Я люблю этот портрет.
С Владом я познакомился, когда он был ещё совсем юн. Забитый, будто обозлённый на весь мир. Но в его глазах читалось будущее величие. Порой, смотря на ребёнка, я могу сказать, что он станет великим. И он им стал, как мы видим по общедоступной истории. Но для меня он был более велик, чем для кого-либо.
«Adu sânge otoman, mi-e sete» - сказал мне однажды Влад на одной из пирушек. Сказал это с улыбкой на лице. Произошло это на торжестве до бойни с османами. После он самолично насадил 20 000 османов на колья. Не жалея себя, со стёртыми руками и ногами, он протыкал заострёнными широкими палками османские тела, хаотично расставляя их. После я и стал называть его пронзатель или Цепеш (țeapă).
Кровь Владя пил только детскую, избранных юных, которых городской совет выбирал. И это было честью для детей. Представьте, большое празднество, люди в шикарных нарядах стоят на площади. Музыка, везде огни. И избранные дети, не больше трёх, идут по главной дороге к замку Влади, осыпая свой путь цветами. В конце пути они останавливались, исполняли непродолжительный танец, оказывая почтение и ложились на столы. В ожидании своего часа, они пели песни или читали стихи. Красивый обряд.
Влад предложил мне разделить с ним кровь одного рыжего мальчика, но я отказался. Из-за болезни, здоровье было слабым, а оттого я придерживался жёсткой диете.
У Влада был огромнейший сад со множеством цветов. Фиалки и анютины глазки, герберы и розы. Розы, конечно, он любил больше всего. Ярко красный оттенок напоминал ему девственную кровь. Всё же, Влад был садистом. Добрым внутри, но садистом снаружи. Возможно, его так изменило насильственное к нему отношение в плену, но об этом в другой раз.
Однажды я рассказал одному автору, насколько великим был этот человек, но, видимо, понял он меня более, чем неверное. Спустя время, читая его книгу, я был в ужасе. Ну как можно было оскорбить такого великого человека?! Но я пришёл к выводу, что реальный психологический портрет этого Великого никто не мог знать. Никто, кроме меня. Манускрипты, передающиеся из поколения в поколение источают ложь. А мои записи, не переписываемыми, лежат в моей библиотеке жизни.
До следующего чтения, ваш библиотекарь.