ГЛАВА ПЕРВАЯ
НОЧИ МОНТИРОВЩИКА
Часть 2
Пластиковая расчёска докоснулась до потной, с редкими волосами, лысины театрального режиссёра. Он стоял напротив зеркала в своём кабинете и смотрел как бы сквозь отражавшееся там нечто. Живот вылезал из-за пуговиц в районе ремня, водянистые глаза его были туманны и неясны, рубашка прилипла к взмокшей спине; на столе стояла открытая бутылка коньяка… Раздался звук сзади, некий скрип, но он, повернув голову к окну как бы не заметив этого, прошептал – «Гиперреализм…взбалмошная. Боже, но как же болит голова!» Ему давило на виски, и он пожмурившись сделал большой глоток из бутылки. Пять минут назад из его кабинета выбежала молоденькая актриса, захлопнув за собой дверь, отскочившую от косяка и немного приоткрывшую проем, через который было видно длинный и тихий театральный коридор с красным ковром на полу.
- А ведь я … это же новая драматургия. Я раздвигаю границы морали. Я Бог. Я червь. И.... - пробормотал он, нервно поправляя на столе разбросанные как попало вещи, - главный герой - метафизическое воплощение духа времени: эпохи наживы, невежества, вдруг открывает в себе доселе невиданные способности к творению, к рефлексии, получив травму. Это как, это как… - тут он запнулся, подбирая метафору – это как четыре встречи Будды. Да! Он встретит монаха, да, только это будет православный батюшка, бессребреник! - он судорожно схватился за ручку и начал делать пометки в листках мелко исписанной бумаги: – «Затем нищий, это, скажем, будет опустившийся бездомный… Да, душевная травма от созерцания увядания, смерти, горя. И это глубокое переживание, которое в конце приводит всегда к размышлению, а там и покаяние, вечное, вечное как горе и стон! А из покаяния у разумного человека всегда вытекает вопрос: что делать, как спастись и спасти других. Как дышать в эти прокаженные рты и не морщиться, как поливать слезами их раны, целовать ноги убийцам….? Да, и ещё… Ещё декорации: дворцы, храмы, ансамбли. Разворачивать умозрительное действие в некоем вакууме, или очертить ему круг вполне городским пейзажем? Капелька воды капает на булыжную мостовую или на пыльную дорогу начинаний? Да, декорация важна. Эстетика… И Этика: каешься ли в доме разврата, или в пышных ложах дворцов, уединяешься в толпе, или в тесной комнатке под крышей старинного полуразвалившегося доходного дома, со сквозняками и вонью квашеной капусты.»
На столе лежала партитура нового спектакля, его спектакля. Он знал, что это будет грядущий триумф, и нужно только заставить их поверить в это, заставить их играть так, как он этого хочет. В конце концов они ведь только марионетки в его руках, куклы.
***
Войдя в театр со служебного входа, и пройдя мимо театрального кафе «Мельпомена» Фёдор открыл входную дверь в служебный коридор, неловко уронив на пол служебный пропуск, пожелал доброго утра зевающей вахтёрше, глянул на висевший над её головой настенный календарь и узрел что красный квадратик очерчивал цифру 11, а над патронташем чисел значилось: сентябрь 2003 года. Дверь в закуток монтировщиков обозначалась табличкой «Сказочное царство», скорее всего со списанного детского спектакля. В монтировочной было два окна, одно из которых выходило на внутренний театральный дворик, а другое на улицу, где в противоположном доме был салон красоты, куда так часто любил пялиться изголодавшийся по женщинам Ронис, коллега Фёдора по цеху. Пройдя по коридору и толкнув дверь в монтировочную, он понял, что пришёл на смену не первый. К этому времени Фёдор проработал в театре уже месяц и примерно понимал, как всё здесь устроено.
- Привет, Федька – быстро, как бы в попыхах проговорил Ронис, метнув взгляд на дверной проём. Он теребил в руках сигарету, и явно не намеревался начать рабочий день пока не выкурит её. На нём была куртка из ободранного кожзама, серые джинсы с протёртыми коленями, так же он носил портянки под носками… Характер его был весёлый и жизнерадостный, но при этом мстительный, он слыл местным чудаком, вечно ошивался в чьей-нибудь компании, знал всё про всех, и, как поговаривали за его спиной, с нездоровой тягой к несовершеннолетним девочкам из неблагополучных семей, однако почти никак не отражавшейся на его характере, кроме чрезвычайной мнительности.
Ронис был невысокого роста, имел темные волосы с залысинами на лбу, но тем не менее достаточно длинные сзади, чтобы завязывать их в жиденький хвостик. Руки его, всегда, когда Фёдор их пожимал, были словно руки Пиноккио: грубо обструганные деревяшки, они были шершавыми и мозолистыми от постоянного перебирания внутренностей своего авто и работы без перчаток.
- Как жизнь, как дела? – скорее из вежливости спросил, улыбаясь Фёдор. Кажется, он испытывал симпатию к Ронису, хотя и понимал, что это очень непростой человек, и как впоследствии он в этом убедился.
Ронис быстро, как бы читая скороговорку начал жаловаться на жизнь: -Да с собакой пошёл ночью гулять, какие-то алкаши пристали, а вообще знаешь, я могу любую собаку загипнотизировать. Вот давеча гулял я в парке так смотрю бежит на меня доберман и я ему так ласково: «Ну что милый? Ай ты мой родной!», потом прибегает хозяйка, я и её чуть не загипнотизировал! – Тут Ронис заливисто и по-доброму засмеялся - В общем потрепались, попрощались, идём каждый в свою сторону, а её пёс за мной семенит, хозяйка орёт, а он всё за мной. А я хитро так ей: «Уведу ведь!».
- А что там с пьяными? - перебил его Фёдор
- А, ну да. – опомнился Ронис – Да так, поцапались немного - я их пугачом спровадил - и он достал газовый пистолет из кармана и протянул Фёдору – представляешь, на улице нашел, только шумовые патроны к нему докупил!
- Ясно - сказал без энтузиазма Фёдор, не зная, что ещё добавить и плюхнулся на диван. - А что сегодня? – спросил он, имея ввиду фронт театральных работ.
- Ставим Человека из Подольска. - Направляясь к выходу уже в двери почти крикнул Ронис. Он суетился, как и всегда сутра и во время монтажа спектакля.
Фёдор подошёл к своему серому шкафчику для одежды на котором висело пару наклеек с персонажами из фильмов и достал свою рабочую одежду представлявшую собой куртку и штаны из плотной ткани с лямками, и карманами вечно забитыми шурупами и саморезами, имевшими неприятное свойство впиваться в ногу через ткань в самый неподходящий момент. Он мысленно вспоминал расположение декораций на сцене и прикидывал сколько займёт монтаж спектакля. Облачившись в рабочее и переобувшись в ботинки со стальным носком, Фёдор, минуя пару поворотов коридора направился к выходу на сцену.
Там уже вовсю творилось нечто: звук вперемешку с мерцанием света, чем-то напоминал дискотеку и одновременно классический концерт с атмосферными завываниями ветра, если бы не перемежающиеся с ними незамысловатые звуковые дорожки, то со звуком водопада, неожиданным взрывом, или гулким стуком шагов в пустом помещении. Так звукорежиссёр проверял динамики и микрофоны.
Монтировщики лениво выползли на сцену вслед за Фёдором через пару минут, вальяжно разбредаясь по ней: кто-то шёл чтобы включить радио для фона, кто-то на пункт пожарной охраны где находились рубильники для включения театральных механизмов и включения дежурного света. 31 штанкет, один софит-мост, четыре софитных подъема, выносы и освещение в ложах- это было хозяйство осветителей и монтировщиков, первыми из которых командовал бывший наркоман, а ныне просто алкоголик Жан Войцех.
- Майна, майна,… - кричал он, - майнуй! Теперь вира!
Столп голубоватого света медленно полз по полусобранной декорации.
Как бы подкрадываясь Фёдор подошёл с изнаночной стороны кулисы и посмотрел наверх. Слепили прожекторы и её конец терялся в вышине. Где –то рядом раздавались голоса, но уже как будто в тумане. Это актёры репетировали некоторые сцены то ли в коридоре, то ли где-то за задником. Фёдор не отворачивал взгляда, его рука медленно поползла по жёсткой стороне тёмно-синего бархата. «Мать и мачеха» - подумалось ему. Прикрытые глаза, в ушах был только лёгкий гул происходящего на сцене, он придвинул лицо вплотную к ткани, пахло терпкой противопожарной пропиткой, флёром дыммашины и почему-то духами. Должно быть кто-нибудь из артистов случайно впопыхах выбегая на подмостки распылил амброзию не только на себя. Так странно и загадочно. А может быть просто пошло.
Было забавно наблюдать как из беспорядочного нагромождения на сцене вырастает безупречный мир, сказочный мир. Водосточные трубы, которые никогда не пропустят сквозь себя воду, деревянные бочки, никогда не ощущавшие изнутри напора вина, картонные дома, аллеи, бутафорские колонны, парки, и это всё на сцене. Целые миры, по которым никогда не ступала нога зрителя, целые вселенные, которые оживают под прикосновением луча софитных приборов, галактики и мириады звёзд кружащиеся и кружащие всех вслед за собой, как крутится поворотный круг на сцене сменяя времена года, страны, века и эпохи.
Стоило хотя бы посмотреть на давящую тебя громаду, в иссиня-чёрных цветах. Это была стена комнаты, выкрашенная нарочито более густой краской для создания выраженной текстуры, выпуклости поверхности, для её большей визуальной осязаемости. Бутафоры нарочно делали текстуру декораций иногда более гиперболизированной, чтобы при театральном свете она давала более выраженные силуэты. Находясь в зале, зритель иногда жмурил глаза, лучи меняли цвет то медленно, то молниеносно, гасли и светились снова, и зрачки глаз не всегда поспевали за этой гонкой света и тени. Хотелось обнять эту стену и скользить по ней щекой, перебирая пальцами её текстуры, физически ощущать её холодность одной стороной ладони, а тыльной – бархатную теплоту шуршащего платья луча света.
***
- Пошли покурим под навесом - предложил Ярослав через некоторое время. Монтаж был почти закончен и можно было передохнуть. За ними увязался Жан.
Выйдя во внутренний дворик театра, они направились к дальнему углу двора ко вторым воротам, которые почти никогда не открывались, к уличному складу хранения декораций. Снаружи была лёгкая морось. Подойдя к навесу, они пошли по длинному коридору, который какими только декорациями не обрамлялся; если приглядеться, то видны были отсеки с левой и правой стороны, забитые доверху штабелями и пластами различных конструкций. За всем этим нагромождением и завалом был свой некий порядок. Вот высились поставленные друг на друга стены палаццо из спектакля Ромео и Джульетта, выделанные под каменную кладку и покрашенные в серый цвет; в следующем отсеке на тебя едва не валилась целая деревня со стогами сена, избушками, и конюшней из спектакля по Толстому – «Власть тьмы», и наконец, пройдя так метров 20 где в каждой нише уже оставались какие-то остатки других декораций давно не идущих спектаклей, они дошли до маленького дворика, закрытого от всех. Тут было уютно: с одной стороны, ты укрыт от улицы решетчатым забором, деревьями и кустами, с другой стороны - стеной декораций, возвышающейся над тобой на 2.5 метра. Одна единственная дверь, спрятанная за грудой железа вела в небольшое здание, где располагался сварщик, небольшой склад, и бутафорский цех, его место обитания выдавало валявшиеся по всем углам дворика всевозможные обрезки и листы металла.
Взгромоздившись на старенький стол, пылившийся в углу дворика, Ярослав деловито достал пачку сигарет:
- Будешь? - протянул он Фёдору, какой-то мятый сигаретный папье-маше.
- Затянусь пару раз.
- Ты служил в армии? – спросил Ярослав
- Нет. Я болезный.
- А я в театре своё отслужил. Про театр тоже говорят «служить» – ответил Ярослав, и пустил струйку дыма.
- Не служил – не мужик – выдал Жан прописную истину, общее место.
- Ты вот служил, мужиком якобы стал, а до сих пор с девушкой познакомиться не можешь, а придя домой в игрушки играешь. Какое тут возмужание? Воспитывать и растить детей – вот это да, а не ботинки два года на плацу стаптывать...
- Я так хочу, жениться не буду, зачем мне это надо, чтобы мной помыкали как тобой?
- Так и не треплись о «не служил - не мужик» - язвительно перебил его Ярослав
И обратился к Фёдору – Ну как тебе у нас?
-Нормально, но надо привыкнуть – сказал Фёдор, затянувшись. Внутри он был достаточно бодр, ведь не каждый может так запросто попасть на работу в театр; можно с женским полом знакомиться, им это страсть как нравится.
-Ронис у нас только немного того: может тебе молоток или груз как бы случайно на ногу уронить, а то и того хуже…
-Или на голову – уточнил Жан.
- Да, я заметил, что он какой-то странный.
-Он сидел, немного отвернувшись сказал как-то отстранённо Ярослав. - Говорит за убийство.
Едва шелестели от прохладного и сырого ветра остатки листьев на деревьях. Прутья ржавой решетки накапливали капли дождя на своих изгибах. Издалека раздавались гудки и шум автомобилей. Фёдор зябко ёжился, ведь куртку он с собой не захватил. Он уставился на вылезшую из плотно утрамбованных остатков разномастных декораций холщовую ткань, видимо, часть картины. На ней было видно тонкий, бледный, аморфный, воздушный силуэт женской кисти с браслетом, и воображение само дорисовывало её аристократическую хозяйку.
-Если с ним не пререкаться, то нормально, тут недавно до драки дошло, он помощника режиссёра чуть до истерики не довел. Дачу грозился сжечь. У него синдром накопительства, ты видел его шкафчик: там всё вещами забито до самой задней стенки, всё вываливается?
- А что это за актриса, кудрявая такая? – как бы равнодушно спросил Фёдор, не сводя глаз с руки нарисованной барышни.
- А, так это Лера, что понравилась? – ухмыльнулся Ярослав – Могу познакомить. Она с нами хорошо общается, иногда в бар компанией ходим.
Фёдор промолчал.
- Ронис опять свою Лоли приводил вчера. – сказал Жан, втянув шею, с сигаретой в зубах. – Доиграется с огнём: ей вроде шестнадцать лет.
- Это п***ц, мужику 45 лет… - матернулся Ярослав.
- Говорит, что мы ему все завидуем, у всех мол юные любовницы.
- Ну это его проблемы, пусть пеняет на себя.
- Говорят, находит неблагополучную семью и выкупает у них за алкоголь таких вот Лолит, но вроде пока ничего с ними не делает, а то посадили бы ещё раз.
Фёдору показалось на миг, что бледная рука на картине шевельнулась, захотелось вручить ей сигарету, только чтобы поцеловать эти изящные пальчики, но та подходила к концу. Он редко курил и поэтому с непривычки покалывало в горле, бередило гортань. Он затушил сигарету о край стола и стал оглядываться в поисках урны. Ярослав спрыгнул со стола и кинул бычок за забор.
-Ладно, пошли в магазин сходим, тут рядом. И они молча двинулись по длинному коридору из спрессованных декораций обратно в театр. Пройдя двором, вышли на улицу. В магазине Фёдор купил себе суп в банке и буханку чёрного хлеба.
Ребята медленно подтягивались из магазина в каморку монтировщиков. Там уже их ждал Виктор Павлович, он скромно довольствовался говядиной с тушёнкой. Ярослав и Жан сделали себе бутерброды с сыром, Ронис же подошёл к трапезе серьёзней всех: войдя в комнату он предстал для всех в одной руке сжимающим трёхсотграммовую палку самой дешёвой колбасы, три пакета той же ценовой категории лапши быстрого приготовления и пачку листового чая. Усевшись на своё собственное кресло, Ронис деловито стал кипятить свой собственный чайник, у которого не работала кнопка отключения при кипении, и часто, когда необходимо было выскочить резко на сцену чтобы подправить что-то в декорациях по возвращении в цеху стоял густой пар и все ругались на Рониса, который виновато бежал выдёргивать его из розетки.
После сказанных ребятами слов о нём Фёдор как бы украдкой стал наблюдать за ним: тот в свою очередь принялся медленно разламывать в руках пакетики с лапшой, измельчая его содержимое. Затем он взял контейнер для еды куда высыпал уже измельчённые макароны, залил их кипятком, высыпав туда так же все полагающиеся приправы и нарезал туда же две трети палки колбасы, размешал и откинулся на спинку дивана с ножом и кусочком колбасы в левой руке. Его страшно клонило ко сну, рука покачивалась, он сидел как король среди гор всевозможных вещей и хлама, окружённый какими-то бумажками, засунутыми под подкладку дивана, чеками, проводами, в ногах у него валялся старый аккумулятор, по правую руку стоял стол с монитором от компьютера. Монитор был накрыт кружевной салфеткой, прямо как у бабушек в деревнях телевизоры.
Пил он чифир из пластиковой пивной кружки стенки которого стали коричневыми от постоянных завариваний, сказывалось тюремное прошлое.
В полуоткрытое окно задувал ветер, и шевелил занавески, приятная прохлада перемешивалась в воздухе с ароматами еды. На стене около двери висела колонка-громкоговоритель, через неё сотрудники театра слушали трансляцию происходящего на сцене. Сейчас оттуда доносилось едва слышное бормотание, звуки репетиции.
- Смотри- сейчас заснёт. Чудо ты, Ронис, чучело – брезгливо фыркнул Виктор Павлович. Он был более аккуратен в приготовлении еды, и не позволял себе засыпать с ножом в руке и куском мяса.
- А чего такого, - с встрепенулся Ронис, аккуратно взял пивной бокал с залитыми крутым кипятком большой горстью индийского чая и стал медленно отхлёбывать из него.
-Ты опять свою приводил в театр? Я тебе сколько раз говорил, что заканчивай с этим! Доиграешься! – вдруг накинулся на него Виктор Павлович.
- Да пошли они все! Кто опять разболтал!? – Ронис тяжело дышал и свирепо оглядывал коллег, которые и не подавали виду.
- Я нормально общаюсь с её родителями, гуляем с ней. Она лошадей любит, на конюшне подрабатывает.
Все молчали, говорить было нечего. Гумберт 2-й сидел напротив них и свет её чресл затемнял ему весь мир. Он был болен.
По стене полз не пойми откуда взявшийся жук, трансляция шипела, издавая нечленораздельные звуки. Клонило в сон.
- А ты знаешь, что я думаю, Виктор Палыч? Может мне тот карбюратор перебрать? У меня как раз два, соберу из них один рабочий. – решил сменить тему Ронис.
- Да купи ты новый, чудак, ты больше провозишься, а он 4 тысячи стоит. Вот те делать нечего, с помойки приволок, ещё и собирать хочет.
Потом он ностальгически взглянул в окно: - Помню мы в 76-м на автостанции эти карбюраторы в кузове увозили. Хорошее было время. Я тогда помимо зарплаты ещё примерно столько же с левака получал.
Фёдор и Ярослав переглянулись.
-Так вот кто Союз мелким воровством разрушил… - хмыкнул Ярослав.
Виктор Павлович непонимающе уставился на него: - Да разве ж с пары карбюраторов он разрушился?
- Так и не понял ничего старый – фыркнул Ярослав Фёдору, но так чтобы первый не расслышал.
Фёдор слушал их в пол уха и смотрел на деревья во дворике театра. В окно начал попадать начавшийся дождь, и каплями оставлять дорожки на стекле. «Как странно. Та девушка, на лестнице. Лера. Какая стройная и гибкая, и тот её то ли шёпот похожий на заклинание, то ли заклинание похожее на … Женщины. Что они забыли в театре? Раньше все роли играли мужчины. Как они воспринимают искусство, почему на их лицах так ярко выражены эмоции? Ведь это же всё притворство… Лицедейство. А они ведь ненавидят лицемерие, маски. Хотя говорят, что ненавидят, а на самом деле… Зачем они заводят романы с престарелыми режиссёрами? В поисках ли истины они приходят сюда, как пришёл сюда я, или просто им нравится кривляться, изгаляться, выгибать дугой спину, картинно закатывать глаза. Или же им нравится делать всё то же что они делают обычно, только на публику, быть популярными у мужчин. А эти шестнадцатилетки, приглянувшиеся Ронису: совсем ещё глупенькие дети. Из них вырастут хорошие обольстительницы, мастерицы пудрить чужие мозги, не имея своих. Хотя может быть я слишком жесток? Впрочем, всё бред. Всё. Я схожу сума.»
Поев, каждый занялся своим делом молча, Жан прилёг на диван, Ярослав пошёл мыть тарелку, Фёдор немного прикрыл окно и достал книгу, и лишь беззаботный Ронис откинувшись на кресле медленно засыпал. На столе стоял его стакан, с оставшимся на дне трёхсантиметровым слоем заварки. До спектакля оставалось 1.5 часа.
***
Звенел второй звонок и в коридорах за сценой началось шевеление. Туда-сюда сновали артисты в гриме, кто-то кому-то пересказывал отрывки из роли в последний момент, кто-то из монтировщиков поправлял кулисы, а кто-то слонялся без дела со скучающим видом. Сотрудники выбегали в курилку выкурить последнюю сигаретку перед спектаклем. Фёдор с коллегами заранее переоблачались в тёмную одежду для проведения спектакля: на них возлагалась важная миссия: опускать и поднимать штанкеты с навешанными на них элементами декораций: фонарями, лампами, задниками, и супер-занавесом (полупрозрачной тканью, призванной скрыть от зрителя на какой-то миг сцену) по сигналу от помощника режиссёра.
Выйдя в коридор Фёдор пошёл сразу в закулисье. Подойдя к самому краю и выглянув из-за каёмки кулисы можно было увидеть наполняющийся зрителями зал: дамы в вечерних платьях, мужчины в пиджаках, студенты в кроссовках и рубашках с брюками. Всё они оживлённо разговаривали, чувствовалось ожидание. Ронис подошёл к Фёдору и стал как бы заговорщически быстро шептать, его глаза блестели нездоровым светом. Он немного подался вперёд. Щетину его щеки можно было ощутить почти физически, пахнуло дешёвым советским одеколоном, но тем не менее приятным, но Фёдор не отодвигался и не отшатывался: в таком каком-то нездоровом его блеске в глазах и оживлённой речи было что –то приятное, завораживающее.
-Вон, посмотри туда- посвящал он неофита- видишь на той стороне верёвки привязаны, на них сейчас Лера «полетит».
И вправду: актриса с немного испуганными глазами стояла так же как они только на противоположном конце сцены за кулисой второго плана, и откуда-то из-за её пояса устремлялись вверх две почти невидимых нити, связывающие её с потолком театра, а может быть и небесами над ним. Когда они пересеклись с Фёдором взглядами, то он узнал в ней ту самую бормочущую девушку, позабыв что днём выяснял уже этот вопрос у Ярослава. Она отвернула взгляд, но Фёдор продолжал смотреть на неё. Можно было почти физически ощутить напряжение в её теле. Плотно сидящие белые колготки, короткая светлая юбка и что-то вроде купальника облегали её стан. Она нервно подёргивала руками, что, впрочем, казалось очень милым.
- А нам то скажут, что делать? Я этот спектакль впервые сейчас буду смотреть, да и то из-за кулис. – отвлёкся от созерцания Фёдор.
- Наташа помреж скажет – как бы отмахнулся от очевидности Ронис, синхронно с тревожным третьим звонком.
Действо разворачивалось неспешно. Звенели звонки, зрители, умасленные коньяком и бутербродами с икрой, взирали на разворачивающееся для них представление. Медленно погас в зале свет. Медленно стала подниматься вверх прозрачная дымка полушёлка, обнажая сцену. Медленно поплыла с вслед за ней и Лера, с музыкой струнного квартета… Фёдор переключил внимание на зал. Более всего было интересно наблюдать за женщинами: их зрачки то сужались, то расширялись, податливые кресла гнулись под их ёрзаньем. Платочки то падали с плеч, то обнимали их, аккуратные причёски головок наклонялись то вправо, то влево. Хотелось подойти и встряхнуть каждую за плечи, так это было похоже на гипноз на их лицах, на их колышущихся ресницах, на оседающих на них лунным светом, сочащимся со сцены. Эти лица были светлы, у кого-то непроницаемы, а у кого-то со слишком ярко выраженной гримасой эмоций; иногда подрагивали уголки их губ, и так тянуло ниже поясницы… Фёдор снял как бы пелену с глаз движением руки, это наваждение длилось недолго.
Но вот произнесена последняя реплика, Фёдор нажал на кнопку пульта, на которую ему заранее указал Ронис и бархатный алый занавес вальяжно и статно стал смыкаться. Где-то рядом был слышен скрип лебёдки, тянущей две его волны с обоих концов сцены к центру.
Только актёры ушли с поклонов, как на взамен им мигом отовсюду высыпали представители театральных цехов. Осветители резко, почти грубо стали выдёргивать шнуры из трёхфазных розеток, свинчивать со штативов свои осветительные приборы: «профиля», «головы», «пары», «вёдра», как они их называли за форму. Каждый из этих осветительных приборов имел своё предназначение, впрочем, известное только им. Реквизиторы и бутафоры собирали по сцене и с предметов интерьера бутылки из-под виски наполненные крепким чаем, бокалы, цветы, картины; тащили в свои норы-склады патефоны, бутафорские пистолеты, ружья, парики. Костюмеры быстрыми движениями собирали упавшие женские шляпки, брюки и рубашки, наспех брошенные где попало при быстром, почти молниеносном закулисном переодевании во время действа. Монтировщики с грохотом и жужжанием шуруповёртов раздербанивали щиты и конструкции, а также высвобождали кулисы от оков грузов, натягивавших их как струны, а затем вознося их наверх.
Фёдор, глядя на всё это муравьиное движение про себя ухмыльнулся. А ведь простой зритель, уходя из театра видя закрытие занавеса после поклонов может быть грезил что вот всё там остается как есть, в легкой дымке и полумраке софитных приборов актёры замерли словно восковые куклы, а декорации мрачно застыли в предвкушении следующего сеанса магии, вызова Гамлета или незадачливого любовника, героя Водевиля, запрятавшегося в платяном шкафу. Нет, все не так. За право входить театр через служебный вход нужно было заплатить разрушением мифа о театре как о волшебном месте. Но всё же каждый вдруг преисполнялся особым чувством, когда звенел первый звонок, по телу пробегала приятная волна, чувствовался некий ажиотаж, предчувствия начала чего-то такого что не сможет прерваться не под каким предлогом, чего-то волшебного и очень значимого в данное мгновение и в этом месте, отчего каждый раз толпы зрителей надев свои опрятные костюмы и платья, замолкают и всё внимание устремлено на рампу. Это было рождением нового мифа и нового театрального чувства.
Было немного суетно, и он хоть и работал в театре уже месяц, но всё равно всё-ещё нуждался в советах коллег по цеху. Он подошёл к Ярославу, который двигался в направлении шкафа с инструментами.
-Что разбираем первым делом?
-Можешь снимать скобы с половика на авансцене, а потом будем разбирать уже саму конструкцию.
-Хорошо – и Фёдор медленно поплёлся к авансцене. «Половик», так называли ткань, на которую был нанесён различный рисунок: плитки, каменной дорожки, или тропинки в лесу. Разобравшись со скобами и свернув в тугой рулон ткань, Фёдор присел на край рампы и стал любоваться залом. Свет в нём был погашен и бледным светом горели указатели пожарного выхода и дежурные светильники. Сцена постепенно пустела, службы сделав дело уносили своё оборудование на склады и уходили домой. Завтра был понедельник, спектакля в эти дни не было, поэтому можно было не спешить. Через пол часа на сцене остались только монтировщики и уборщица, которая подметала конфетти. Была половина 12-го вечера.
Уборщица, старожила театра, немного странноватая, женщина пятидесяти лет с экстравагантной причёской и нарядами, непременной брошкой на лацкане рубашки или кофточки, она была сверх общительная и в любое дело любила влезть со своим советом. Немного вертлявая, но в целом приятная Фёдору женщина. Ребята иногда откровенно издевались над ней, Фёдор же не понимал этого. Он видел, что в жизни у неё всё складывалось не самым лучшим образом, поэтому он иногда ненавидел своих коллег, когда чувствовал в её голосе нотки горечи, а глазах видел крупинки слёз.
Вот и сейчас он услышал переругивание уборщицы с Ярославом.
-Вы меня так убьёте!
-Нина Васильевна, нельзя ходить под декорацией, когда ее разбирают!
-Не учи меня жить! Отче в книге Исайи писал да умилостивятся ваши сердца! – почти
Фёдор, в отличие от остальных, конечно понимал, что эту фразу она только что выдумала, но не стал говорить об этом.
Ярослав язвительно взглянул на неё и как бы приглашая Фёдора на некую забаву спросил ласково-ядовито:
-А это правда Нина, что вы девственница?
-Да, а что ты смеёшься? – сказала она невозмутимо – между прочим так сохраняется чистая жизненная энергия. Я горжусь тем, что не испортила себя перед Дхармой.
Василий Палыч покрутил пальцем у виска и добавил – Нина, я прошу Вас, уйдите со сцены, завтра дометёте, завтра спектакля нет, а нам тут ещё разбирать часа два, а уже двенадцать ночи.
Фёдор подошёл к удалившейся в сторону Нине Васильевне и сказал: - Не обращайте на них внимание, это они не со зла.
Хотя может быть уже и со зла. В простых людях ненависть по отношению к инаковости, жестокость к ним, видимо была инстинктивна или наследуема от далёких предков. Так стая защищалась от чужака, который может посеять смуту среди их рядов; так религиозные фанатики становятся как дети и затыкают уши, приходят в бешенство и грозятся убить всякого, когда находится человек не готовый следовать всем общественным нормам поведения, видя в этом покушение на установленный самим богом порядок. Будучи не в силах рационально объяснить, почему женское лицо должно быть скрыто от глаз толпы, или почему мясо некоторых животных недопустимо к употреблению, они отделываются общими местами, и фразами наподобие «так хочет бог». В таких людях нет смелости выйти за пределы догматического понимания жизни, усомниться в собственных взглядах (хотя какие тут могут быть взгляды?), мужественно отречься от мракобесной традиции, или хотя бы реформировать её до сколько-нибудь цивилизованного уровня.
-Ничего страшного, Феденька, я привыкла…
Демонтаж близился к завершению, монтировщики дотащили самые тяжёлые металлические перекладины в боковой «карман» сцены и уперев его одним концом в пол, а другой подняли вверх, уперев их о стальные конструкции полок, почти как на знаменитой фотографии поднимающих флаг во Вьетнаме.
-Пойдёшь сегодня на ночь в бар? Пива попьём… - Спросило Ярослав у Фёдора. - Приятель мой один будет, моя девушка Настя и её подруга Катя – познакомишься! – Ярослав хитро улыбался.
-Можно – ответил кратко Фёдор. У него давно не было женщины. С тех пор как он развёлся со своей уже бывшей женой Агнешкой прошло уже около двух лет. За эти два года у него был только один случайный короткий роман с девушкой, да и тот закончился после пары постельных сцен: после одной такой ночи он просто стал её игнорировать то ли от опустошения в душе, то ли от всё возрастающей чёрствости его характера. В любом случае хотелось женщину, какими бы уловками разума не приходилось пользоваться, организм не терпел таких обманов, и регулярно напоминал о себе выбросом тестостерона.
***
Режиссёра трясло. Он кончиками пяльцев теребил листы бумаги. «Господи. И как же часто приходилось это видеть, и всегда одно и тоже: когда то более мягкое, когда то более суровое, но всегда однозначно горькое понимание того, что поют не в ту сторону, строят не на той земле, пишут мимо листов бумаги и смотрят как бы сквозь то что до́лжно увидеть…» И как же часто он думал о трепетном отношении к искусству, его как бы это нелепо не звучало, миссии, и что вот он сможет как то своим особым чувствованием, своим особенным ни у кого не наличествующим порывом заставить петь в нужные уши, строить там, где это больше всего нужно, где геометрическая форма домов и завихрений бетона, извести и стекла изменит через искусство сцены форму сердец очерствевших ко всему людей, буквы сместятся на пару шагов левее и прожгут своим неподдельным смыслом бумагу книг, пальцы будут гореть на струнах кифар и арф, взывая к высшему милосердию духа - самоотречению во имя Бога, красоты и всеобщего радостного созерцания вечного и непреходящего.
Иногда все бывало именно так - он чувствовал, как в его груди поднимается высокий трезвон, из-за облаков вылезало заходящее солнце, отсвечивая софитными приборами. В груди клокотала реверберация стен, рот заполнялся сладостными звуками, нутро как бы подвешенное на невидимый крюк рвало к декоративным небесам нарисованных облаков. Треск тысяч башмаков на подмостках поднимал пыль не начатых желаний. Вихрь однообразных барышень, благообразных лицом шептал в уши каждому зрителю его, режиссёра, мысли. И руки соглядатаев покрывались мурашками от сочетания формы и содержания, мерцания тысяч эпох перед глазами и всего лишь пары словес, которых хватало чтобы все в истерике бились на полу, плакали, рыдали, выли и лезли на стены, содрогались от одной лишь мысли что они поняли задуманное, родившееся на сцене нечто…
Дождь бил в стекло его кабинета. Голова покоилась на листах бумаги, горячие от скорости письма чернила жгли её, прожигали насквозь своей мыслью. Дым мечтаний сочился через приоткрытую форточку и расстилался по засыпающему городу.
***
Они сидели в пожарном пункте охраны, она же каморка Евгеньича, где приборы с различными датчиками и гидранты, и механизм пожарного занавеса странно соседствовали с повсюду расставленными книгами, с афишами давно уже не идущих спектаклей и в какой-то уютной почти домашней атмосфере. Дым от курева нежно теребивший шторы, несмотря на то что курившие находились в помещении, как будто проникал к ним через полураскрытое окно снаружи, а не генерировался внутри. На столе стояли кружки с чаем, и только хозяин помещения скрывал содержимое своего стакана, и не наливал из чайника кипятка.
Евгеньич любил говорить о политике: Пожилой советский интеллигент ходил в серых брюках, чёрных ботинках, и тёмном жилете поверх синей рубашки. Он сидел на пожарном посту и читал классику в советском издании. Поля прочитанных книг были испещрены его заметками, некоторые строки были перечёркнуты, важные мысли обведены в кружочек, углубления на полях свидетельствовали о нажиме ногтя, когда под рукой не оказывалось карандаша или ручки.
-А нам что остается? Мы здесь остались, а они вдруг обрели себя в Нью-Йорке, Лондоне, Тель-Авиве… Уцепились за жидкие корешки своей родословной. Камо грядеши?
- Вы это о ком? – спросил Фёдор
- Да тут новость пришла – газету Ведомости читал. Областной министр культуры сбежал. Наворовал, а всё о культуре говорил. Сбежал... а кто будет здесь нести свой крест? Точно не те, кто смылся, уехал, забыл свою самость во имя средиземноморских пляжей, минор, мечетей и жратвы. Точно не те, кто мнит себя изгнанником, не будучи таковым. Пфф…
Он приосанился на стуле, остальные монтировщики сидели кто где: Фёдор сидел на трубе, выкрашенной в красный цвет, Ронис полулежал, опёршись на подоконник, Ярослав и Виктор Павлович сидели на табуретках.
-Говорили, что они боролись, говорили, что: а вот там…а вот у них…, сами являясь частью того что творится здесь и не пытаясь даже что-то изменить в культурном поле… Тянули ведро из колодца желая напиться свободы, но бросили ведро в колодец на середине пути едва завидев колыхающуюся поверхность студеной воды в ведре…и сдались, уехали. Но там не колодцы, ведь там насосные станции, которые качают тебе свободу прямо в глотку, хоть упейся! Только у этой свободы привкус пепси колы, который маскирует самое настоящее говно. А у нас хоть и студёная водица, но зато пахнет торфяником или глиной. Уехали пить из автоматизированных колодцев, водопроводов, где вода метафора жизни, сама льется в их обрюзгшие рты. Уехали, хотя никто их не гнал… уехали хотя их просили остаться. Уехали чтобы навсегда раствориться в первом же поколении. Особенно женщины.
-Вспомнить хотя бы Тефи. - Вклинился Фёдор, уловив любимую тему - Меня всегда поражала гиперболизированная женская эмпатия, готовая отречься от своей самости лишь бы погрузиться в другую культуру. безъякорность, глупенькое отношение к религии, неукоснительное соблюдение обрядов при поверхностном понимании сути учения, поклев на внешнюю сторону, колорит.
-Все те блага, которые получили европейцы омыты кровью суровой борьбы – продолжил как бы не заметив Евгеньич. Готовы ли они держать осаду за свою конституцию, как это делали англичане в Рочестерском замке, со своей Великой хартией вольностей? Нет, им подавай всё на блюдечке, их борьба до первого милиционера ударившего тебя дубинкой.
- «В борьбе суровой, непрерывной. Дитя, и муж, и старец пусть ведёт…» – начал было Фёдор. Евгеньич с уважением посмотрел на него.
-Это откуда? – вклинился Ронис.
-Фауст…
-Так вот, они за свои идеалы на плаху всходили, голову под нож гильотины клали. А эти не готовы к борьбе, они сами серое стадо, навозные жуки, трутни… Хотя бы историю Великой Французской революции почитали бы что ли. Какие свободы какой ценой достигались.
Речь Евгеньича выдавала в нём некую степень опьянения. Он встал как настоящий аристократ, выпрямив спину подошёл к окну и стал вглядываться в тёмное нечто за окном.
- А то что ты говоришь про женщин,- вдруг произнёс он, уже как бы разговаривая с самим собой. - А что они? Видимо недостаток творческой потенции, возможности самому быть демиургом у женщин компенсируется полным погружением в чужое творение будь то религия, музыка или живопись.
Потом помолчав он добавил:
- А ты. Ты тоже их видел? – спросил он, повернув голову и устремил взгляд на Фёдора.
- Да – ответил тот.
***
В голове крутились мысли Евгеньича. Разве мы не вправе выбирать себе землю для существования? В коне концов каждый выживает как может, а быть пригвождённым к этой земле, разве это навечно? Странные лица женщин, на которые падал отсвет софитных приборов мелькали у него в сознании и понятие Родины и женщины обретали свою странную мистическую роковую связь, мерцающий силуэт их, облик их, с исходящими откуда-то из-за кулис репликами о добре, чести, измене кружил где-то рядом… Эти изогнутые подобострастные спины, эти зады, сидящие как бы в нетерпении на краешке стула… ждущие порыва искусства. Готовые отдаться любому, кто выйдет на этот эшафот сцены.
Жестом руки как бы сняв пелену с глаз, или паутину Фёдор глубоко вздохнул и подумал: «Нет, я схожу сума, не надо быть таким впечатлительным. А, впрочем, интересная мысль: верность родной земле равноценна ли верности женщине?» В таких раздумьях он шёл в половине третьего ночи в направлении Заимской улицы.