цветочками, вкусно пахнущими морковью. Мужчина отравил жену самым ядовитым растением, встречающимся в таёжной лесополосе рядом с болотами и мелкими водоёмами. И чтобы ещё сильнее насладиться собственным величием, выпил тот же отвар вместе с женщиной, заботливо нейтрализуя убийственные свойства ве́ха бутылкой крепкого алкоголя. И теперь, дабы получить свою новую жизнь, ему достаточно догнать сынишку с гирей на лодыжке, наверняка затаившимся в здешних развалинах «живых и мёртвых». «От меня не уйдёт, только не сегодня». Хозяина питомника никто не сможет остановить, а когда он настигнет блудного сынишку, то непременно отомстит ещё парочке старых врагов. Не всегда «поехавший» именно тот, кто болен очевидным образом, и не всякий благодетель откажется загнать в спину несколько сантиметров хромированной стали.

С противоположной стороны улицы донёсся глухой шум, будто с высоты мансардного этажа вниз сбросили мешок картошки. И та картошка плюхнулась с крыши наземь, но тут же подскочила, наспех обтёрлась от мокрой травы и, жалобно поскуливая, попрыгала на соседний участок, повалив ветхую сетку из рабицы. Фёдор как раз стоял на улице, держа в руках обрез и рассуждая, куда же мог подеваться любимый сынишка. Далеко мальчишка не мог уйти – слишком слаб, да и вряд ли успел освободиться от оков. Звуки, доносившиеся из коттеджа, заставили поверить, что хозяину питомника повезло напасть на след. Сын, как и всякий глупый убийца, вернулся на место личного преступления, где не был много лет. И ныне мужчине не составит особого труда прервать его стремление к свободе. Приободрившись, Фёдор последний раз закрыл за собой калитку, перезарядил обрез и направился к соседнему участку за своими деньгами. «Обратного пути нет, а, быть может, никогда и не было.

Зайдя на территорию соседнего участка через главный вход, мужчина осмотрелся. Ничего примечательного – одноэтажный дом с треугольной крышей, коих в «живых и мёртвых» навалом, картофельные грядки, теплица и сарай с карнизом, где хозяева заготавливали дрова на зиму. Свет в окнах дома не горел, но приходилось действовать быстро и осторожно, дабы не наделать шуму и не привлечь лишнего внимания. Более того, прятаться здесь совершенно негде, потому Фёдор сразу смекнул, где могут находиться его сбережения. Держа на прицеле дорожку между домом и теплицей, мужчина двигался к сараю, перекрывая пути отступления для своей жертвы. Когда в темноте показалась сгорбленная спина в соломенной шляпе, хозяин питомника буквально размяк в удовольствии. Ещё никогда охотничье чутьё не подводило и никому не удавалось безнаказанно сбежать, если того Фёдор не пожелает. А прямо сейчас мужчина хочет отомстить за строптивость, забрать свои деньги и, быть может, чуточку пожурить сынишку – пустить пулю в живот за неуважение к старшим, и потому, что оставил отца в трудную минуту. «Да, проще лёгкого, маленький засранец. Сейчас тебе станется крайне больно».

Фёдор приставил обрез к голове жертвы, возившейся с мужской фуфайкой и вряд ли ожидавшей оказаться пойманной. Приказав обернуться, мужчина прикидывал в уме – стоит ли сразу выстрелить в лицо или отвезти сына в более укромное место. В болотных топях никто не станет искать человека, пропавшего ещё два года назад, да и на следующее утро хозяин питомника сам превратится в воспоминание и поселковую страшилку для усмирения детского непослушания. И лишь когда жертва повернулась, с идеальным планом пришлось повременить, пока мужчину обуздало жуткое негодование – напротив обреза дрожала девушка, сидя на коленях и что-то лопоча про полицию и изнасилование.

- Ты кого-нибудь здесь видела, мелкая шл*шка?

Девушка отрицательно закачала испуганным личиком. Ещё бы, видя перед собой дуло обреза, откажешься от любых показаний, всякой веры и принятой конституции. «Что с неё взять, бесполезный кусок похотливого мяса». Фёдор не считал, что ему стоит убивать девушку, тем более ей и так досталось очевидным образом. Но виновата в своих бедах, безусловно, она лично, потому что никому не следует приезжать в родной коттедж хозяина питомника. Мужчина прекрасно осведомлён, чем привычно занимаются люди в съёмных на сутки апартаментах – похотью, развратом и непотребством. Потому Фёдор не испытывал к молоденькой девчушке гуманной жалости, только лишь опасался, что выстрелом спугнёт сынишку, затаившегося где-то неподалёку. «Стоит отпустить девчонку и продолжить поиски». Таким образом мужчина не взял на себя ещё один грех, и то решение спасёт его душу чуть позже, пока же его заботило совершенно иное.

- Помни, я тебя всегда найду, беги. – прошипел Фёдор.

Девушка и не думала ослушаться или каким-то образом спорить с человеком в дождевике. Собрала найденный скарб в охапку и помчалась прочь, растворяясь во мгле ночной. Грозный приказ настолько возымел действие, что побежала не только девчушка. Всё то время, пока жертва изнасилования беседовала с хозяином питомника – за сараем таился сынок. Бледный, болезненный и жутко тревожный за собственную жизнь, ведь парень успел лишиться главного оберега – папиных денег, что украл часами ранее. И более не имел аргументов в пользу родственного помилования. Отец точно возьмётся пытать мальчишку пуще прежнего. И два ведра съеденной собачьей каши покажутся элегантным аперитивом перед основным блюдом из треснувших костей и литров крови, а долгое заточение в цепях – увлекательной ролевой игрушкой для женщин за тридцать.

Фёдор прицелился в спину убегающему сыну, задерживая дыхание и дёргая пальцем спусковой крючок. Щёлк. Но выстрела не последовало, затем повторный щелчок, но и он вышел осечным. Отсыревший порох загубил два идеальных попадания. Тогда отец переломил затвор, высвободил патронник от «брака» и перезарядил, целясь в бегущую жертву домашнего насилия. Наконец, последовал мощный хлопок с отдачей в грудь, согнавший с веток пробудившихся птиц. Мимо. «Слишком резво стартанул, не достать». Хозяин питомника устремился в погоню и, переваливаясь через соседский забор, выстрелил вновь. Сын успел лишь вовремя пригнуться, как пуля просвистела над головой, разорвав бревенчатый настил в щепки.

- Стой, паскуда, завалю. – кричал отец без всякой осторожности, паля из обреза по сторонам. Он не мог угнаться за резвым мальчишкой из-за полученных травм в схватке с волком, посему предпочёл сначала ранить сына, а уже после отнять свои деньги. Выстрел, затем второй, перезарядка. И так на повторе, пока не поразит цель. Сынок петлял, падал и укрывался за случайными строениями, переводил дух, спотыкался и бежал, покуда оставались силы. Он слишком крепко боялся отца и также самозабвенно желал наркотика, потому не мог попросту сдаться.

- Верни мои деньги и живи спокойно, помнишь рекламу, мой мальчик. Не гневи судьбу, выйди и честно ответь за свои дела, как мужчина. Или ты можешь только с девками разбираться? – и снова два коротких, но мощных залпов в направлении центра посёлка. Хозяин питомника ещё больше заводился, становясь совершенно безумным. Его душило отчаяние и безысходность собственных суждений, разрывающих осипшее горло, но так и оставаясь без должного внимания. Фёдор не смог добиться от мальчишки смирения через унижение, неужели он одумается сейчас, когда очереди из пуль готовы снести ему голову.

- Ты же был хорошим пацаном, что с тобой случилось? Зачем так поступил? Для чего уничтожил всё, что мне было так важно? Неужели потребность в кайфе главнее семьи и тех ценностей, что закладывали мать и отец?

Наконец, парень улучил момент, когда паузы между выстрелами и перезарядкой стали длиннее. – отец истратил основной боекомплект и рыскал по карманам остатки красненьких патронов, так что сын стремительно рванул к просеке. Там между лесом и домами находилось дикорастущее поле ржи, ещё не увядшее от первых морозов. На поляне совершенно нет места, чтобы укрыться, зато стебли вымахали намного выше человеческого роста, намертво закрывая обзор. Оказавшись в относительной безопасности, сын ползком двинул в центр посёлка – навстречу к спасительной дозе. Отец потерял его из вида и больше прежнего впал в непроглядную печаль.

- Ты хитрый, бесхребетный кусок коровьего д*рьма. Ты сгубил свою жизнь, не забирай мою. Верни деньги. – и предпоследняя из комплекта пуля отправилась в пустоту, так и не дождавшись ответа.

«Если сын доберётся до людей – я пропал». Вскроются все издевательства, что хозяин питомника позволял совершать над своей семьёй, а неожиданная кончина жены не покажется правоохранительным органам столь логичным итогом длительной болезни. Преднамеренное убийство, незаконное лишение свободы и махинации с отчислениями денежных средств в бытность работы питомника, что никак не смогли инкриминировать, потому что не нашли тайник. Сейчас же каждый пунктик идеального плана побега из посёлка растворялся, как куски льда в стакане виски у майора, празднующего внеочередное звание. Носов больше не слезет с хозяина питомника и не даст ему скрыться. С того времени, как произошла вся та заварушка с сыном, коттеджем и упадком собачьей империи – полицейский проживал дни только ради того, чтобы поймать за руку и уничтожить взорвавшегося бизнесмена. И отобрать у Фёдора вообще всё, что только можно, в том числе и красивую жену, если бы Лида не заболела. «Нет, я не позволю. Он даже не представляет, с кем имеет дело». И на что способен человек, по всем фронтам загнанный в угол.

Пребывая в глубоком опустошении, Фёдор пробирался сквозь колосья ржи в надежде настигнуть сына, пока не стало вовсе поздно. В нескольких жилых окнах вспыхнул тусклый свет фонаря или прикроватной свечи – всё-таки палить из обреза в ночи, идея не лучшая, но согласно традициям жителей «живым и мёртвых», совершенно не фатальная. Здесь никто не станет звонить в полицию или устраивать панику по малейшему шуму, лишь проверят, чтобы на собственной территории не находилось чужака. «Ну и пусть стреляют где-то в округе, значит, за дело, главное, что не по мне. Разберутся сами, как-нибудь». И лишь бездомная свора собак «недовольничала» нежданным пробуждением, тявкая на Фёдора со стороны дороги. Им повезло гораздо меньше, чем прошлым обитателям питомника, получившим должную заботу и уход, но исходя из печального финала для постояльцев, никто из бродячих псов не выбрал бы их судьбу. Иногда лучше не знать вовсе хорошего к себе отношения, дабы не стало мучительно больно, когда лишишься всего, что ранее случалось в достатке.

Фёдор абсолютно точно знал, куда отправится сынишка. Почти всякого жителя посёлка в ночь пятницы совершенно легко отыскать – в ресторане «Голливуд». Внутри здания на втором этаже или снаружи, мирно лежащего на ступенях. Здесь же собиралось всё то отребье, что «толкало» наркоту молодёжи. Часто дилеры и покупатели были лучшими друзьями с самого детства, так что никто и не думал осторожничать, в полном объёме занимаясь противозаконными делишками. Бесперебойный поток купли-продажи человеческих судеб. В граммах скоростного порошка, шариках гашишного пластилина, контрамарках, солёных специях и кубах героиновых шприцев. На любой вкус и тяжесть наркотической ломки, главное, чтобы чуточку «подсняло». Естественно, не по доброте душевной и братской помощи, а в обмен на хрустящие купюры из соседствующего ломбарда. А ежели кому-то выпал настоящий куш, как сынишке Фёдора, требуется вовремя успеть и перехватить мальчишку на подступах к ресторану, пока деньги не обратились в прах наркотического «прихода».

Когда мужчина всё-таки вышел из лесополосы к центру посёлка, улицу освещала полная луна – яркая и довольная собой, закрывая своей нахальностью всё небесное пространство. Ветер усиливался, дубасил порывами по дождевику, смахивая с мужчины капли мокрого снега. Сквозь морозную свежесть доносился хорошо уловимый запах гари – видимо, какой-то ответственный хозяин на ночь глядя сжигал остатки покошенной травы. Обычное дело для частного сектора. Фёдор крался через дворы пятиэтажек, дабы остаться незамеченным, приближаясь к чёрному входу ресторана, ведь именно там собиралось общество любителей кайфа. Подойдя довольно близко, хозяину питомника посчастливилось заметить, как в то же самое время металлическая дверь служебного помещения аккуратно захлопнулась. «Сынишка пожаловал за порцией. Я как раз вовремя».

Отворяя дверь, Фёдор просунул взведённый обрез в дверной проём, затем осторожно подвинул её свободной рукой, чтобы как можно тише зайти внутрь. Тусклая лампочка подсобного помещения искрилась и вряд ли выполняла свои функции в должном объёме, но спустя время, мужчине всё же удалось приглядеться. Узкий пошарпанный коридор, лестница, ведущая в основной зал второго этажа, и бесчисленное количество мешков с мусором. В одной из таких куч лежал молодой человек. Выглядел он совершенно неподобающе для столь характерного места – в стильном пиджаке на двух пуговицах, шёлковой рубахе и лакированных туфлях с заострённым носом. На причинном месте брюк виднелось большое мокрое пятно, сползающее струйкой по ткани на чёрный полиэтилен мешка, напитывая жёлтую лужу на бетонном полу. Парень практически не подавал признаков жизни, лежал с посиневшими губами и вывернутой набок челюстью, и лишь слабое колыхание груди подсказывало, что гость посёлка превосходно «обдолбался» местными вкусняшками. «Мерзкая, омерзительная сволочь. Такой самостоятельно подохнет».

Кроме чужака в полном «нокдауне» и нескольких крыс, снующих по мусорным пакетам, в подсобном помещении никого не находилось. Скорее всего, сын успел подняться в ресторан, посему Фёдор вступил на лестницу. Пройдя несколько шагов, мужчина вслушивался в звуки из зала, но привычные мелодии русского шансона не бередили душу всякого постояльца питейного заведения. Взамен игривой музыки, до мужчины добрался сокрушительный взрыв – настолько мощный, будто настало амплитудное землетрясение, а подсобка задрожала. С потолка посыпалась побелка с кусками штукатурки, заполняя помещение густым облаком белой пыли. Хозяин питомника пригнулся от неожиданности и чуть не покатился с лестницы вниз, вовремя ухватившись за поручень.

Сквозь пугающую неизвестность из ресторана донеслась вереница сдавленных стонов, возгласов и женских криков, что молили о помощи в глубокой панике. Среди всех звуковых фрагментов Фёдор различил знакомый баритон, орущий о спасении, и постукивание пары каблуков, бегущих из зала к двери. Ручка провернулась, и через миг в дверном проёме стоял тот, кого хозяин питомника ожидал более всего увидеть. И непременно наказать. Он точно боится Фёдора, чувствует его власть и бесконечно сожалеет о своём поступке, ведь мужчина прочитал дрожащий испуг в серых заплаканных глазках.

- Ну привет, дорогой, давно не виделись.

Единственный выстрел, точно попавший в живот с расстояния вытянутой руки, запах палёной плоти, замешанный с ароматным дымком пороха, струившийся из обрезного дула, и великое наслаждение от совершённого возмездия.