Лето мы проводили у бабушки. Баба Наташа, приземистая, с широкими ступнями и с неизменной косынкой на седых, скрученных в тугой пучок волосах, встречала нас с матерью на крыльце, звала деда, тот выскакивал откуда–нибудь – то из сарая с косой или топором, то из–за куста смородины с бидоном, подвешенным на шее, то из… Ну, об этом говорить не принято, умолчим…Выскакивал и, расставив руки, ждал, когда я влечу в них и обхвачу его мощный торс руками. Он поднимал меня, сажал к себе на плечи и нес в избу.
Дом бабы Наташи с небольшим участком, огороженным забором, голубеньким, в тонкую, точеную доску, стоял у станции. И бабушка всегда гордилась тем, что её–то угодья – «Это вам не садоводство или поселок! Это важная вещь – при станции состоим!»
Баба Наташа рассказывала, что мои предки служили при железной дороге, что ходили они днями и ночами по путям, стучали по ним тяжелыми гаечными ключами, а потом, нехотя отойдя в сторонку, пропускали состав, с чувством затягиваясь папиросой и поправляя сдуваемую ветром кепку.
— Герои они были, Славка! Герои, ты себе уясни это! — в запале говорила она, стуча кулаком по столу.
— Да какие там герои, мама! — вступала в разговор Лена, дочка Натальи, то есть моя мать. — Ты расскажи, как они по пьяному–то делу…
— Молчи! Это был несчастный случай! Нечего ребенку голову забивать! — бабушка строго смотрела на мою мать, потом, словно забыв о ее существовании, опять поворачивалась ко мне и продолжала:
— Так вот… Обходчики путей они были, а прадед – так тот вообще – станционный смотритель. Он…
— Мама! Во времена твоего прадеда тут не было станции, тут вообще ничего не было.
— Ой, да ну тебя! — махала рукой Наташа, вскакивала и уходила на кухню, а я так и сидел, ковыряя вилкой остывшие макароны и не знал, как героически прадед смотрел за станцией…
Всё лето я слонялся по окрестностям, бегал с ребятами из соседней деревни на речку, ходил по грибы, помогал деду колоть дрова.
Я – Славка Туманов, тогда семилетний мальчишка, погружался в летнюю жизнь как в теплую воду, раскидывал руки и плыл, плыл вперед, жмурясь от жаркого, дынного солнца, а потом, прибежав в прохладную, пахнущую сухими досками избу, пил огромными глотками самодельный квас и горстями ел красно–бурую, переспелую клубнику.
Мать ругалась, что порчу аппетит, я отнекивался, но выкрашенные ягодным соком губы выдавали меня с головой…
— Да пусть мальчик кушает, растет же! — бабушка всегда защищала меня, вставая между мной и моей матерью. — А ты запоздала с обедом, вот он и умаялся, и тут я свеженьких ягодок собрала…
Они потом долго препирались, а я послушно садился за стол и ел суп. Бабушка замолкала первой, мама, ввернув какой–то особо увесистый довод, победно расправляла плечи и улыбалась.
Но однажды произошло то, что сделало меня чуточку взрослее и заставило беречь свою маму…
В тот день мать взяла меня с собой на рынок. Рядом со станцией, конечно, продавали кое–что, но мама любила ездить на рынок. Я обычно послушно ходил за ней «хвостом», помогал таскать пакеты, в конце получал своего «Петушка» на палочке и, глотая слюнки, шел за матерью по пыльной, суховейной дороге к автобусной остановке. Наш маршрут всегда был одним и тем же – сначала овощи, потом пробежаться по крупам, потом мама долго ковырялась в мясном. Я с ужасом смотрел, как продавец сует ей под нос огромные куски, а она нюхает их.
Мясник подмигивал мне, я смущенно улыбался.
Еще на том рынке была тетя Маша. Она продавала семечки, выставив полные угощения стаканы на доски перед собой.
— Семечки! Кому семечки? Мальчикам, девочкам! Для здоровья, для веселья, для безделия! Покупайте семечки!
Мама всегда крепко хватала меня за руку и вела мимо орущей тети Маши прочь, а я вывертывал голову назад, провожая чёрные капельки солнечного цветка в ее стаканчиках грустными глазами.
Но в тот день, даже чуть раньше, утром, после завтрака, пока мама ушла переодеться в платье, чтобы ехать на рынок, баба Ната сунула мне в ладошку скрученную денежку.
— На, вот тебе. От нас с дедом, ты ж золотой наш! — шепотом дунула она мне в ухо. Стало щекотно и тепло от ее дыхания, а деньги сладко зашуршали, перекочевав в карман моей рубашки.
— Спасибо, ба! Это за то, что я тоже буду станционным смотрителем, когда вырасту? — потянув ее за рукав и велев еще раз наклониться, спросил я.
— А… Ну да, ну да… — закивала она. — Только матери не говори, она не разрешила тебе денежки давать, а я дам! А что она мне? Не указ она мне!..
Пока мы ехали в автобусе, трясясь на ухабах и пенясь от душного, жаркого воздуха, я то и дело прикладывал ладошку к карману, проверяя, на месте ли бабушкин подарок.
— У тебя, что, болит сердце? — спросила наблюдательная мама. Наша соседка по сидению тоже повернулась и пристально посмотрела на меня.
— Ой, а бледный он у вас какой! Так, знаете, пропустите порок сердца, Божья на всё воля! — сказала она, качая головой. — Деточка, ты скажи, ты не бойся! Мама тебя к врачу отведет, доктор махонько так покопается и вылечит тебя! — заключила она.
Мама испуганно вскинула брови.
— Нет, чешется просто! — нашелся я.
— Наверное, ягод он у вас переел! Сейчас же все аллергики, что ни ребенок, то с прыщами и сыпью. Хилое поколение, я вам скажу, народилось, хилое!
Она хотела еще что–то досказать, то ли про своего внука, то ли про соседского какого–то Ваньку, но мама сдернула меня с сидения, и мы выскочили на улицу.
— Остановка «Рынок» — бросил через плечо водитель.
Я любил эти поездки, любил толкаться между загорелыми, пахнущими, как и все вокруг, укропом, луком и петрушкой людьми, любил тыкать пальцем в спелое пузо помидора, а потом, проведя рукой по пупыркам огурца, лежащего бочком в ящике, смотреть, как проявляется на нем яркая, зеленая полоса, словно дорогу проложил мой палец в лилипутском еловом лесу.
— Славка, а ну не трогай! — одергивала меня мать, хватала за руку, виновато смотрела на продавца и покупала и помятый мной помидор, и облезлый огурец, а еще пучки сбрызнутой водой для яркости редиски, немного длинной, волосатой моркови и, (О, боги!), черешню. Ее я очень любил…
— Хватит везде соваться! — шипела мама, я послушно втягивал руки в бока и семенил за ней. — Так, теперь нам в мясной, — пряча кошелек в сумочку, заключила она.
А из–за спины, перекрикивая голос радио, неслось: «Семечки, семечки, кому семечки? Мальчикам, девочкам! » ..
— Мам, я тебя тут подожду, хорошо? Я не могу туда идти, мне противно, — я вынул свою руку и маминой и встал, ковыряя мыском ботинка пыль.
— А есть котлеты тебе потом не противно? А суп хлебать с мясом тебе не противно? — завелась, было, она, но потом, пожав плечами, кивнула. — Ладно, только никуда отсюда не уходи! Вот прямо на этом месте и стой, как приклеенный!
Я серьезно кивнул и помахал матери, которая уже нырнула в толпу. Проследив краем глаза, как она подходит к мяснику, как тот уже накалывает огромной вилкой кусок вырезки, на который она показала, я потихоньку двинулся к тете Маше.
— Чего тебе, мальчик? — промакнув платком свое блестящее лицо, спросила она.
— Мне семечек. Вот деньги, — я протянул ей бумажки и ткнул пальцем в самый большой стаканчик с угощением.
— Мань, какой у тебя сегодня покупатель богатый! — сказала женщина, продававшая рядом связки луковиц. — Ну, прямо барин!
— Да вижу, что барин, на тебе сдачу, а вот и семечки твои. Держи аккуратно, не рассыпь!
Я кивнул, сунул сдачу в карман, схватил стакан и уже развернулся, было, чтобы вернуться на свое место, но тут толпа вокруг зашевелилась, метнулась отчего–то в сторону, увлекая меня за собой. Кажется, у какого–то лотка случилась драка, там махали кулаками мужчины, визжали женщины, кто–то кричал, чтобы вызвали милицию.
Прижав к себе заветный стаканчик, я чувствовал, как меня несет за другими людьми, видел, как падают с прилавков, скатываются и разбиваются об асфальт дыни, как мнется под ногами рассыпанная черешня и мелкой дробью бьются о землю орехи.
Драка, видимо, набирала обороты, там уже во всю свистели кулаки и слышались проклятия. Я ринулся прочь, не разбирая дороги.
Территория рынка была большая, перерезанная прилавками, собранными из прутков палатками и бетонными постройками с узкими окошками, где раньше держали скот, а теперь отдали здания под хранилище.
Так я и потерялся на рынке. Было ли мне страшно? Сначала нет. Я всё думал, что быстро найду маму, потом просто бродил мимо торговцев и рассматривал экзотические фрукты, что те выставили на самое видное место.
— Эй, мальчик! Хочешь арбуз? Сочный, сладкий, пальчики оближешь! Бери, маму–папу удиви!
Но я только улыбался и качал головой.
— Ты что тут ходишь, высматриваешь? — вдруг зло одернула меня продающая сладости женщина. И клянусь, что у нее были усы, самые настоящие усы! — Воровать пришел? А ну отойди! Сейчас сдам тебя, куда следует!
Она уже потянулась ко мне, чтобы схватить за рукав, но я увернулся и со всех ног бросился бежать. Семечки рассыпались, стаканчик откатился в сторону, но я даже не оглянулся. А усатая все кричала мне что–то вслед…
Я остановился только тогда, когда забежал за хранилища, торговые ряды остались позади, дорожка из мелкого гравия упиралась в стену очередного амбара. Вокруг не было никого, кто бы мог вывести меня из этих лабиринтов.
Я, Славка, который никогда и ничего не боялся, который собирал колорадских жуков с бабушкиной картошки голыми руками, а потом торжественно вез их в Москву и подарил соседке, Аньке, сейчас я немного струхнул. Мама, наверное, уже ищет меня! А что, если она попала в ту драку? Если ей нужна помощь, а меня рядом нет… Я огляделся, хотел, было, развернуться и побежать обратно, но тут за моей спиной кто–то зарычал. Большой пёс, со свалявшейся шерстью и оскаленной пастью стоял и ворчал, не давая мне двинуться с места.
Я махнул ему рукой, тогда он залаял, подпрыгивая на месте.
Я люблю собак, я могу погладить их, потискать их мокрые морды, кинуть палку и ждать, пока собака принесет ее обратно, но я не умею успокаивать их. Однажды к нам во двор забрел пёс. Он стал грозно рычать на деда, я выскочил с крыльца, но тут же спрятался обратно, шепотом зовя бабушку. Та не откликалась, я пошел искать ее в доме, а когда вернулся, дед уже вовсю гладил бездомного пса. Я пропустил момент приручения, о чем сейчас очень пожалел.
Собака наскакивала, потом отбегала чуть дальше, я весь трясся от страха, но тут огромные, горячие руки подхватили меня, и я взметнулся куда–то вверх.
— Цыц, Элька! Цыц, кому говорю. Свои это! Что, испугался? — незнакомец поставил меня обратно на землю и поправил мою скомкавшуюся рубашку.
Я замотал головой.
— И правильно, не сознавайся! Мужчина не должен бояться, мужчина должен быть сильным и смелым! Ты что тут делаешь? Сюда детям не надо ходить, ходи там, где торгуют, а здесь опасно. Элька у нас ощенилась недавно, оберегает своих деток, вот на тебя и пошла. Так где твоя мать?
— Я не знаю, — шмыгнув носом, ответил я, а сам рассматривал мужчину. Карие, чуть на выкате, глаза, смуглая кожа, широкие плечи, на которые натянута майка, шорты и шлепанцы, в которых шевелились кривоватые пальцы…
— Там была драка, все побежали, я тоже. А мама пошла за мясом, велела ждать, а я семечки… Бабушка денег дала… А я рассыпал… Я всё рассыпал…
Стало так обидно, так горько и жалко потраченных денег и лежащих где–то черных, крупных семечек, что я невольно заплакал.
— Э! Джигит не должен плакать! Джигит всегда улыбается, даже если все очень плохо! Так, я знаю, что мы сейчас сделаем – мы пойдем к тете Нине, покормим тебя, а кто–нибудь пока поищет твою маму.
— Но вы же не знаете, какая она! — схватил я его за руку.
— Мой дорогой, твою маму мы узнаем из тысячи! Она – бриллиант среди всех ходящих под этим солнцем женщин!..
У этого мужчины был интересный говор, он рьяно жестикулировал, смыкая пальцы щепоткой и вскидывая их вверх. Я отчего–то поверил ему.
И вот меня уже усадили под навесом, на самом конце торговых рядов, дали мне в руки огромную, горячую пшеничную лепешку, насыпали на фанеру, что заменяла стол, черешни, Узран, так звали моего спасителя, налил в маленькую стеклянную чашечку без ручки чай и подмигнул мне.
Тетя Нина, которая продавала рядом зелень, выспросив меня, что и как, сама пошла искать мою маму.
— Её зовут Лена! Леночка! — крикнул я ей вслед, очень переживая, что женщина приведет совсем другую маму, чужую.
— Эй, Узран, а кто это тут? Что за бравого джигита привел ты? — спросил, сев рядом со мной, какой–то пожилой человек. Его руки были такими волосатыми, а голос таким низким, что он показался мне похожим на людоеда, (ох, уж эти бабушкины сказки…).
— Это Славка. Он сопровождал мать на рынке, а теперь вот сидит, отдыхает. Мужчина иногда должен отдыхать, Петя! — ответил Узран.
— А мама где? — Петр внимательно поглядел на меня.
— Я потерялся, мы договорились, что я буду ее ждать, а сам ушел…
— Э, брат! Так нельзя! Договор дороже денег! Ты дал слово, ты должен его беречь, соблюдать, иначе ты не ты, а так, мормышка!
— Я знаю… — ответил я тихо и отвернулся, быстро стирая слезу со щеки.
—Вон оно что! Опять джигит мой плачет! А я вот тебе историю расскажу, хочешь? Как Узран твой на медведя ходил!
— Брось заливать, какой медведь?! — вскинулся Петр, но Узран цыкнул на него.
— Да, на медведя, бурого, злого, правду говорю! Так вот, завелся в лесу медведь, пугал людей, дразнил своим бурым боком, а охотникам не давался. Уж и капканы на него ставили, и ловушки делали, и ружья готовили, никак. Словно сам Дьявол в обличии медведя пришёл. Ворует он скот, одни убытки.
Ну, деревня наша думала, думала, решили послать меня на медведя–то охотиться. Я, знаешь, умелый охотник, на кабана ходил, на лося ходил, на…
Узран сидел и, подмигивая мне, загибал пальцы.
— Хватит, Узран, не могу я слушать твои сказки! Хватит! — смеялся Петя.
— Пришел я в лес, лег, в траву закопался, жду, — видя мои расширившиеся от любопытства глаза, продолжил Узран. — Слышу, рычит, рвется сквозь орешник, злой, видать! Потом затих, поводит носом, но меня ему не учуять, я ведь крапивой натерся, с подветренной стороны зашел, все как положено…. Да ты ешь, ешь, вот тебе еще лепешка, ешь, чай пей! Вот абрикос –на юге рос, кусай, косточку вынимай!
— Дядя Узран, а что дальше–то? — проглотив очередной кусок, спросил я.
— Вот видишь, Петя, интересно человеку! А дальше началась, Слава, чертовщина. Вот клянусь здоровьем тети Нины, что сейчас бегает по рынку и ищет Леночку, свет очей моих! Медведь завыл, заскребся да как приподнимет твердь земную, а там я лежу. Схватил он меня лапой, стал крутить, вертеть, да рычать на ухо. Я оглох, а своё дело знаю, всё пытаюсь ружье с земли подхватить. А медведь понял, отшвырнул его ногой и растоптал. Пули так и повылетали, да в дерево…
Узран оглянулся, прицокнул зубом и схватил меня за руку.
— А потом я повис у него на спине, вцепился и повалил–таки на землю. Вот, гляди! Даже шрамы остались от его когтей. Долго заживали, больно, но я не плакал. Узран никогда не плачет!
Мужчина приподнял майку. На его животе, действительно, тянулись полосы белых шрамов.
Петр усмехнулся.
— Вот так, голыми руками на медведя пошел я и победил. А почему? Потому что всегда улыбаюсь, и небо за это любит меня.
Я тоже заулыбался, мечтая, как тоже пойду на медведя или волка, как мать будет гордиться мной. И я никогда не буду плакать. Я буду, как Узран…
Осмелев, я даже потрогал шрамы на теле Узрана, вздохнул и сел обратно, на перевернутый ящик из–под яблок.
— Не вздыхай, джигит! И ты вырастешь, ты будешь смелым и отважным мужчиной и никогда не будешь плакать, потому что жизнь твоя будет, словно мягкая перина моей бабушки. Ты сам сделаешь ее такой, я знаю!
Он потрепал меня по голове и отвернулся.
— Слава! Слава, горе ты моё! — услышал я сзади. К нам бежала моя мама с пакетами и сумками, а за ней, еле поспевая, шла тетя Нина. — Я тебя ищу целый час! Я думала, ты совсем погиб, что ты…
Моя мама вдруг разрыдалась, а я растерянно поставил чашечку на фанеру и встал.
Узран кивнул, мол, подойди, обними!
Я схватил маму за талию и крепко–крепко прижался к ее животу. Тогда мы еще не знали, что в нем живет мой младший брат, Тимошка, а, значит, я обнимал двоих самых дорогих мне людей. Жаль, папы тут не было…
Мать погладила меня по волосам, опустилась на колени и стала целовать.
Узран отвел глаза. Он плакал. Узран, который никогда не плачет, смахнул с глаз слезы.
Я удивленно приподнял брови, но они лишь покачал головой.
— Ты можешь плакать только в двух случаях, — потом, уже когда я повзрослел, сказал он мне, — когда держишь на руках своего ребенка, только вышедшего из лона твоей любимой женщины, и когда твоя мать плачет, обнимая тебя. Тогда можно… Даже джигитам…
— И когда провожаешь ее в последний путь, — добавил он тихо, думая, что я не слышу…
У этого мужчины была семья, жена, чьи глаза он целовал ночью и искал свое отражение в них по утрам, у него были дети, два сына, два героя, он учил их всему, что знал сам, учил честности и доброте, учил преклоняться перед женской красотой и материнской мудростью. А потом все это закончилось… В одну ночь дом и все его жильцы ушли на тот свет, оставив после себя лишь пепел.
Узран тогда плакал, горько и зло, он проклинал жизнь, прося Бога забрать его к себе. Но Бог велел остаться. Узран смирился и приказал себе больше не плакать… Только если любовь вновь вспыхнет в его сердце – к женщине ли, к ребенку ли — вот тогда можно…
Узран никогда не сражался с медведем, он жил в соседней деревне и торговал на рынке фруктами. А шрамы на его теле остались от уличной драки. Это нам с мамой рассказала тетя Нина. Но для меня Узран навсегда остался человеком, победившим медведя голыми руками. Медведя своей судьбы…
… Когда прошло много лет, я вырос и опять приехал на тот рынок уже со своими детьми и женой, я отыскал Узрана. Совершенно седой, как будто высохший, старик Узран радостно улыбнулся мне и пригласил выпить чаю. И снова были пшеничные лепешки, и россыпь черешни на фанерном столе, и его глаза, наполненные слезами, глаза человека, который победил медведя…