С волнением приступаю к циклу рассказов о Введенском кладбище, поскольку мне оно особенно нравится и своей скульптурой, и своими дорожками, и своим "настроением", если подобный эпитет вообще возможно применить по отношению к некрополю.
Как мы уже знаем, в Москве в 1771 году бушевала эпидемия чумы, так что Введенское кладбище первоначально стало одним из "чумных", причем специально выделенным для погребения иноверцев, в то время как Ваганьковское и другие кладбища предназначались для православных.
А сейчас немного предыстории, поскольку ранее об эпидемии я говорила лишь вскользь. Итак, в 1770 году, во время русско-турецкой войны, в московские госпитали привозили множество раненых. Один из офицеров вскоре умер от чумы, а следом и лечивший его врач. Так процесс был запущен. Больных появлялось все больше, а с весны 1771 года эпидемия развернулась полным ходом, подстегиваемая бездействием властей: многие из власть имущих разбежались по загородным имениям, в том числе и генерал-губернатор Петр Семенович Салтыков. Только за август 1771 года умерло 7268 человек. Екатерина II еще весной окружила город карантинными заграждениями, продукты передавались бесконтактными методами и так далее. Меры оказались удачны: за пределы города болезнь почти не просочилась, массового вымирания страны удалось избежать. Но в Москве...
"Невозможно описать ужасное состояние, в котором находилась Москва. Каждый день на улицах можно было видеть больных и мёртвых, которых вывозили. Многие трупы лежали на улицах: люди либо падали мёртвыми, либо трупы выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко трупы по 3-4 дня лежали в домах", — так описывал город Иоганн Якоб Лерхе (один из тех врачей, что тогда героически пытались побороть эпидемию).
В подобных условиях не хватало лишь факела, из которого разгорится пламя. И вот в начале сентября распространился сон некоего рабочего, которому явилась-де Богородица и посетовала, что перед ее образом у Варваринских ворот Китай-города никто не служит молебнов, вот мор и поразил город. История эта привела в итоге к воротам великое множество людей, которые, конечно же, не только молились, но и ругали власти.
Митрополит Амвросий посоветовался с единственным не бросившим город военачальником, генералом-поручиком Петром Дмитриевичем Еропкиным, и было решено убрать икону и сундук с пожертвованиями, которые начали было собирать люди у ворот, так как столпотворения народа могли вызвать еще больший всплеск эпидемии.
Это спровоцировало дальнейшие события: 15 сентября 1771 начался знаменитый Чумной бунт. Толпа кинулась громить опустевшие богатые дома и лавки, выпускать больных с карантинов, а после ворвалась в Кремль и разгромила Чудов монастырь в поисках митрополита. Он успел укрыться в Донском монастыре, но это Амвросия не спасло: нашли и там, и растерзали у монастырских ворот.
Еропкин тем временем не растерялся: наскреб всего 130 человек из солдат, полицейских и добровольцев, да и двинулся к Кремлю, по пути отыскав пару пушек. Кремль удалось отбить. А к вечеру 17 сентября в город вошли 800 солдат Великолуцкого полка, и бунт был окончательно усмирен.
К слову, Екатерина II высоко оценила решительность Еропкина, так что ему были пожалованы 20 000 рублей, орден Андрея Первозванного и 4 тысячи душ, от которых Петр Дмитриевич отказался, как и от всяческих повышений: он хотел "кончить жизнь свою в чине генерал-поручика, приобретенном им в тридцатилетнее служение в воинских чинах".
Окончательный конец эпидемии положил Григорий Григорьевич Орлов, спешно отправленный императрицей в Москву. Его решительные карантинные меры и открытие дополнительных больниц помогли: уже в октябре эпидемия пошла на спад. Орлов наладил всё и вернулся в Петербург, а болезнь окончательно была побеждена лишь к ноябрю 1772 года.
По официальной статистике, за время эпидемии чумы погибло около 57 тысяч человек, по неофициальной — более 100 тысяч, то есть больше половины населения Москвы на тот момент.
К слову сказать, столетием раньше, в 1654-1655 гг., чума тоже существенно опустошила Москву, но тогда население города было гораздо меньше, так что как-то справлялись с останками погибших от болезни, захоранивая по несколько тел в одну могилу.
Но в 1771 году монастырские и приходские некрополи оказались переполнены за несколько первых месяцев эпидемии, так что уже к концу лета городские власти остро ощущали необходимость закрытия кладбищ в черте города: слишком уж небезопасны были неглубокие братские могилы.
И вот осенью практически одновременно за Камер-Коллежским валом, который в то время обозначал границы города, начали появляться кладбища: Ваганьковское, Калитниковское, Даниловское, Введенское и другие. Екатерина II в ноябре подписала указ, утверждающий сие повсеместно. У С.М. Соловьева от этом так: "...но вследствие чумы приведена была в исполнение повсеместно очень важная мера: запрещено хоронить внутри городов при церквах и отведены за городом места для кладбищ. В конце 1771 года Синод разослал об этом повсюду указы". Так сказать, московский опыт распространили на все подконтрольные правительству территории.
Интересно, что впоследствии, проектируя новые города, Екатерина II сразу предусматривала там места под некрополи за пределами города. И, что было совсем уж новым для российской жизни, спешно строившиеся кладбищенские церкви (сначала деревянные, впоследствии их меняли на каменные) не предназначались для постоянных служб: их открывали только для отпевания и по праздникам.
Таким образом, я постепенно подвела к теме нашего повествования: Введенскому, или, как его еще называли, Немецкому кладбищу на Введенских горах.
Появление иноверческого некрополя именно на этой территории было не случайным. Вообще, в Москве с момента установления прочных торговых связей с Европой то тут, то там возникали иноверческие общины, самой крупной была "Наливки" в районе современной Якиманки, которую в 1571 году сжег Девлет Гирей.
Но к этому времени на берегу Яузы уже разрасталось другое поселение, основу которого составили около 4 тысяч пленных ливонцев, которых Иван Грозный притащил с русско-ливонской войны. Чтобы не тратиться на содержание пленных, им было позволено свободно жить, исповедовать свою религию, заниматься ремеслами и даже торговать вином (что прежде находилось исключительно в ведении государства). Слободу в народе называли Кукуем.
Ливонцы несколько злоупотребили либеральностью царя, и вскоре окрестные жители начали жаловаться, что-де немцы их спаивают и занимаются ростовничеством. Ну, Иван IV, недолго думая, пришел и сжег всю слободу, а обитатели "зимой изгнаны нагими, в чем мать родила". Случилось это примерно в 1578-1580 гг.
Борис Годунов восстановил было слободу, но Смутное время вновь прошлось по ней огнем и мечом. А вот воцарение Романовых наконец принесло мир в эти места, и в 1675 году Кукуй уже описывали как "немецкий город, большой и людный".
Конечно, жили там не только выходцы из Германии, словом "немец" было принято называть любого иностранца за то, что речей его не понять. Немец, немой.
Юный Петр I полюбил слободу и был очарован заграничными обычаями, которые там царили. Здесь он пережил первую любовь (к Анне Монс), выкурил первую трубку, одел первый иноземный сюртук и обзавелся друзьями, которые в дальнейшем поддерживали его во всех сотрясающих страну реформах.
Вскоре иностранцам, которые жили в слободе аки в гетто (им было запрещено расселяться по городу) дали полную свободу выбора места жительства, а место стало популярно у знати и начало застраиваться дворцами. Устоявшийся уклад уходил в небытие...
В 1812 году слобода выгорела полностью, но после была отстроена, однако здесь в основном уже селились купцы да мещане. В XIX веке названия "Немецкая слобода" и "Кукуй" постепенно исчезли из обихода, и за районом закрепилось название Лефортово. Кстати, именно Франц Лефорт насоветовал Петру отправиться в Европу на обучение.
До 1771 года захоронения обитателей слободы производились около местных приходских лютеранских церквей. При одной из этих церквей — св. Михаила, — был захоронен Яков Вилимович Брюс (1669-1735), соратник Петра I, инженер, ученый, военачальник и дипломат. Удивительный был человек, которого боялись и называли чернокнижником, ибо его мысль значительно опережала время. Он еще и руководил первым в России артиллерийским, инженерным и морским училищем, открыл первую в стране обсерваторию...
Во время разрушения церкви святого Михаила в 1929 году был найден древний склеп с останками мужчины и женщины, причем на мужчине были дорогие одеяния и орден Андрея Первозванного. Конечно, останки были идентифицированы как принадлежащие Брюсу и его супруге Марфе Андреевне. Я нашла лишь информацию, что одеяния отреставрировали и передали в Исторический музей, а вот куда делся прах?..
При второй церкви, Евангелическо-реформаторской, был похоронен адмирал Франц Яковлевич Лефорт (1656-1699), еще один соратник Петра I. Трудился рядом со своим владыкой над созданием новой армии, обученной по европейским канонам, и принимал участие в любом начинании Петра. В его доме, кстати, Петр и познакомился с Анной Монс, которая могла бы стать императрицей, если бы хоть немного любила наследника престола.
Его могила, как и сама церковь, исчезли в пожарах 1812 года. После для общины было приобретено здание, ниже на снимке, и перестроено под новую церковь. Оно сохранилось до наших дней в Малом Трёхсвятительском переулке как баптистская церковь.
Закончу истории о сподвижниках Петра I еще одним известным именем: Петр Иванович (Патрик Леопольд) Гордон (1635-1699) до приезда в Россию успел повоевать в Европе, после чего приехал на службу к Алексею Михайловичу и обучал здесь солдат искусству ведения войны. Он участвовал во всех сражениях 1670-1690 гг. и был самым влиятельным наставником Петра I по вопросам военного дела.
После смерти Гордон был похоронен в Лефортово около деревянного католического Троицкого храма, который впоследствии был перестроен в каменный и стал называться Петропавловским, а могила Гордона оказалась под алтарем. В 1877 г. храм прекратил свое существование, а останки Гордона перенесли на Введенское кладбище.
С момента основания Введенское принимало в свою землю только иноверцев: протестантов, католиков, англикан. После революции некрополь, к счастью, не был уничтожен, но теперь уже не было разделения по конфессиям.
Захоронения на родственных участках проводятся до сих пор вне зависимости от вероисповедания. Но при этом, увы, страдают старинные захоронения. И все чаще, прогуливаясь по дорожкам некрополя, видишь сваленные в кучу "ненужные" надгробия с французскими, английскими, немецкими надписями. Хотя в целом некрополю удалось сохранить свой облик, столь непохожий на остальные столичные кладбища, прежде всего за счет прекрасной скульптуры и уникальных усыпальниц (многие из которых в аварийном состоянии).
На этом я сегодня заканчиваю историю появления некрополя, а в следующих рассказах мы уже будем с вами вспоминать о людях, которые здесь похоронены.