Воспоминания жителя Москвы, архитекторского помощника Бокарева (?), о некоторых днях 1830 года
Утром 30-го сентября 1830 года, получил я записку от бывшего тогда начальника-благодетеля моего архитектора Федора Михайловича Шестакова, который просил меня прибыть к нему немедленно по весьма важному делу; а как присутствие, где мы оба с ним состояли на службе, по случаю свирепствовавшей тогда в Москва болезни холеры, было временно закрыто, и дел ни каких не производилось, то таковой экстренный призыв немало удивил меня.
Приехав к г. Шестакову, я нашел его сильно расстроенным, он с трудом мог говорить; это поразило меня, и не могло быть иначе, я искренно уважал и любил Федора Михайловича всей моей душой, все это было как ничтожная со стороны моей дань самобытному его таланту, и всегдашней его готовности на пользу ближнего. Надеюсь, что найдутся еще люди, которые, хотя внутренне, но должны во всем этом согласиться со мною. Они также знают и то, что Федор Михайлович и при жизни не терпел лести.
Первое, что я узнал от г. Шестакова, что супруга его, Екатерина Петровна, искренно уважаемая всеми, внезапно заболела с признаками холеры. Тогда то и представилось мне во всем ужасе положение моего благородного и доброго начальника! Федор Михайлович, как человек, поражен был мыслью потерять супругу, мать, хозяйку дома и наконец, друга, услаждавшего горестную его жизнь.
Я не посмел нарушить его горести, да и что я мог еще предложить, кроме непоколебимого упования на милосердие Воссоздавшего и всем управляющего по неисповедимым судьбам своим! Скрипя сердце, я должен был выслушать делаемое мне Федором Михайловичем поручение по службе, которое состояло в следующем:
По воле незабвенного для Москвы градоначальника ее князя Дмитрия Владимировича Голицына, поручено было бывшему в то время в Москве обер-полицмейстером Сергею Николаевичу Муханову устроить для медицинских действий относительно болезни холеры:
а) Баню, при небольшой больнице, бывшей у Крымского моста, и б) Анатомический театр, за Калужской заставой, на назначенном для того месте, за Мухаммеданским кладбищем.
Шестаков жил на Земляном валу, что за Москвой рекой, а г. обер-полицмейстер на Большой Дмитровке, что составляет расстояние между обеими сказанными местностями столицы более четырех верст.
Приехав к г. обер-полицмейстеру я нашел весь двор его, и даже часть улицы, уставленными дрожками, а все приёмные комнаты наполненными полицейскими чиновниками. Г. обер-полицмейстер, заботясь о поспешнейшем изготовлении помянутых построек, тотчас же уполномочил меня приступить к ним; но за тем всем мне предстояла надобность снестись об одном предмете с г. Шестаковым, о котором я должен был в это же утро объяснить г. обер-полицмейстеру, почему и отправился я обратно за Москву-реку и, пробыв у г. Шестакова не более получаса времени, возвратился почти вскачь к г. обер-полицмейстеру.
Каково же было мое удивление, когда ни на дворе, ни на улице не было ни одних дрожек (о которых я выше сказал). Между тем я знал, что время приема не могло быть окончено; но удивление мое еще боле возросло, когда мне сказали, что г. обер-полицеймейстер, в одну минуту, собрался и поскакал встречать Государя (Николай Павлович), прибывшего в Москву неожиданно, и особенно когда в ней холера не щадила никого, и что Его Императорское Величество изволит уже находиться у Князя Дмитрия Владимировича Голицына, которого осчастливил своим высочайшим посещением, прежде нежели въехал в Кремль.
Что мне оставалось делать? Ждать - кого? И где? думал, думал, и отправился распорядиться с приисканием мастеровых и материалов для начатия помянутых построек.
Я тогда квартировал на Полянке. Едучи к себе домой, и, подъезжая к Воскресенским воротам смотрю к часовне Иверской Божьей Матери сбегается народ, а у крыльца часовни стоит стрелкой частный пристав, - все они ждали Государя; едва только я успел соскочить с дрожек, как из отдаленности Тверской улицы и потом все ближе и ближе, неслось знакомое для сердца русского "Ура"!!!
В открытой коляске изволил ехать Его Величество Государь Император в сопровождении графа Петра Александровича Толстого. Что я чувствовал, когда Государь изволил остановиться пред часовней, и взойти в нее для поклоненья заступнице нашей - этого не могу вполне передать. Но вот что записано мною было вечером же 30 сентября 1830 года о сем необычайном событии:
"Я уже прежде сказал, как и почему остановился я у Воскресенских ворот; но я забыл прибавить, что все это происходило в 11-м часу утра, на день Покрова пресвятой Богородицы.
Чтобы лучше насмотреться на Государя, я встал через дорогу по левой стороне часовни, близ угла принадлежащего ей строения, где еще почти никого из народа не было; когда я, таким образом, избрал себе место, и думал только о том, как бы удержаться на нем; в эту минуту сказал мне кто-то: - Смею спросить, почему это собралось у часовни столь много народу?
Я отвечал, что в Москву изволил приехать Государь, - но он значительно посмотрел на меня и улыбнулся; мне досадно стало, что этот кто-то не верит мне, я не удержался, и что-то сказал ему довольно убедительное...
Я слышал, как старик (ибо вопрошавший меня был около 70-ти лет, седой, в оригинальной одежде, с наружностью 18-го столетия) что-то ворчал про себя; но я только мог расслышать: Господи Боже мой! Да давно ли это было, что мы видели Его, и кто бы поверил, что Он придёт к нам в такое ужасное время. Я оглянулся, у старика на глазах были слезы; это так тронуло меня, что я решился завести с ним разговор.
- Милостивый Государь! как приятно мне, что я могу сочувствовать вам; украшающая вашу голову седина предубеждает меня, что вы многое видели в жизни, но вероятно ничего не видали подобного, что мы сию минуту будем с вами видеть? Правда, кто не прольет от такой радости слезы? Глазам своим не веришь, что совершается! Я понимаю вас; ваши чувства не мимолётные; нет, они услаждали всю вашу жизнь! Дай Бог и мне и всякому так образовать себя как вы!
Старец ничего мне не отвечал, только наклонил несколько голову, - я подумал, - да он чудак, ведь я ему сказал не лесть, а правду. Громогласное "ура" прервало наш разговор. Почтенный старец снял шляпу, благоговейно перекрестился, вздохнул, взглянул на небо и начал внутренне молиться, о чем? - отгадать было нетрудно.
Открытая коляска, запряженная в шесть отличных вороных лошадей по-ямски, достигла часовни. "Ура" не преставало и все более и более сгущалось. Государь изволил сидеть в коляске со знаменитым старцем графом Петром Александровичем Толстым. Государь был печален, но отеческая улыбка оживляла пламенные сердца "детей его"; все они были вне себя, когда коляска остановилась.
Первый в ней встал Государь, за ним граф, сняв фуражку. Государь и граф были одеты в мундирных сюртуках и в фуражках. Пока Государь изволил выходить из коляски и идти до дверей часовни, народ так окружил его, что Он шаг за шагом подвигался вперед, кланяясь на обе стороны, слившиеся в неподвижные стены. Многие глядели Ему в лицо, почти касаясь оного (я помню, что так смотрел вне себя от радости Василий Фёдорович Луженовский).
Лицо Государя было мрачное, загорелое, и грусть явно видна была на нем, но Он без принуждения улыбался к народу, к детям своим. Там в часовне, преклонив колени пред образом Заступницы Своей и нашей, Он молился и молился со всем истинным упованием на Бога и в предстательство Пресвятой Богородицы и Присно Девы Марии. Там Он молился о Нас, а вокруг часовни благоговейно мы молились о нем.
Когда Государь изволил показаться из часовни и обратно идти к экипажу, "ура" снова загремело. Многие кричали Ему: - Батюшка ты наш! Дай Бог тебе здоровья. Другие от радости плакали. Во все это время у часовни народа было едва несколько сот, все они собрались случайно, зато все они были вне себя от изумления и радости; все они сохранят навсегда и передадут потомкам своим о сем достопамятном дне, в который удостоились зреть Помазанника Божия, приехавшего в Москву из любви своей к ней.
Вошедши в коляску, Государь поклонился на все стороны народу, который со всех сторон бежал к Нему, изволил продолжать путь свой в древний Кремль, а вслед Его летели благословения "Боже, храни царя"! Почти все бросились бежать за коляской, и я слышал, как кричали: Слава тебе Господи! Слава! удостоились видеть батюшку царя! Господи! Сохрани его на многие лета.
Погрузившись мыслью о бедствии постигнувшем любезное отечество мое, в коем почти повсеместно свирепствовала болезнь холера и о величии души и присутствии духа Государя, относившего все к неисповедимым судьбам Всевышнего, я, было, забыл о моем старце, но он неожиданно явился предо мной с лицом исполненным невинной радости.
- Мне бы жалко было, - сказал он мне, - расстаться с вами, не попросив о продолжении вашего со мной знакомства. Я поблагодарил его, как сумел, и хотел оставить его, помня лежавшую на мне обязанность, но почтенный сей старец невольно остановил меня, сказав мне:
- Ах, любезный согражданин, я едва не лишился последних сил моих, когда увидал батюшку царя нашего, столь много нас любящего! Ведь он оставил нежную супругу, малых детей, а с ними оставил и спокойствие свое... прилетел к нам, чтобы разделить с нами наше горе и, о Боже праведный? Помилуй нас, сохрани его для блага нашего!
Вы я думаю читали, что писал Государь к князю Д. В. Голицыну, он ведь писал к нему, что приедет в Москву разделить с нами опасность, если только он узнает, что она усилится. Какой отец в мере сравнится с таким отцом, не только словом, но и делом доказывающим любовь свою к детям!
Чье сердце столь готово будет растерзать себя? Какая душа превзойдет сию душу, готовую по слову Бога пожертвовать собою за други своя! Где взять слов и чувств, представить все cie так, как батюшка-царь наш делает, повинуясь тем воле Божьей!
Вокруг нас стал сбираться народ, а мой благочестивый старец, по обычаю старины, стал почти вслух говорить: - О верный блюститель закона Всевышнего! Позволь, хотя заочно, молить тебя! Храни дни твоей жизни, она драгоценна для миллионов народа, вручённого тебе Богом и всегда верного тебе! Сохрани их для славы России! Не сокрушай сердца твоего! Ты уповаешь на Бога и Бог сохранит тебя!
С сим словом старец скрылся, и я, сколько не желал отыскать его, но за множеством народа не мог его найти.
Высокие его чувства до такой степени растрогали меня, что я забылся и неприметно очутился на крыльце Чудова монастыря.
Вся площадь пред малым дворцом и почти весь Кремль наполнен был народом, хранившим глубокое молчание; известно было, что Его Величество изволил приехать из С.-Петербурга в Москву в 44 часа, и потому несколько отдыхал. О сем необычайном прибытии Государя в Москву, князь Шаликов (Петр Иванович) прекрасно сказал: "Не утерпело отеческое сердце, предстало среди Москвы, в ту самую минуту, когда она наиболее страдала от ужасу и смерти"!
Когда ж из ворот малого дворца выехала открытая коляска запряженная парой лошадей, то пронесшееся "ура" возбудило всех. Государь в сопровождении князя Дмитрия Владимировича Голицына, изволил ехать к Успенскому собору почти шагом среди теснившегося вокруг коляски народа; впереди экипажа шел один только обер-полицмейстер упрашивавший народ дать дорогу.
Пред южными дверями собора встретил Государя преосвященный Филарет со святым крестом и водою и со всем старшим московским духовенством. Митрополит приветствовал его следующей речью:
"Благочестивейший Государь!
Цари обыкновенные любят являться царями славы, чтобы окружать себя блеском торжественности, чтобы принимать почести. Ты являешься ныне среди нас как царь подвигов, чтобы опасности с народом твоим разделять, чтобы трудности препобеждать. Такое царское дело выше славы человеческой, поелику основано на добродетели христианской. Царь Небесный приводит сию жертву сердца твоего, и милосердно хранит тебя, и долготерпеливо щадит нас. С крестом встречаем тебя, Государь, да идет с тобою воскресение и жизнь".
В соборе принес Государь тёплые молитвы Царю Царей, - и Господь услышал Его! Государь вышел из святилища весел и величав. И не могло иначе быть, человек всегда счастлив после молитвы! Казалось, всё миновалось, всё приняло другой вид. Один взгляд любимого Царя одушевил всех. Я никогда не забуду этой минуты - она неоцененна.
Государь устроил все ко благу нашему и прощаясь с Москвой, еще раз молился о нас Богу в Чудове монастыре, помолимся же и мы о нем, да не узрим Его более сокрушающегося о нас".
По окончании постройки бани при больнице у Крымского моста и анатомического театра за Мухаммеданским кладбищем, изготовленных для медицинских действий по случаю болезни холеры, и по отдаче в них отчетов, я уже несколько дней сидел дома один одинешенек без всякого дела. Находившийся у меня Александр Тимофеевич изволил, незадолго пред этим временем, сыскать себе место, которое по его соображению более его обеспечивало, и потому то каждое утро приходил ко мне.
Проша моя, старуха, польская шляхтинка, которую я и все мои знакомые знали под именем Михайловны; эта то ветхая прислуга ежедневно являлась ко мне утром убирать комнаты, топить печки, ставить самовар, чистить платье, а иногда должна была ходить на Полянский рынок (на котором она жила) и покупала для меня обыкновенно и почти ежедневно: полфунта паюсной икры, десяток солёных огурцов, калач, бутылку рейнского вина и полштофа сладкой водки. Но пропорция этих продуктов иногда изменялась, смотря по числу посещавших меня каждый день сослуживцев и знакомых.
Не потеряв, по милости Бога, присутствия духа, я и приятелей моих приучал сейчас после чаю есть без боязни икру, огурцы, и пить вино и водку. До холеры я никогда не имел привычки завтракать, а наиболее пить утром водку и вино. В холеру же не иначе выходил со двора, как позавтракав и выпив водки и вина. Это я делать продолжал до 6-го декабря.
В нижнем этаже моей квартиры жил купец-старик, при нем были средних лет женщина, и девушка. Об них говорили, что они держались глубокой старины. Старик был полураскольник, но за всем тем он и его опричники были самые смирные и честные люди; когда я на день оставлял мою квартиру, охраняемую одною только маленькою собачкою Росской, которую я запирал в комнатах, то эти соседи, кроме своих похвальных качеств, имели ко мне какое то особливое благорасположение, всегда с заботливостью наблюдали за неприкосновенностью моего жилища, и я бывало уходил со двора, вовсе не беспокоясь о целости моего имущества.
В другой половине нижнего этажа дома, жил какой-то очень не старый торговец с молодой женой, весьма недурною собою, и тещей. Этот несчастный в соседство ко мне переехал незадолго до холеры, и имел слабость сильно попивать...
Вот второй случай, напугавший меня в холеру. Вход в квартиру молодого торговца был особенный и не соединялся с моей квартирой. Если я этого соседа видал когда, то не иначе как в окна моей квартиры, выходившей на другую сторону двора, с которого был устроен ход в их квартиру.
По образу моих мыслей и по странному характеру моему, я никогда не имею привычки узнавать о людях, как и что они делают дома, и даже об таких, о которых бы мне иногда и следовало бы знать. Любопытство в этом случае я всегда почитал вредным для себя; узнав что либо дурное, тотчас осудишь, а ведь это грех! да и что можно извлечь из этого, если узнаешь, такой то так то живет, ведь все это давным-давно известно и ничего в том нового и особенно полезного не приобретешь, кроме разве того, что соблазнишься, и сам будешь подражать худому!
Всякий знает, что добрая слава молчит, а худая далеко бежит, если вам будут говорить о ком бы то ни было, то поверьте, будут говорить более неправды, нежели правды! Был один только у нас на святой Руси человек, который обессмертил свое имя, в имени Петра Великого, и который всегда говаривал наушникам:
"Спасибо тебе, что ты мне сказал; но вот что брат, я верю, что ты не смел мне не сказать правды, но ведь ты сказал только об одной его слабой стороне, теперь скажи-ка мне, что ты заметил в нем и такого, что можно почесть и за доброе". Эта святая истина, как глас Божий поражала клеветников!
Обращаюсь к бывшему со мной случаю.
Вечером одного дня, у меня был кто-то, а Михайловна нам готовила что-то к ужину, обыкновенному какой бывает у холостых. Вдруг вбегает в мою квартиру человек, вовсе никому незнакомый, лицо которого было полумертвое, безжизненное, глаза выпученные, волосы растрёпанные, платье в беспорядке. Этот приятный посетитель, не останавливаясь, бежит из передней в комнату, из этой в спальню, бросается под кровать, одним словом осматривает с остервенением все те места, где только может спрятаться человек. Он все это делал молча.
Я и все кто тут случился быть стояли, выпучив глаза, беспокойствовали, не трогаясь с места и не понимали ничего, что бы все это значило. Смельчак же, осмотрев все, выбежал опрометью вон, не сказав никому ни слова!
Теперь все это конечно смешно, но тогда, когда умы всех направлены были Бог знает к каким то странностям, таковое посещение, признаюсь, не могло не взволновать крови. Дело впоследствии объяснилось; молодой торговец, приехавший домой из города в нетрезвом виде, и не нашедший дома жены, которая спряталась от него, в беспамятстве прибежал ко мне отыскивать ее.
Утром на другой день этот несчастный валялся у меня в ногах. Чрез три дня потом въехала к нам на двор фура, наполненная гробами, и захватила с собою бедного моего соседа. Он умер от невоздержанности, жертвой жестокой холеры. Старуха теща его, приходила ко мне просить советов, как помочь ее зятю. Его странное посещение ко мне, его скорая смерть, так расстроили меня, что я сам едва не сделался жертвой холеры; как следующее обстоятельство не дало развернуться во мне болезни.
Утром 21 октября 1830 года, прискакал ко мне от Федора Михайловича Шестакова кучер с запиской, приглашавшей меня к нему. Делать было нечего, отказаться нельзя - служба! Являюсь к г. Шестакову, нахожу его уже не озабочивающимся о болезни своей супруги. Она, слава Богу, избавилась ее, но он сам решительно струсил, да и кто тогда не трусил?
Накануне он был у Николая Ивановича Шредера, председателя карантинной комиссии, для обсуждения с ним по предстоящему устройству трех карантинов вне Москвы: 1-й в Петровском Дворце. 2-й на Воробьевых горах и 3-й за Покровской заставой. Г. Шестаков как начальник мой, имел право поручать мне, вместо себя, устройство упомянутых карантинов; но он в душе своей понимал, какую на меня возлагал обязанность.
Я видел, что он явно боялся сам действовать, а с тем вместе видел и то, что он страшился и за меня. И потому-то он почти со слезами на глазах упрашивал меня немедленно ехать к Шредеру и действовать вместо него. Что мне оставалось делать? Я убедился, что г. Шестаков прав, во-первых потому, что, несомненно, он заразился мыслью о тех ужасах, какие вкруг нас, следовательно, уже был болен; во-вторых потому, что он имел семейство, а я был холост. К тому же я его любил всей моей душой.
Призвавши Бога в помощь, я отправился к Шредеру (он квартировал тогда на Мясницкой, в Армянском переулке, в доме Веневитиновых). Приезжаю, Шредера нет дома - когда придёт? Часа в 4 вечера. Приезжаю в 4 часа, выбегает ко мне Шредер (я его знал еще тогда, когда он был в Орле губернатором, - он меня не узнал, а я не хотел ему напоминать до времени). Вот слово в слово разговор мой с ним:
- Имею честь представить себя В. П., архитекторский помощник титулярный советник Бокарев. Мне начальник мой, г. Шестаков, по болезни своей, поручил явиться к вам, для исполнения всего того, что вам угодно было назначить ему.
- Помилуйте, что он со мной делает? Я ждал его, чтобы ехать с ним в Петровский дворец; я ему все передал, что нам следует сделать во всех трех карантинах, теперь я снова должен с вами ехать во все места. Это ни на что не похоже! Я уже доложил князю Дмитрию Владимировичу, что мы с Шестаковым все уладили, и что с завтрашнего числа приступим к работам. Научите, что мне теперь делать? Боже мой, что мне делать!
- В. П., г. Шестаков все передал мне, что от вас получил. И если вам угодно будет, то я сию ж минуту приступлю к работам.
- Очень вам благодарен! Эй! карету! вы со мною пойдите в карете, а дрожки парой, нанятые для г. Шестакова, и теперь принадлежащие вам для объезда вашего всех трех карантинов, пускай едут за нами, я вас оставлю во дворце распоряжаться, так вы на них возвратитесь в Москву. Вот вам и бланк за подписью князя Д. В. Голицына на свободный проезд и выезд во все заставы Москвы.
Так началась снова моя служба в ужасную эпидемию.
Окончание следует