В обязанности Америки не входит обход по другим этажам. Но какой-то интерес он вызывает, раз девушка регулярно заявляется туда. Что вызывает интерес у Америки? Встреча с личностями, с которыми она не могла бы встретиться в жизни? Наказание, которое им уготовано? Что в корне этого интереса?
Ад устроен совсем не так, как думала Америка при жизни. Чётко налаженный, единый механизм, понятный, простой, но многогранный. Зами не может постичь его до конца, хотя является звеном, шестерёнкой в этом самом механизме. Она до сих пор блуждает в лабиринте Ада; это отнюдь не те самые девять кругов. В Аду нет хаоса, там порядок, свой порядок, сводящий с ума. Может, потому, что у Америки имеются силы в него вникнуть, у неё появились особые привилегии?
Ами не знает, сколько здесь этажей, сколько комнат, сколько грешников заточено в этом месте. Но она знает намного больше, чем все остальные, многое ей здесь дозволено. Не всё позволяет совесть, которая часто вступает в жестокую войну с любопытством, благодаря которому девушкой были изучены самые интересные места Ада.
Девушка давно полюбила изучать верхние этажи, где находились самые яркие исторические личности. Ами ни за что не предположила бы такого, что видела здесь, при жизни. Сегодня ей вновь хочется пройти мимо людей, о которых она читала в книгах. Здесь они находятся наравне: друг с другом, с ней, с обычными людьми.
Америка идёт по коридорам, окидывая взглядом белые двери. За какими-то скрываются известные каждому политические деятели, за другими — менее известные, за третьими — полое пространство, ожидающее своих гостей. Коридор всё тих и безлюден, но, может, потому, что каждый, кто может по нему пройти — невидим?
Америка проходит сквозь одну из дверей, за которой скрывается очень интересная личность. Девушка прикладывает ладонь к губам, а потом — к свертку бумаги, висящему в футляре на дверном косяке. На футляре сверкает позолоченная буква «ש». Это иудейская мезуза. Комната, в которой оказалась Зами, больше напоминает жилище ортодоксального еврея: в книжном шкафу стоят книги на иврите, на отдельной книжной полке — Тора, Танах, Талмуд, Сидур, Мишна, Шулхан Арух и Зогар [священные книги в иудаизме]; около кровати располагается медный таз, заполненный холодной водой, в которой плавает ковш для утреннего омовения рук, на подоконнике одиноко лежит кипа, прищемленная заколкой; на стене висит календарь еврейских праздников и постов, а рядом — фотография колоритной еврейской семьи. За столом, опирая голову на ладонь, сидит мужчина. Пальцы руки упираются в лоб, закрытый чёрными волосами. Пустые, мутные голубые глаза, придавленные опухшими веками, смотрят в пустоту. Под носом, как тень, чернеют узенькие усы.
Америка часто заходит к этому человеку, виноватому перед миллионами людьми, её нацией и лично перед ней. Всюду его окружало, преследовало то, что он всю жизнь ненавидел и уничтожал. Когда он попал сюда в 1945-м году, бессилие доводило его до такого исступления, что мужчина крушил всё в комнате, переворачивал стул и рвал книги. От этого становилось только хуже: листья бумаги, черные от ивритских иероглифов, покрывали пол, как ковёр.
Читайте продолжение главы бесплатно:
