– Николай Максимович, после школы, из рук Петра Антоновича Пестова вы попали, можно сказать, в руки Юрия Николаевича Григоровича.
– Знаете, есть такая книга Новерра. Называется «Письма о танце». Там он очень подробно объясняет, что такое идеальный балет. Есть балетмейстер, художник, декоратор, композитор – если они будут работать в тандеме, не из подбора будет все – это будет большое искусство. Вот это было при Григоровиче. Вот этот театр-машина работала.
К сожалению, я пришел уже в момент – 92-й год – вот только рухнул Советский Союз, когда театр «убили». Его убили, но он еще, знаете, по инерции он работал. Я, получается, при Григоровиче работал два с половиной сезона. Ну а потом началось. Помните вот эту фразу, что «не приведи вам… жить в эпоху перемен». Моя жизнь вся в эпоху перемен.
– Правильно ли я понимаю, что в тот момент, когда Большой театр убрал Григоровича, все его несчастья в этот период и начались?
– Я думаю, что они начались немножко заранее, потому что «убирание» не было однодневным, оно было достаточно долгим. Сначала было, наверное, лет пять – это была месть той команды, которая убирала и долго.
Поймите, это был стык времен. Страна рухнула, как и коммунистическая партия, исчез надзор. А Большой театр был главной визитной карточкой в мире Советского Союза. Это были очень богатые люди, которые выезжали, зарабатывали за границей, привозили... фарцевал весь театр без остановки, и те, кто допускался к выезду – там была большая когорта этих людей, которых я, ну как сказать, я их застал как артистов, либо на каких-то должностях, но я вот этот момент собраний, выпуска за границу не застал, потому что я пришел вот как раз когда все рухнуло.
Вот эта месть тех, кого когда-то кто-то не выпускал, либо тех, когда кого-то выгнали – она была жесточайшей. Она по сей день продолжается.
В Большом театре все было: это бывшая жена, это племянник, это муж дочери двоюродной сестры... И когда поработав два года, ты потихонечку опускаешься в эти хитросплетения и понимаешь, почему, допустим, в этот состав попасть невозможно, потому что эти два человека просто никогда не встанут рядом друг с другом, было очень сложно.
И моя такая стремительная карьера и стремительный взлет, он произошел только по одной простой причине – старая система рухнула, а новая еще не захватила места. А тут вошел я.
– Вас терзали? Потому что насколько я знаю, в тот период в Большом театре были кланы. Был клан Васильева, был как бы клан Григоровича.
– Ну меня терзали очень сильно. Получилось, что я первые такие серьезные роли за границей и в Москве станцевал при власти Юрия Николаевича. Но когда уже стала власть Владимира Викторовича Васильева, мне давали награду. Мне должны были ее дать в «Бенуа де ла Данс» в Париже, и меня туда не пустили. И мне заведующий труппой сказал: «Ты – артист Васильева. Тебя создал Васильев». Я говорю: «Как? Я при Юрии Николаевиче станцевал вот это, вот это». «Нет! Этого не было!».
Это вот то же, что я часто рассказываю про себя сегодня, что со мной сейчас происходит. Цискаридзе в Большом театре «не было». Когда моему ученику один из педагогов недавно сказал: «Цискаридзе никогда не танцевал в Большом театре». Это их установка такая. И тогда было точно так же – Григоровича не было здесь. Как?! Мы танцуем балет Григоровича. Нет! Это все произносилось.
– А то, что до сих пор – балеты Григоровича – самые кассовые спектакли в театре?
– Все равно «мы» будем рассказывать, что гений другой.