День восьмой
Снова сумрачная, душная кухня, непереносимый запах гари и сидят за столом двое друзей. Время обеденное, солнце в зените, но, несмотря на пекло и сизую дымку близких лесных пожаров, на улице вовсю идет работа. Стучат, варят, прилаживают, подставляют лестницы к столбам, оживленно переговариваются и хвастают приобретениями. Паства Бориса вешает громкоговорители.
- Сегодня он скажет главное!
- Кто сказал?
- Мессия и сказал!
С противоположной стороны улицы выкрик:
- Не скажет главное, а сделает главный подарок!
- Сделает,… какая разница? Сначала скажет, потом сделает! Интересно только, что на этот раз? – никто не знает и даже не догадывается.
Друзья, после бессонной ночи, только проснувшиеся и помятые, - переглянулись. Марк всплеснул руками:
- Только я надумал отключить вещание!
Эдуард отхлебывает кофе и вытирает потный лоб:
- СМИ в помощь, таким как Борис, но он работает на опережение…. Громкоговорители тоже в помощь. И для Борисов, и для Гитлеров..
Марк трепещет от бешенства:
- Что же делать? Так он всему миру промоет мозги,… может, попробуем помешать ему?
- Как?
- Поговорим по-мужски…
- Ха! – Эдуард дует на чашку. - Как ты себе это представляешь? Разве он послушает?
- На этот счет у меня есть аргумент… - Марк встает и идет в спальню. Возвращается держа в толстых пальцах ампулу. – Это К.. препарат подавляющий волю. Человек ходит, говорит, и на вид не меняется, но ходит он только туда, куда его пошлют, а говорит то, что ему велят говорить. Военная разработка,… а у меня образец…
Эдуард смотрит с сомнением:
- Помнится мне, Хворостинский пытался отравить Бориса, и что из этого вышло? Этот гад читает мысли, и мертв теперь как раз Андрей…
Марк потрясает ампулой:
- Хворостинский пытался отравить его с помощью сваренного своими руками кофе, и с близкого расстояния! Мы же, будем внезапны, выскочим, вколем, и вуаля! Борис наш! Продиктуем расколдовать людей, запрем его в подвале каком, или в тюрьму, - пожизненно…
Эдуард недоверчиво качает головой:
- Он же исцелил и обогатил весь мир! Главы государств, даже и враждующих, и просто, граждане объединились, в почитании его! Это нас могут посадить пожизненно. А если на него препарат не подействует? Тогда что?
Марк решительно и со звоном ставит ампулу на стол:
-Так, не так, а попробовать можно, и даже нужно! К тому же, есть ли у нас выбор? На вновь запущенную частицу нужно время, а у нас его нет,… да и получится ли то, что мы задумали? Один Бог знает…
Собеседник его вздыхает:
- Правду говорит твоя мать, - упрямец, и в кого ты такой?
- В нее!
С улицы восторженные женские визги:
- На площади будет выступать? И-и-и! Наконец можно будет посмотреть на него вживую!
- Он такой красавчик!
Решительно Марк устремляется в прихожую:
- На площади еще лучше, можно затеряться в толпе! Да и пешком недалеко… - Эдуард за ним, но Марк тормозит друга, – Ты не пойдешь, я все сделаю сам, ты присмотри лучше за матерью. К тому же риск, мало ли? Кто-то должен остаться…
Эдуард смотрит пристально и вдумчиво, затем поднимает подслеповатые глаза к потолку:
- Ты прав, как всегда! Ведь в отличии от управления вертолетом, я совсем не умею делать уколы,… да и зрение упало теперь.. Но я буду молиться! Хотя я и молиться не умею, но буду стараться!
Марк уже переступает порог:
- Следи за матерью, не дай ей наделать глупостей!
Эдуард вытягивается в струну, прикладывает к виску узкую ладонь:
- Есть, командир!
***********
Площадь переполнена людьми, - прекрасными, легкими и улыбающимися блаженно в предвкушении. По пылающей мостовой катят новейшие иномарки тех, кто выбрал золото. Из них, ступают в дымку костров лесных пожаров изящные ножки в модных туфельках, за ножками платья от кутюр, а дальше лебединые шейки увешанные драгоценностями. С водительских сидений, уже правообладатели этих ножек и шеек, - толстые, худые, крючковатые, но одинаково потные мужчины, а то и потные дамы, но в основном молодежь, коей по причине наличия молодости, красоты и здоровья - априори, приглянулось именно богатство.
Ажиотаж на площади. В ожидании горят глаза, ведутся споры и дебаты по поводу очередного подарка, и накал такой, что даже и раскаленный обездвиженный воздух, в сравнении – прохлада.
- Может, мы сможем дышать под водой?
- Фу, как мелко! Борис на ерунду распыляться не станет!
- А может нам будет подвластен космос? Весь космос, вся вселенная…
- Да! Интересно! Но и это не то, о чем я мечтаю! Я мечтаю уметь летать,… как птица, парить над землей!
- Загнул, ты дядя! – жарок спор, но в нем спокойствие, благодушие и уверенность, - что бы Борис, не преподнес, - все во благо.
- А может он исполнит желание каждого? Кого в космос, кого парить…
- Может…
Ждут. Багряное солнце стремится к закату, духота и дым забивают гортани и рты, но люди не чувствуют неудобств, не чувствуют зноя, текущего по спине пота и горящих щек. Люди ждут.
Наконец, ропот в толпе, - «Идет!», кто-то тянет руки, кто-то падает ниц, - «Мессия!» Волной из человеческих тел выбрасывает Бориса на черную с золотом, и похожую на гроб трибуну. Плавно и величественно он проходит к микрофону.
Марк напрягается, незаметно набирает в шприц.
Борис поправляет монашеский хитон, откидывает капюшон, и торжественно оглядывает толпу. Тут уже аплодисменты, свист, и «Аллилуйя!» Царственный взмах рукой, и публика смолкает.
- Возрадуйтесь! Благая весть! – эти слова уже набили оскомину у Марка, но, все же, он весь обращен в слух.
Нежным, полным великодушия взором, Борис призывает к вниманию собравшихся.
- Но сначала, хочу задать вопрос. «Предыдущим» сказано, - «возлюби ближнего как себя» - следуете ли вы этой заповеди? – нерешительный вздох в толпе. – Следуете, знаю, и не думайте, что стану упрекать! Обнимитесь же, покажите свое отношение к соседу, пусть и незнакомцу!
Поначалу робко, нерешительно, протягивают люди руки друг другу, жмут, затем, видя удовлетворение в лице Бориса, тянут за эти руки, раскрывают объятья и хлопают по спинам. Марку неловко, он попадает в чьи-то цепкие тиски, делает вид, что ему мало одного, и от человека к человеку подбирается к трибуне.
- Хватит! – лицо Бориса растягивается в милостивой улыбке, а черные глаза - неприкрытые молнии нетерпения, – предыдущий «лжемессия», сказал, - «возлюби ближнего» и я с ним согласен. Но лишь отчасти.. Каждого ли ближнего вы обязаны любить? И того бомжа, и того наркомана, или нерадивую мать, равнодушием убивающую свое дитя? И это даже не преступники, нет против них закона… Их любить?- Нет! А кого тогда?
Борис помолчал, пробежался по лицам кипящим взглядом:
- Интерпретируем ближнего в близкого!.. Близкого вы должны любить, и любите, мать, жену, сына или дочь,… бабушку,… тех, кто любит вас! Близкий, - значит родной и лучший,… кому нужен тот бомж? – по толпе одобрительный гул, но люди не понимают, к чему он клонит, и ждут подарка. Борис это знает, и потому:
- Забудьте слово «ближний», помните, - близкий! А теперь основное. Все ли ваши близкие живы? Есть здесь те, кто похоронил любимых, и оплакивает их, по сей день? Поднимите руки, если таковые имеются!
Лес рук. Тайга рук. Джунгли рук.
Марк чувствует, как у него холодеет спина от предчувствия, и за этим лесом продвигается еще ближе к цели.
Борис смотрит с жалостью на толпу, сверкают его очи слезами:
- Соболезную… - затем плачущие очи наполняются радостью, – Благая весть! Я воскрешу мертвых! Верну матери почившее чадо, а чаду почившую мать! Верну вдове мужа! Верну вам ваших братьев, сестер и друзей! Невредимыми! Такими, какими вы запомнили их, еще при жизни! Помолимся, да будет так…
Люди плачут, трясутся губы и руки, склоняются юные и не очень головы в молитве. Не склоняется Марк, он упрямо смотря под ноги пробирается вперед, как и привык поступать по жизни. Запинается, поднимает голову и вздрагивает. Борис, темный, упругий и опасный смотрит в глаза с усмешкой.
- Поднимись ко мне, сын мой… - шепчут его губы, и Марк повинуется, неуклюже забирается наверх и встает, держа в кармане заготовленный шприц. «Так даже лучше!» - со скоростью света в голове мысль.
Борис обращается к собравшимся:
- Знакомьтесь, это мой создатель! Почти отец! – оглядывает Марка, – Хм, и он не принял ни одного из моих даров… - посмотрел в глаза, – Глупец, чего же ты хочешь? Так, так, славы? Да, ты хотел славы когда создавал меня, когда наплевал на доводы своего друга-декана… Но не теперь. Деньги также не нужны тебе, ты не способен управляться с ними, и даже не догадываешься, какая сумма скопилась на твоем счету, пока по рассеянности ты жил на пенсию матери. И молодость тебе ни к чему, ведь ты и в молодости был никчемен,… а возвращать к жизни мертвых, кажется тебе святотатством. Так чего же ты желаешь?
Марк резко достает из кармана шприц, заносит, но рука вдруг немеет, и звоном прорезая тишину, шприц падает на трибуну.
- Так ты пришел остановить меня, такое у тебя желание? И не побоялся даже моих способностей? Что ж, стоит отдать должное твоей храбрости,… а будешь ли ты столь же храбр, сделать эту инъекцию не мне, а себе?
Марк уже сам не свой. Нагибается, поднимает с пола шприц, вонзает иглу в свое бедро и жмет на поршень. Волной охватывает равнодушие, слабость и безволие, он словно заперт в клетке тела, закрыт и замурован и едва различимые шорохи толпы, будто за стеной, и глаза людей, - размытыми очертаниями. А среди них, такие же, как и он, не поверившие ни одному слову Нового Мессии, не взявшие даров, глядят со страхом и грустью на действо Бориса, и так же холодеют их спины в предчувствии, несмотря на жару, и так же воскрешение мертвых считают они святотатством.
Марк порывается уйти, но Борис останавливает:
- Побудь, посмотришь, сейчас начнется самое интересное! – обращается к толпе, – Я верну вам ваших покойных близких, даю слово! Но теперь, и я хочу от вас подарка,… да, каюсь, я тоже люблю подарки… Жертвы! Я хочу жертвы,… и раз уж вы решили что ближний и близкий понятия несовместимые, раз уж вы сделали выбор в пользу близкого,… вы должны принести в жертву ближнего! Проще говоря, умертви ближнего и твой близкий, жив он или мертв, будет с тобой навеки!
Молчание в толпе, только воробьи, купающиеся в пыли, сладострастно чирикают, - им плевать на пылающих от сложности выбора людей.
Борис молчит, дает переварить предложение, но потом, фраза, меняющая привычное на корню, и сразу ясно, что загипнотизированных нет в толпе, люди в уме, и осознают вполне происходящее:
- Особо сомневающимся, скажу, - тот, кто принесет жертву, получит все! Молодость, здоровье, золото и воскресших близких! Тот же, кто не принесет, лишится моих даров безвозвратно! Напомню, грехи прощены! Выбор за вами! Шесть часов!
Безмолвие. Прерывает его женский вопль:
- Этот бомж мой! У меня сын разбился, пятнадцать лет было мальчику!
Пистолетный выстрел, словно дан старт, словно щелкнула карабином цепь, сдерживающая до этого людей. Рычание, хрипы, месиво из рук, ног и голов, брызги крови в разные стороны. Осатанели люди, да и терять им, видимо, больше нечего, перекроены души, проданы и преподнесены неизвестному Борису на блюдечке, а теперь он с дьявольской усмешкой, с циничным возбуждением наблюдает свысока, как рвет человечество на части друг друга.
- Ну как тебе? – обращается он к Марку, - Зачем воевать, изобретать новейшее оружие массового поражения, если их можно купить? Просто дать им то, о чем они мечтают, а потом пригрозить отобрать,… плюс эффект толпы,… стадное чувство то бишь… Ладно, на сегодня хватит лирики, иди! Не бойся, они не тронут тебя, пока действует твой препарат, ведь под его действием ты беззащитен, а мне до слез обычно жаль беззащитных… - шмыгнул нарочито сочувственно, и уже спускающемуся с трибуны Марку, – Загляни пожалуй к Белле, передай ей от меня привет, да и мужу ее, ведь он воскрес!…
************
Послушно и механично как робот, Марк шагает в сторону центра, ради встречи с Беллой. Оцепенение что накрыло его от препарата, с каждым шагом спадает, и ярче солнце, темнее тени, и видит он в парящих лужах крови трупы, видит истерзанных детей и женщин, тех, кто обычно слабее, над ними роятся мухи, но вот, рука мертвого младенца дрогнула, разогнала рой, и слышен плач. Младенец оживает, значит, за него кто-то принес жертву. Жертва за жертву, кровь за кровь, по кругу, и нет в этой схватке победителей.
Марку страшно, и горько, и гадливо, да и препарат дает о себе знать ломотой в теле и головокружением, а еще отвратительно осознавать, что он виноват, в том, что люди сейчас убивают ближних за близких. Повсюду ор, визжание, стуки, шлепки, и борьба не на жизнь, а в самом центре – Марк – как обещал Борис, его не видят, будто нет его.
- Надо поспешить… - бормочет он, – Как бы Белла не сотворила такого! Но, она же не дура? Дура! После смерти Андрея она помешалась! – и шаг прибавляется, и это уже не шаг, а бег… - Надо поспешить!
Скажи Марку, что он пешком дойдет через весь город к дому Хворостинских еще неделю назад, он бы не поверил, всегда рассеянный, теряющийся в трех соснах, из всех передряг он выбирался только по наитию, вот и сейчас по наитию идет и вспоминает дорогу по мелочам из закромов рассудка.
Вот и стоянка, вот и огороженный двор, элитный подъезд, а там, под козырьком, - тело. Покореженное, переломанное тело в черном одеянии, с черной повязкой на разбитой вдребезги голове. Белла! Она мертва. Марк поднимает голову и видит распахнутое настежь окно ее спальни на седьмом этаже, и все становится понятно. Сбросилась.
Минуя лифт, и перепрыгивая через две ступени, Марк взлетает наверх. Дверь в квартиру приоткрыта, и оттуда пение мужского тенора, и бренчание посудой. Страх парализует, но надо войти, а потому, осторожно, чтобы не шуметь и сжав в пятерню свой крест, Марк крадется по прихожей.
Навстречу, неся на подносе дымящиеся чашки и напевая, ранее почивший, Андрей Хворостинский. Он бледен как полотно, зрачки, обычно цвета шоколада – выцветшие, почти белые и пахнет от него жареной плотью. Разглядел Марка в полумраке прихожей, отпрянул, звеня чашками:
- Фуф, ты чего пугаешь, дружище?
Марк и сам напуган до огненных мух, но вида не подает, проходит в гостиную, стараясь не подходить к ожившему мертвецу слишком близко. Андрей за ним, ставит поднос на круглый столик:
- Кофе?
- Нет, спасибо…
Хворостинский садится в кресло и вытягивает ноги:
- Дружище, ты не знаешь где моя жена? – в осанке достоинство присущее только ему, аккуратно подстриженная бородка и прилизанные волосы. – Вот, сварганил кофе, а ее нет и нет…
От ужаса, у Марка шевелятся волосы, но как можно спокойней он отвечает:
- Может, в магазин пошла? Подожди…
Андрей с сожалением смотрит на чашки белесыми глазами.
- Жаль кофе остынет,… может, угостишься все-таки?
- Нет! – Марк почти кричит, и краем глаза видит под подносом край тетрадного листа. – Воды. Принеси воды…
Андрей встает, потягивается:
- Что-то я совсем занемел, не чувствую конечностей… - плетется на кухню, звякает бокалами, Марк в это время выдергивает из-под подноса листок и прячет в карман.
- Пойду я, дружище! Пора! – и опрометью выскакивает на лестницу.
- А вода? – Хворостинский удивленно смотрит вслед ему и вяло лопочет, – В магазин ушла? Что ж, подожду… - и уходит вглубь сумрачной квартиры, неся за собой запах горелого мяса и оглядывая обстановку белыми зрачками.
На лестнице, между вторым и третьим этажами, Марк останавливается, дышит судорожно, дрожащей рукой разворачивает листок. Почерк четкий, но видно, что все что написано, писалось второпях, не в своем уме, и лишь для мужа.
«Дорогой Андрей! Спасибо! Пять лет счастья бок о бок! Ты дал мне все, о чем я мечтала, и был нужен мне, я взамен давала тебе свою заботу, и была нужна тебе,… сейчас же я бесполезна и не нужна никому, а это очень важно, быть необходимым. И тебе было важно! А я,… прости.. прости, что позволила одурманить себя, прости, что страсть победила привязанность, прости, что предала! Прости, что стала причиной. Ты открыл мне глаза своим поступком, своей жертвой, ты боролся за мою душу, а свою не уберег – самоубийцы не попадают в рай,… я знаю…
Так вот, теперь моя очередь… я пожертвовала собой, ради шанса тебе вымолить прощение у Бога и искупиться. Не подведи, молись, прощай…
P.S. – А помнишь день когда все только началось? Старая дача и наши чаянья, - вот оно! Свершение! Как бы я хотела вернуть тот день, и никогда не показывать вам результата. Вернуться в тот день, в то место, удержать вас, и удержаться самой! Поздно. Прощай.
Марк крутит листок в руках, не зная что с ним делать, затем решается, мчится на седьмой этаж и приоткрыв щель в двери забрасывает его внутрь, затем с силой выжимает кнопку звонка, и так же быстро мчится обратно.
Зной, духота и распластанное тело под козырьком. Закат, алый и тревожный от равномерного гула роящихся мух, будто колышется над землей. Теперь на другой конец город – домой!
Боязно, мерзко, и отвратительно путешествие. Можно было бы воспользоваться автомобилем, коих по дороге оставлено немало или поймать попутку, но в автомобилях повсеместно трупы, да и не сидел Марк, ни разу в жизни за рулем, а попутки, пролетают мимо на всех парах, ожесточенно сигналя и вихляя на поворотах. Рейсовый автобус также проезжает мимо и видны в нем борющиеся люди, слышны крики и поблескивает кровь на стеклах.
Вакханалия. Полный хаос. Люди уже не люди, а хищники на охоте. Светофоры не работают, все как чумные бегут в разные стороны, кто-то нападает, кто-то отбивается, и повсюду, повсюду из громкоговорителей плавный и въедливый голос Бориса призывающий принести ему жертву.
Марк останавливается на перекрестке, с ужасом отмечает висящую на столбе женщину и подростка воткнутого в ограждение.
- Сошли с ума! Что же вы делаете?
Как в ответ на его вопрос, из-под развороченного бордюра тротуара, шиканье, блестящие глаза смотрят из темноты и старческий голос:
- Спрячьтесь, товарищ, здесь есть еще место, надо переждать! Всего шесть часов дано, осталось два! Надо молиться, помолимся вместе!
Марка словно током ударило. Эдуард в опасности! Он в доме, молится, а ведь там мать, мечтающая вернуть усопшего мужа. Спешить! Надо спешить! Не отреагировав на предложение из-под бордюра, Марк бежит наперерез автомобилям, натыкается с размаху на один из них, и кубарем, неловко выгибаясь грузным телом, катится по дороге, ударяется головой о тот же бордюр и темнота. Ползет сознание дымкой лесных пожаров, плывет огненным закатом и отключается черной бездной.
************
Шепот, шорохи и бормотание, пахнет ладаном и церковными свечами. Марк разлепляет веки и озирается. Церковь. С дюжину людей, стоят на коленях и молятся, в коляске у алтаря кряхтит младенец, а подле него, связанная женщина в съехавшем набок платке и с кляпом во рту.
- Где я? – мямлит Марк, и голос кажется далеким и гулким как эхо.
Тут же встают, подходят к изголовью и всматриваются в лицо, затем вздыхают облегченно:
- Фу, этот нормальный…
- А что я тебе говорил? Не может мужик с такой рожей быть отрекшимся, да и крест у него на шее!
Марку помогают подняться, он смотрит волком и стремится к выходу.
- Эй, стой, закрыто, хода нет! Там за дверью, эти,… новообращенные, быстро с тобой разберутся!
- Мать,… друг,… я должен попасть домой! – слабо скулит Марк.
Мужик, лет сорока, с развитой мускулатурой и топорным лицом, разворачивает его за плечи:
- Ты не пройдешь и ста метров, подожди, пока все уляжется…
- Сколько прошло времени?
- Семь часов, но народ не расходится, теперь там настоящая охота. Это тебе повезло, что ты попал именно под мою машину, не то был бы давно мертв…
- Напрасная охота, ведь время истекло… - добавляет полный, гладколицый поп. – Вот и попадья моя никак не угомонится! – кивает на связанную женщину, – Горит желанием вернуть старшенькую. Померла она у нас в четыре годика,… рак,… быстро сгорела. Теперь вот и попадья сгореть желает, - в аду! Бог дал сыночка, - покачал коляску – тоже рак, так она его водой Бориса опоила,… здоров вроде, да ненадолго! – Поп качает легонько коляску, вздыхает, и замолкает.
Женщина в голубой панаме, стоявшая на коленях недалеко от семьи поднимает глаза и обращается к Марку строгим тоном педагога:
- Ждите и молитесь, Бог даст, не убьет ваш друг, вашу маму!
Марк садится, на скамью у стены, сжимает разбитый череп руками:
- Наоборот! Как бы не наоборот…
Лики святых с икон в позолоченных рамах смотрят отчужденно и с укором, курящая ладанка покачивается подвешенная за крюк, и пламя свечей нежно подрагивает при каждом движении, и тяжело осознавать, что ты и есть причина происходящего. И только здесь в храме, можно осознать допущение ошибки и тяжкие последствия ее, только в присутствии верующих можно сокрушаться о безвозвратно ушедшем времени, что можно было потратить на предупреждение такого исхода.
- Отец усыпил, а я нет! Я поддался соблазну прославиться…
- Что вы сказали? – переспрашивает священник.
- Исповедь! Мне нужна исповедь!
- Конечно! – поп засуетился, отыскал Библию, покров, и Марк горя желанием высказать, выплеснуть наболевшее, смиренно подступает.
Говорит об отце, об эксперименте, о друзьях коих он собрал в помощники, и коих половины уже нет в живых, а оставшийся с матерью Эдуард под вопросом. Говорит о Борисе, об отрицательной частице и о помещенной в сферу положительной. И чем больше он рассказывает, тем больше вытягивается круглое лицо исповедника и присутствующих, слышавших все до последнего слова.
- Каешься? - Едва слышно спрашивает исповедник.
- Каюсь! – отвечает Марк.
- Бог прощает, но по вере, веришь ли ты?
Марк заминается, но лишь для того, чтобы его прервали.
- Пусть уходит! – говорит женщина в панаме – За грех его должна быть расплата!
- Так это он его создал? – мужик с топорным лицом поднимается и идет на Марка.
Священник встает между ними, сверкает глазами:
- Подождите! Он же сказал, новый эксперимент, положительный заряд, давайте лучше помолимся, за благополучный исход!
Мужик останавливается и дышит гневно:
- Новый эксперимент? Где гарантия, что он не породит второго Бориса?
Священник собирает ладони в мольбе:
- Но он же покаялся!
Женщина в панаме неумолима:
- Кто за то, чтобы выгнать его? Пусть помучается, как мучаются невинные!… Кто за, поднимите руки!
Все руки, кроме сложенных в мольбе священника и связанных за спиной его жены - вверх.
- Почти единогласно! Выпускаем!
************
Ночь, багряной луной освещает вымерший от живых людей город. Воздух тягуч и солон от испаряющейся с земли крови. А в темных кустах и скверах мигают огоньки светлячков, но испуганной душе, кажутся они глазами страшных демонов, дороги и мостовые под молочной пеленой тумана, - таят в себе бездонные пропасти и обрывы, а за каждым углом мерещатся мертвецы с белыми глазами или желающие вернуть таковых.
Марк бежит трусцой к дому, что по всем признакам оказался ближе, чем он представлял. По видимому, сами того не зная, люди из церкви подвезли его. Вот супермаркет, горит огнем вывески, как ни в чем ни бывало, если не считать сгруженных трупов под окнами, вот и детская площадка через дорогу, на качели тоже вроде кто-то висит, а там, за гаражами, - мусорный контейнер, наверняка и в нем есть мертвые.
Марк бежит, хоть и не бегал столько никогда, бежит, хоть и бежать уже не может. Дико болит голова, полное тело колышется от напряжения и слабости, и смертельно он устал.
Из-за гаражей тень, - старуха, слепо тычась в темноте, пытается схватить его за рубашку.
- Наконец-то попался! - это одна из бывших преображенных, судя по летнему мини-платью, и туфлях на шпильке.
Силы не равны. Марк бесцеремонно отпихивает ее от себя, старуха отлетает, ударяется спиной о железную дверь гаража и падает вырыгивая проклятья. До самого дома, больше никого, зря переживали люди из церкви. Сильные, убили уже слабых, и больше убивать некого, да и некому.
Вот и подъезд, этаж всего второй, но темно и пахнет мертвечиной. Марк сжимает крест, опускает голову, и напролом, зажмурившись, скачет вверх по лестнице. Перед дверью остановка, одышка, и ухо к замочной скважине. Прислушивается. Тихо. Спят, не спят? Пронесло? И вдруг, едва различимый плач младенца, убаюкивающий голос матери, ей вторят, и Марк холодеет. Худшие опасения подтвердились. Вторит матери грудной бас его отца.
Голову ведет в сторону от боли, перед глазами рябь и снова потеря сознания, на этот раз до утра.
Продолжение следует.