Вот и уехали.
Мать встала в своей излюбленной позе: лицом к окну, локти — в подоконник, колено — на табуретку. Привычная картина из окна третьего этажа: как в ущелье — дорога между шестнадцатиэтажками, на дороге редкие прохожие и еще более редкие машины. На перекрестке контейнер для мусора. Все видно сверху.
Что это там выбросили, интересно? Ящик какой-то… Может, сходить? Посмотреть. Взять — пригодится?
Недавно она вот также заметила выброшенный матрас. Принесла, отмыла и — отличный матрасик, еще не один год послужит. Правда, от Маринки попало. Зачем, говорит, всякую рухлядь подбираешь? Как это ты, такая чистюля, не брезгуешь?
Аж обидно было, когда дочь так отчитала. Матрас-то чистый стал. Люди богато жить хотят, им старье ни к чему. А напрасно! Мать будто продолжала спор. Подумали бы, с чего шикуют? С чего добрые вещи бросают? Непонятно. Хотя, как непонятно. Ясно, как божий день: им все новое подавай, чтоб муха не сидела: мебель, одежду, зрелища, друзей, место жительства…
Не привыкнуть к таким обычаям. Слишком сложно, слишком трудно добывалось в жизни благополучие.
Мать усмехнулась сама над собой: ну, раскудахталась, разворчалась, старая перечница. Все не так, все не ладно. Охо-хо-хо! других-то занятий нет, только поворчать, посетовать на нынешних людей. И никто теперь не услышит, не попрекнет за воркотню. Уехали молодые…
Антоша уже давненько в Питере слесарничает, будто у нас слесарей пруд пруди. Сынок мой, малыш глупый, и здесь хороших слесарей поискать, зато по квартирам мыкаться не надо. Разве втолкуешь?
А теперь и Марина с мужем уехали, нагостились. Хлопотать не надо, стряпать, стирать, ворочать домашние дела. Ничего не надо. Хоть весь день стой у окна да смотри, что выбрасывают к контейнеру. А забирать, пусть и добрые вещи, тоже не надо. Кому они пригодятся! Ей уж ни к чему, а молодым и подавно не нужны.
Мать сидит, задумавшись, и в сетке морщин прячутся слезинки. Такой явью бывают воспоминания, яркие, звуковые, ощутимые и — возвращение к настоящему оглушает ее тишиной.
-Схожу за молоком, — решает она. Еще ранний день, и на лестничной площадке тихо. Мать медленно идет по лестнице. Лифт она не признает, немножко опасаясь его. У входа в дом, на скамеечке сидят старухи. Мать их по лицам знает, но сама не сидит обычно, нет привычки к праздному сидению.
Мать здоровается с ними и вдруг осознает, что эти старые женщины, как и она, одни в своих пустых квартирах, что они сбежали от тишины к общему разговору, к живому дыханию.
«Вот и я одна, — думает мать. — Уехали молодые. Такая уж доля. Так матерям написано на роду: провожать детей и ждать весточки от них… Что же себе придумать? Какую новую жизнь?»
Она медленно идет по улице, и сверху из окон шестнадцатиэтажки видна дорога, словно ущелье, и маленькая одинокая фигура.
