Часть четвёртая
Юлия вела свою маленькую семью на площадку - мальчишки только что разодрались с детдомовскими и ей нужно было свободное место и время, чтобы разъяснить им, чем чревато их возвращение в табор. Это при условии, что не вернется мать, а их отцы затеют процедуру признания отцовства.
…О том, что это возможно, Юлия услышала случайно. Она подходила к кабинету психолога, когда услышала обрывок разговора между Анной Георгиевной, директором и психологом. Психолог - совсем глупенькая, наивная, по мнению Юлии (ну кто ж оставляет сумку с деньгами на столе в открытой комнате? Если бы Федор был здесь, давно б не было ни тех денег, ни Федора), убеждала их, что следует поторопиться с лишением родительских прав матери Красовских, тогда можно будет уже выступать как опекуны в суде, если этот противный барон снова начнет угрожать, что они все равно заберут старших как их законные отцы.
- Не видать им старших! – обрубила Анна Георгиевна.
- Анна Георгиевна, ну что вы так категорично, - елеем полился голос директрисы, - если решат, если подадут в суд – мы вынуждены будем отдать им детей.
- Валентина Алексеевна, - ахнула психолог, - вы же понимаете чем это закончится для девочек!
- Ларисочка, вы молодая, я понимаю, у вас эмоции, вам жаль детей, но мы не можем нарушать закон.
- Тогда я сама их удочерю, - внезапно сказала Анна Георгиевна. Наступила адская тишина. Юля боялась вздохнуть. Анна Георгиевна продолжила: - Да, удочерю. Но девчонок не отдам. Вы видели этого женишка? Он же ненормальный!
Директриса заговорила: - Анна Георгиевна, если вы так ставите вопрос…
- Да, ставлю! Вы видели девочку? На ней же живого места не было! И это уже все подзажило! А что сделают с ней там, в таборе, вы представляете? Я представляю.
- Я помню, - тихо, едва слышно произнесла директриса. И снова все затихли. Юля, срывая дыхание, молчала, прижавшись к стене. Послышался шорох - кто-то пошел на выход. Она, вдохнув поглубже, вышла из-за угла.
И столкнулась с директрисой.
- Юля, а ты что тут делаешь? – спросила она у девочка, всматриваясь в ее лицо.
- Меня Лариса Петровна просила прийти, - пролепетала Юля, - это из-за Нюси.
Маленькая Яна плакала уже третью ночь и не Юлия, ни ночные няни – Инна Андреевна, маленькая кругленькая женщина средних лет с добрыми глазами и ласковым голосом и молодая, худенькая Оля, не могли ее успокоить. Девочка, казалось, только сейчас осознала, что теперь ее жизнь ограничена стенами казенного учреждения и мама, пусть даже такая, не всегда добрая, редко показывающаяся домой, но мама, не вернётся к ним. Теперь вместо мамы у нее будут воспитатели и няни, и нельзя пойти на кухню и взять кусочек хлеба, обмакнуть его в сахар и съесть, зажмуриваясь от удовольствия. Все теперь по расписанию…подъем, завтрак, обед и даже отбой…
- А-а-а, - протянула директриса. – Понятно. Ну, ступай. Лариса Петровна, к вам Юлия Красовская пришла. Анна Георгиевна, мне нужна ваша помощь - опять Галина не хочет идти на концерт.
Анна Георгиевна засмеялась, проходя мимо Юлии. – Ну, да, в юбке. Галка и не пойдет. Вы что, Галку не знаете?
Женщины, обсуждая эту несносную Галку, пошли по коридору на выход. А Юля несмело вошла в кабинет психолога.
- Юленька, подожди минутку, я сейчас с документами закончу, хорошо? – попросила ее психолог. Юля кивнула, села на мягкий чистый стул и расправила свое новенькое платье – пусть ситцевое, но чистое и красивое. И улыбнулась, вспомнив, как неиствовала Регина, оказавшись запертой в стенах детского дома.
… Зловредная девчонка в первый же день испортила красивые вещи, выданные им кастеляншей. Не просто испачкала, а, прокравшись в воспитательскую, схватила ножницы и изрезала в клочки красивое ситцевое платьице и комплект нижнего белья. Юлия, не выдержав, дала ей затрещину. Серьезная и вызывающая страх Анна Георгиевна отчитала обоих. И посадила Регину зашивать платье.
- Знаешь, дорогая, - поджав губы, и бросая на колени Регине изрезанное платье, - ты такие выверты будешь маме показывать, а мне здесь не надо. Я за каждую вещь сто раз должна отчитаться. И ты здесь не одна! Поэтому сейчас идешь к Нелле Игоревне и зашиваешь с ней свое платье. А потом будешь его носить. Месяц.
- Не буду! – закричала Регина, отбрасывая платье с колен.
- Будешь, - припечатала Анна Георгиевна. – И рыдать ты сейчас тоже перестанешь. Чем быстрее зашьешь и наденешь - тем быстрее освободишься. Мы сегодня с детьми, как всегда, летом, в выходные ходим купаться. Не хочешь с нами? Оставайся здесь. А мы после купания будем еще и есть мороженое.
И она, больше не произнеся ни слова, вышла из комнаты. Регина, зло вытерев кулачком слезы, поднялась с кровати.
- Ты куда? – привычно спросила Юлия.
-Я?- Регина схватила порезанное платье. – Я к этой, как ее, кастяньше! Я тоже хочу купаться и есть мороженое, Юлька! Тоже хочу! – она топнула ногой.
Юля грустно засмеялась: - Кастелянше. Регин, а кто тебе устроил проблему на пустом месте?
Девочка сникла. Юля поднялась с кровати - бледная, худая, с еще кое-где незажившими синяками, она подошла к сестре и легко ее обняла.
– Регинка, если бы не детдом, быть бы мне с Нику. Регина, с Ни-ку! – она отстранилась от сестры. – И тебе бы через пять лет подыскали мужа. Ты хочешь мужа, Регина? Или ты хочешь ездить в лагеря, как эти девчонки, мальчишки? – Юля совсем по-взрослому посмотрела на семилетнюю сестру. – Ты хочешь?
Девочка, много чего видевшая в таборе, отчаянно замахала головой. Нет, она не хотела мужа.
– Вот и я хочу, - Юля снова обняла ее. – Иди уже, зашивай платье и думай, Регинка, думай!
Регина ушла. За окном послышался нежный голосок Яны – она кого-то звала. Вот уж за кого в детдоме встали горой с первой минуты - так это за Яну… «Повезло ей, - усмехнулась горько Юля. – Она своя, русская, а мы … мы все как заразные! Цыгане одним словом…»
… Девочки прожили в детском доме неделю, когда привезли братьев. Расцарапавшие в кровь руки инспектору ПДН и обозвавшие последними словами Ларису, и получившие за это мимоходом по подзатыльнику от Галки, они буйствовали трое суток.
Их отселили в самый конец длинного коридора, в отдельную комнату за крепкими деревянными дверями – изолятор. С зарешеченными окнами, двойной дверью. Вообще, как говорили детдомовские, в эту комнату больных клали, ну и тех, у кого «кукуха ехала». Перед отправкой в психушку.
Юля по-настоящему испугалась за братьев. А вдруг действительно увезут в психушку? Уговорив Анну Георгиевну и Ларису дать ей поговорить с братьями, Юля направилась к изолятору вместе ними и дворником дядей Сережей - единственным мужчиной на этот момент. Завернув за угол, она услышала как мальчишки, обессилев от неравной борьбы с железными решетками и железной дверью, пели самую непристойную из всех таборных песен. У нее покраснело лицо. А воспитатели и даже дядя Сережа, шли спокойно, вроде как прислушиваясь к нестройным детским голосам. «Не понимают», - облегченно подумала Юлия, ибо в этот момент в песне пелось как цыган… кхм… рассказывал что делал с молодой женой в их первую ночь…
- Эй, вы там, на корабле, - зычно позвал дядя Сережа из-за закрытой двери. Голоса стихли.
– Да пошел ты! – пискнул петухом Федя и что-то бросил в дверь.
Юля не выдержала и на цыганском крикнула брату:
- На авэнте дылынэ!
Там притихли.
– Эй, женщина! – отозвался Федор. – Ты зачем сюда пришла? Все равно в табор уйдем, я сказал!
Дядя Сережа расхохотался во весь голос. – Ой, не могу! Держите меня семеро! Он сказал.
Но Анна Георгиевна сделал ему знак рукой, велев молчать.
Она подошла ближе, к самой двери, и, открыв толстую деревянную дверь, распахнула ее, оставив закрытой железную решетчатую дверь в комнату. Мальчишки забились в угол и смотрели оттуда волчатами.
- Это вы-то мужчины? - она презрительно сплюнула на чистый пол. Лариса за ее спиной тихо ахнула.
- Вот она- она показала рукой настоявшую рядом пылающую Юлю, – женщина. Да! Потому что вас, сопляков, в обиду не давала! Кормила вас и защищала. Думаете, мы здесь глупые? Думаете, ничего не знаем про вас? Заперли вас, несчастных, и на волю не пускаем. Да идите вы куда хотите! А что с сестрой вашей будет, подумали? Ее же ваши таборные умыкнут, вам, дуракам, мозги запудрив. Ну да, вы ж мужчины, судьбу женщины решаете! А мы ее не спасем. Не успеем. Потому что нас – четверо. А таборных десятки. Увезут вашу Юльку и следов не найдем. Как там его зовут, женишка ее?
- Нику, - выдохнула тихо Юля сбоку.
- Вот, Нику. Видели его? А мы видели. Когда вас забирали. Что смотрите? Максим, помнишь, как барон лез вас защищать? А почему? А потому что сестру твою на своем Нику хотел женить!
Мальчишки опустили головы. А Анна Георгиевна продолжала давить: - И где бы вы искали свою Юльку? Кто бы вас защищал? Мамаша ваша? Да как она Юлю отделала, чудо, что сестра ваша выжила! И нормальной осталась!
Она презрительно цыкнула. – В общем, не мне вас жизни учить, ромалы. Не готовы к нормальной жизни – отправим вас дальше. Но девчонок не отдадим. Решайте сами где жить будете- здесь ,с сёстрами или где-то там, одни. Как безродные – она цыкнула по-хулигански сквозь зубы.
Спустя несколько томительных минут Максим подошел к двери с той стороны, прижался головой к холодным железным прутьям и тихонько спросил: - Юля, а если мы слово дадим, что больше не будем, мы здесь все вместе будем? А то дядька Богдан сказал, что нас раскидают по разным местам, чтоб мы имени своего не вспомнили. - Он явно повторял слова взрослых …
Дядя Сережа молчал. Лариса, потрясенная, стояла сзади и не могла сказать ни слова. «Вот кто психолог, - уныло думала она.- Вот кто здесь главный. Анна Георгиевна, а не я со своим дипломом…»
Юля повернула голову к Анне Георгиевне. – Можно я зайду?
Федор тоже подошел сбоку, осторожно, крадучись. Встал так, чтоб лица видно не было. Максим, так и стоял, обняв решетку и протягивая пальцы к сестре.
Лариса, закусив губу, подумала: «Дети, какие же они еще дети, боже мой! Какие из них ромалы, они же как волчата – кто погладит, тот и друг…»
Анна Георгиевна фыркнула: - Зайти-то можно. Но дверь я за тобой закрою, дорогая. Я нашим чавалэ не верю. Сбегут и тебя не пожалеют. Их три недели ловили. А мы их выпустим, ага.
Дядя Сережа весело оскалился: - А мы сейчас, Анна Георгиевна, дверь-то подопрем по бокам, чтоб бегунки наши строго по курсу двигались.
Ларису передёрнуло. – Ну, что вы, в самом деле, Анна Георгиевна, мальчики все поняли. – Она быстро и просительно посмотрела на мальчишек. – Ведь поняли, мальчики?
Максим кивнул. Немного с задержкой. Чуть приподняв и опять опустив лицо, кивнул и Федор. Юля видела по их глазам – не поняли они ничего. По крайней мере – Федор. Тот, вкусив свободной таборной жизни, освоив первые азы карманного воришки, не собирался менять старенький домишко таборного учителя воровскому делу дяди Сашко на казенные стены…
И Юля, впервые в жизни досыта евшая и спокойно спавшая на своей чистой кровати с пахнущим стиральным порошком бельем, заимевшая в шкафу полку со своими личными вещами, получившая в пользование личную зубную щетку и зубную пасту и небольшой запас средств женской гигиены, вдруг возразила Ларисе, погасив мелькнувшее в глазах Федора торжество:
- Нет, Лариса Петровна, дядя Сережа прав. Рано еще свободу мальчикам давать.
Федор зло зыркнул на сестру и тихо прошептал: - Лубны…
Юля вспыхнула и затормозила. Глаза ее налились непрошенной слезой. Максим отскочил от прутьев, озираясь на брата.
Анна Георгиевна, рассердившись, стукнула кулаком по решетке. – Ты, засранец, еще раз услышу, что ты сестру обзываешь, сама лично, своими руками, язык с мылом вымою. Ты понял?
Окружающие с изумлением смотрели на покрасневшую, мечущую яростные взгляды, женщину. Никто не понял, кроме нее и Юлии, что сказал мальчик. Но всем достаточно оказалось ее реакции. Дядя Сережа присвистнул и оценил ситуацию. – Так, Ларисочка Петровна, Анна кхм Георгиевна, Юленька, давайте-то отложим визит на завтра. Завтра и завхоз на месте будет, и участковый как раз придет, и психиатр наш… В общем, давайте-как ключи, Анна Георгиевна. – И, не дожидаясь ее ответа, ловко выхватил ключи из ее рук и захлопнул деревянную дверь.
Юля в последний момент крикнула: - Максим, не слушай Федьку, не слушай! – и громко, навзрыд расплакалась. Анна Георгиевна развернувшись, хотела отчитать девочку и вдруг, шагнула резко к ней и прижала к себе. Так они и вышли из изолятора – дядя Сережа, Лариса и Анна Георгиевна с прижатой к мощному боку худенькой цыганской девочкой. Девочкой, которая возмутила ее покой.
От автора. История основана на реальных событиях.