Дело дошло до того, что свои угрозы Мур попытался осуществить, рассказывая японцам вещи, которые в самом начале пленники пытались скрыть. На это они лишь смотрели на него с сожалением и посылали всякий раз за лекарем, чтобы тот лечил мичмана от бредовой хвори. Дойдя таким образом до совершенного отчаяния Мур раз или два пытался покончить с собой, но всякий раз его останавливали моряки либо охранники. Впрочем, при желании это можно было сделать тайно. Но теперь японцы стали за ним следить особо, даже когда тот спал под одеялом. Каждый раз кто-то из охраны сидел рядом и проверял - дышит он или нет.
Предыдущая здесь:
С тех пор Мур стал вредить переговорам русских с японцами. Последним он советовал по прибытии русских кораблей потребовать от них снять всякие пушки и взять заложников до тех пор, пока русские не вернут весь увезённый ими с островов товар и не заплатят хорошей компенсации за нанесённый ущерб. Японские чиновники считали его советы весьма вредными и утверждали, что поскольку разграбление Хвостовым велось им по собственному разумению, то японскому правительству будет неприличным требовать за это какой-либо компенсации.
Потом, что касается японцев, то на этом этапе дело считалось решённым. Надо понимать, что за его решение многим повысили чины, выданы награды и пенсии. И менять теперь что-либо по вновь открытым обстоятельствам уже никто ничего не собирался. Мур, конечно же, знать этого не мог.
10 мая прибыл черновой вариант письма и записки, утверждённые в правительстве японии. Их тут же размножили и отправили куда следует.
Наконец, 19 июля 1813 года, до пленников было доведено, что за 9 дней пред сим японское судно, стоя на якоре у одного из мысов острова Кунашира, увидело прошедший мимо его к кунаширской гавани русский корабль о трех мачтах, тотчас снялось с якоря и прибыло с сим известием в Хакодаде; а 20-го числа японцы получили официальное донесение о прибытии «Дианы» в Кунашир, но о дальнейшем содержании оного они ничего не объявляли.
На следующий день Головнина и Мура вызвали во дворец и спросили, кого из матросов те решили отправить на корабль. Решено было тянуть жребий, коей указал на матроса Симонова. Так же было решено отправить с ним ещё и Алексея. В тот же день им было велено собираться. А глава воинского формирования - Сампей, сказал, что сам поедет с ними в Кунашир и будет вести добрые переговоры, а так же гарантирует полную неприкосновенность и здоровье отправленных с ним товарищей.
22 июня капитана и господина Мура опять позвали к начальникам в крепость, где показали им полученные от господина Рикорда бумаги: одно письмо к кунаширскому начальнику, а другое к Головнину лично. В первом извещает он японцев о своем прибытии к ним с миролюбивыми предложениями и что соотечественники их Такатай-Кахи (Такадая Кахэй) и два матроса, взятые им в прошлом году, ныне привезены назад, но двое японцев и курилец умерли в Камчатке от болезни, невзирая на все старания, какие были употреблены для сохранения их жизни. Господин Рикорд думает, что в надежде на добрые качества и миролюбие японцев он будет ожидать ответа. В письме к Головнину господин Рикорд, извещая товарищей о своем прибытии, просит, если можно, чтобы тот ему отвечал и уведомил его, здоровы ли все, в каком находимся состоянии и проч.
Сампей и Кумаджеро 24-го числа отправились на судне в Кунашир, взяв с собой Симонова и Алексея. Симонову капитаном были даны подробные наставления как вести себя с японцами, чтобы не случилась ситуация как с ними. Впрочем, Симонов все наставления вскоре позабыл, и мог вспомнить лишь пару несвязных фраз. Что как оказалось, сыграло только на руку по выручению пленных.
19 июля, в присутствии губернатора и многих других чиновников, капитану Головнину и господину Муру показали официальное письмо господина Рикорда к Такахаси-Сампею, и ещё два - письмо к Головнину, и другое, к господину Муру. В первом из них господин Рикорд благодарит японское правительство за желание вступить с ними в переговоры и обещается немедленно идти в Охотск, с тем чтоб к сентябрю месяцу возвратиться и доставить им требуемое объяснение. Но как вход в хакодадейскую гавань им неизвестен, то он намеревается зайти в порт Эдермо, в который просит прислать искусного лоцмана. Письма были переведены и отправлены в столицу.
Чрез несколько дней после сего возвратились в Матсмай Сампей, Кумаджеро и двое русских товарища, которых опять со всеми поместили. Как не было велико счастье и предвкушение услышать новости с «большой земли», таково же было и разочарование, ибо Симонов с Алексеем от политики были весьма далеки, плюс как мы увидели память у матроса была совсем никудышная. Зато о происшествиях на борту «Дианы», произошедшие с ним среди его товарищей - таких же матросов, он мог рассказать во всех красочных подробностях. О политических событиях Симонов мог сообщить только то, что Бонапарт с тремя друзьями, фамилии которых он не запомнил, напали на Россию и под Смоленском получили хорошенько «по зубам», так что еле ноги унесли. Но как это было, кто руководил сражением он не запомнил.
Из других политических новостей стало ясно, что Голландия теперь - часть империи Бонапарта, а значит Франции. Все её владения в Ост-Индии теперь принадлежат британцам. Так что японскому правительству срочно нужно было пересматривать дальнейшие отношения с голландцами. Их привычный мир рушился. По всему видно было, что налаживать торговые отношения придётся на новом уровне, в том числе и с Россией. Всю эту политическую ситуацию Головнин «разжевал» японцам, о чём они немедленно составили бумагу и отправили в столицу.
Второй, уже шокирующей новостью, учитывая полугодовую или около того задержку прихода новостей, была о взятии французами Москвы. Русские пленники никак не могли поверить, только смеялись над этим и считая это невозможным и просто выдумкой голландцев.
26 августа всех снова вызвали во дворец губернатора, где тот сообщил узникам, что пришла бумага по решению их дела. В той бумаге было сказано, что если в Хакодате прибудет русский корабль и привезёт положительный ответ на требования японцев разъяснений инцидента Хвостова-Давыдова, то пленников следует немедленно отпустить, не дожидаясь разрешения из столицы. В связи с этим им всем надлежало переехать в Хакодате.
После аудиенции у губернатора матросов отвели в дом, где жили раньше. Там уже не было решёток и замков, а охрана была без оружия. Теперь к пленникам ежедневно приходили разные чиновники, некоторые с родственниками и детьми. Каждый желал попрощаться с моряками лично. Каждый из них приносил записку, написанную на русском языке, где было написано, что такой-то господин желает проститься с самыми искренними пожеланиями (я представляю сколько заработали переводчики на этом)))Все японцы непритворно радовались счастью пленников, которые теперь уже были и не пленники вовсе, но гости.
Наконец, 30 августа поутру, моряки отправились в путь. Городом вели их церемониально при стечении великого множества народа. Все от большого до малого за ними бежали и прощались. Коль скоро процессия вышла за город, то уже всякий мог идти или ехать верхом по своей воле. Конвой бывших пленных составляли: начальник оного сштоягу, переводчик Теске, брат его волонтер, человек восемь солдат, домашний работник и множество сменных носильщиков, коновожатых и прочих. Начальник сей был добрый и ласковый человек и обходился с русскими весьма хорошо. Когда моряки садились отдыхать, то он садился с ними также, потчевал своим табаком и оказывал разные другие учтивости. К слову сказать, то был день праздника - именин императора Александра. Как только японцы узнали об этом, то сразу принесли саке и стали праздновать и поздравлять русского императора вместе с моряками, повторяя русские слова: «Да здравствует император Александр!» — которые Теске им перевел.
2 сентября процессия пришла в Хакодате, где была встречена, словно в город приехала царственная персона. Моряков поселили в дом возле крепости с садом и прекрасным видом на залив. Кормили прекрасно так, что каждый день был десерт их фруктов и конфет, что по японскому обычаю подают за час до обеда (я, кстати, с таким меню очень согласен). Немедленно по прибытии их посетил местный градоначальник, поинтересовался здоровьем и сказал, что дом сей мал для них, но все другие заняты, так как в город стеклось много важных персон. Впрочем, уверил он, жить им здесь не долго, так как русский корабль скоро должен прибыть.
27 сентября «Диана» стала на якорь перед заливом Хакодате в ожидании лоцмана. Утром 28-го на корабль отправился Такадая Кахэй и портовый чиновник для проведения судна в гавань. Большое число народу высыпало на берег и все восхищались как, несмотря на встречный ветер «Диана», лавируя, входит в бухту. Какое большое число парусов на корабле и как ловко моряки ими управляют.
Через несколько часов после того как «Диана» бросила якорь в бухте Хакодате к морякам прибыли переводчики с бумагой, которую Такадая Кахэй принёс от капитана Рикорда.
Та бумага была писана от начальника Охотской области на имя первых двух по матсмайском губернаторе начальников, в ответ на их требования. В ней господин Миницкий объяснял подробно, что нападения на японские селения были самовольны, что правительство в них нимало не участвовало и что государь император всегда был к японцам хорошо расположен и не желал им никогда наносить ни малейшего вреда, почему и советует японскому правительству, не откладывая нимало, показать освобождением нас доброе свое расположение к России и готовность к прекращению дружеским образом неприятностей, последовавших от своевольства одного человека и от собственного их недоразумения; впрочем, всякая с их стороны отсрочка может быть для их торговли и рыбных промыслов вредна, ибо жители приморских мест должны будут понести великое беспокойство от наших кораблей, буде они заставят нас по сему делу посещать их берега.
Японцам ответ очень понравился и показался весьма удовлетворительным, так что все стали поздравлять моряков со скорым их освобождением и возвращением на родину. Не маловажную роль в этом сыграло то, что господин Миницкий частным образом, от себя беспокоился за судьбу Леонзаймо, которого японцы признали никчёмным человеком. Сей сострадательный поступок был оценён японцами «до небес». По сему видно, говорили они и старики в столице поймут это, что русские никакие не дикие, и не медведи, раз имеют такое сострадание к человеку чужого рода-племени.
На словах же Кахэй передал ещё одну новость, что Москва действительно была занята Наполеоном и сожжена. Головнин попросил японских чиновников, пока идут переговоры, чтобы им доставили газеты с корабля. После этого офицерам принесли журнал о военных событиях, которые все, в том числе и японцы читали с великим интересом. Там были описаны все события, и сдача Москвы, и пожар, и как гнали Наполеона обратно. Японцы такую стратегию русских весьма одобряли и хлопали в ладоши говоря, что это их исконно японская стратегия - заманить противника вглубь территории, измотать и уничтожить противника.
Как только все формальности и письменные заверения были соблюдены (со всеми переводами), то всех моряков вызвал к себе губернатор, повелевая всем чинам быть при параде, и русским следовало, для чего офицерам выдали парадные японские платья и их сабли. Это была самая большая, по численности присутствующих чиновников и, как оказалось, последняя аудиенция у губернатора. Он официально зачитал постановление правительства, которое наши герои уже знали, а от себя лично поздравил всех и добавил, что хотя у Японии с Россией отношений пока нет и законы в разных странах могут быть разные, но всегда японцами будут цениться истинно добрые намерения.
Все с искренней радостью благодарили губернатора. Все, кроме мичмана Мура. Тот был в весьма удручённом виде и всё время повторял, что недостоин такой милости. Японцы непритворно радовались нашему счастью. Переводчики нам сказали, что старший из священников здешнего города просил и получил от губернатора позволение пять дней сряду приносить молебствие в храме о благополучном нашем возвращении в Россию.
В тот же день 6 октября был устроен прощальный ужин, который состоял в девяти или десяти разных кушаньях, большей частью лучшей рыбы, приготовленной в разных видах, и дичины, гусей и уток. За ужином распивали японскую саке, а по окончании угощения принесли в комнату несколько ящиков с лакированной посудой разного рода, назначенной морякам в подарки будто бы от самих переводчиков за книги, которые правительство позволило им принять, между тем всем очень хорошо было известно, что подарки сии сделаны были на счет правительства.
И вот наконец 7 октября, во второй половине дня, зачитав все положенные бумаги капитаном Головниным и капитаном Рикордом в присутствии двух ответственных лиц с японской стороны, русские отбыли на губернаторской галере, в сопровождении множества других лодок, на «Диану». Весь день до ночи корабль посещали чиновники рангом пониже, а за ними простые жители Хакодате и даже женщины, все получили внимание и немало были одарены подарками.
Что касалось личных вещей моряков, то все они были доставлены на борт вместе с припасами и подарками от японской стороны. К чести японцев можно отнести то, что у них все вещи русских находились под описью. И не обошлось без курьёза, который за несколько дней до отправления случился по причине сборов. Японцы недосчитались нескольких панталонов из личных вещей моряков. Их хозяева разрезали на мелкие тряпицы и раздавали охранникам как сувениры. Японские переводчики, которые отвечали за личные вещи пленников требовали имена тех, кому выдали такие сувениры, ибо если в правительстве узнают о недостаче в личных вещах моряков, то не сносить им головы. Дело замял Головнин уверив японцев в том, что такие тряпицы никак не отличить от голландских, так что разбирательство по сему делу невозможно. В числе вещей было так же найдено разбитое зеркальце, которое поместили в мешочек и прикрепили к нему билетик с извинениями, за то что случайно, по незнанию, разбили.
8 октября выход русского корабля из гавани провожали как с берега, так и на лодках, осуществляя пальбу салютами и пушками и многократным «Ура!», которое японцам уже было хорошо известно.
Что же касается до пленников, то после заключения, продолжавшегося 2 года 2 месяца и 26 дней, в которое время, исключая последние 6 месяцев, они не имели никакой надежды когда-либо увидеть свое отечество, найдя себя на императорском военном корабле между своими соотечественниками, между теми, с коими служили они пять лет в одном из самых дальних, трудных и опасных морских путешествий и с коими были связаны теснейшими узами дружбы, — они все чувствовали то, что читателю легче можно себе представить, нежели мне описать.
3 ноября «Диана» вошла в Авачинскую гавань, в то время уже всю покрытую снегом, но наглядеться на столь суровый пейзаж моряки всё никак не могли, ибо это была РОДИНА.
Теперь я опять обращаюсь к несчастному товарищу господину Муру, которого ужасное раскаяние заглаживает прежние его непохвальные поступки, а горькая участь сего офицера в чувствительных сердцах должна возбудить жалость и в то же время послужить страшным примером к отвлечению других от подобных поступков.
Всё время плавания он ни с одним офицером не общался, скрывался в каюте или на баке с матросами, впрочем, с которыми тоже не общался. Иногда рыдал, но по большей части просто молчал. Прибыв на Камчатку он несколько оживился, и даже попросил дать ему ружьё, чтобы охотиться. Казалось всё шло на поправку. Но однажды, когда сопровождающий его солдат отлучился, Фёдор Фёдорович Мур застрелился.