– Давайте сфотографируемся, – предлагаю я родственникам.
– Не на фоне доме, – говорят все.
– Ладно, – соглашаюсь я. – Только не понятно будет, что мы в Шолдынере, может, где-то в другом месте встретились.
Вот она, старость. Тебя как будто сторонятся, стесняются, что ты не такой красивый, как раньше.
Я смотрю на дом, в котором родилась, но вижу не старые брёвна и шифер. Не замечаю ещё местами сохранившуюся краску на наличниках (это я уже потом детально буду рассматривать фотографии). Не заглядываю в окна из любопытства, а что там ещё осталось?
Там должна быть шведская стенка, на которой папа карандашом отмечал, как мы с Настей растём. А я однажды измерила нашу кошку, заставила её встать на задние лапы, попросила не дёргаться и так же химическим карандашом провела линию. Я выше. (Вот это всегдашнее желание догнать Настю или не быть хотя бы последней.)
Металлическая перекладина тоже должна быть. Она крепилась к потолку. На качелях, подвешенных к перекладине, я проводила большую часть дня и иногда спала там же. До сих пор люблю качели. На этих же самых качелях ловила эмоции и Полина. Теперь я знаю человека, который любит качаться так же, как и я.
Рядом с качелями висели гимнастические кольца с перекладиной. Помню, как ӵужанай (мамина мама) ругала нас, когда приходила в гости. «Мон тӥледлы дезлэсь носки кертто!» – говорила она. А мы смеялись и крутились на этих кольцах ещё быстрее, так, что голова кружилась и шерстяные носки очень быстро истирались. Потому что интересно, какие это носки она нам из железной проволоки свяжет.
Помню коричневый палас, синий диван, двухстороннее покрывало... Помню, как моей обязанностью было поливать цветы. С геранями у меня с тех пор не сложилось. Вечно эти высохшие цветы осыпались, и вот эти лепестки покрывали не только подоконник (хоть и пытаешься аккуратно отломить веточку), но и всю дорогу до мусорного ведра. А запах герани? Для меня неприятный, пахнет обязательством.
Кувшин для полива цветов был металлический, тёмно-зелёный, с удобным носиком. Интересно, где он сейчас? А наши с Настей детские игрушки? У меня были куклы, достались по наследству, наверное, от двоюродных сестёр. Какие у них были красивые платья! У кукол. И у сестёр тоже, платья я тоже донашивала, как самая младшая.
Надела тут недавно платье, обычно в штанах хожу. «Аня, у тебя варикоз», – напомнил папа. Я помню. Можно меня вернуть обратно в детство? Тогда варикоза ещё не было.
Этот дом был старым уже при мне. Рядом построили новый. Кухня, прихожая, зал, две спальни. И длинная веранда, которая соединяла дом с баней. Всё под одной крышей. Удобно. Помню, как на веранде бабушка в своём специальном фартуке чистила картошку. Смотрела на неё и всегда удивлялась, как она так ловко одной рукой всё делает?
Родители строились всегда, поэтому мы были бабушкиными хвостиками. Где она, там и мы. Бабушка всегда что-то делала. Поэтому мне и сейчас кажется, что, если я ничего не делаю, так не должно быть. Это противоестественно.
– Сӥтян вылэ пуксьыны ӧй ву, ужам уже уг адӟиськы, – вздыхаю я. Сколько лет прошло? Теперь эти слова живут в моём лексиконе. Повторяю и вспоминаю бабушку.
– Что ты сказала? – интересуются Антон с Полиной.
– Столько дел переделала, говорю, а ничего не видно! Учить надо удмуртский.
Столько времени прошло, что в следующем году будет уже 20 лет, как мы переехали. А Шолдынер вспоминается по таким деталям. Другим не понять. Это то, что внутри. Не рассказать, не передать.
