«Уже ничего не поправить, ничего!», – Оля плакала горько и отчаянно, а Марина подавала дочке воду и зелёные таблетки с мятой и мелиссой.
Утешать дочку даже не пыталась. Как и до того, несколько месяцев назад, – оспаривать Ольгин гнев и обвинения в сторону лучшей подруги. Дочь категорично заявляла, что дружбе теперь конец, и её жизни – тоже, потому что Настя её предала!
Марина убирала нетронутый дочкой ужин в контейнер, прибирала на кухне. Слушала, как Оля всхлипывает и бормочет, ходит по комнате и затихает.
«Продолжает спорить», – думала Марина.
С лучшей подругой у дочери ссора случилась ещё летом. Больше месяца Марина потихоньку уговаривала дочь не горячиться и постараться понять Настю. Что из материнских мудрых советов дочь слышала, что принимала, а что отрицала? Но к концу сентября стала списываться и созваниваться с Настей, а вчера, наконец, договорились встретиться.
В институте у Ольги как-то не заладилось. И дружбы ни с кем не сложилось. Расстроенная Настиным «предательством» Ольга к новому коллективу и совсем не школьному ритму адаптировалась тяжело. Что поделаешь, характер. «Дикая смесь», – шутили когда-то с мужем. Упрямая, непокорная, с собственным мнением обо всём. И так с самого детства. Верховодить в садике, в школе, тяжело переживать неудачи, не уступать даже там, где категоричность стоила оценок и золотой медали. Преданная, верно. Но требующая безусловной преданности и от других.
Марина рассматривала себя в запотевшем зеркале ванной комнаты и с грустной усмешкой думала: «А вот так даже ещё ничего», – сквозь туман морщины и усталость, залёгшая вечными тенями вокруг глаз, казались размытыми.
Постояла, прислушиваясь, у двери в дочкину комнату, повздыхала бесшумно. Не спит Оля: то ходит по комнате, то слышно, как быстро строчит что-то в телефоне.
Дружба у Ольги с Настей началась в десятом классе, когда из трёх классов собрали один. Всю первую четверть класс бурлил, распочковывался на группы и группировки, собирался в нестойкие коллективчики, которые решали, против кого дружить и кого принимать. Девочки благоразумно решили ни к кому не прибиваться, сплотились в собственную маленькую ячейку и благополучно закончили школу. И Марину, и Настиных родителей эта дружба совершенно устраивала: отличницы, умницы, не шляются, а готовятся к поступлению. Поступать девочки решили непременно в один ВУЗ, что бы не случилось. Подавали документы сразу в три. В два прошли обе, а в третий Оле не хватило баллов, аукнулась непримиримость. Вывертов Ольгиных химичка так и не простила.
Девочки, которые до этого момента даже не спорили никогда, крепко поссорились. Оля со всей горячностью обвинила Настю в предательстве дружбы, наговорила кучу слов внезапно упёршейся подруге. Та, в свою очередь, обвиняла Ольгу в непонимании.
Марина понимала обеих. И Настю, и её родителей, выбирающих, разумеется, более престижный и перспективный вуз, и Олю, которая разочарована скорее собой, чем подругой.
С начала учебного года Оля с трудом привыкала не только к новым правилам, но и к отсутствию в своей жизни Насти. Сегодняшний день, от которого Ольга ждала примирения, обернулся ещё худшей ссорой. В школе в их дуэте верховодила Оля, всегда оставляя Настю чуть в тени своей яркой натуры. В новом коллективе Настя расправила крылья. Новые знакомства, интерес парней, да и с преподавателями действительно повезло.
Пока Настя с горящими глазами делилась со школьной подругой впечатлениями, Оля мрачнела. Разговор разладился. А когда Оля спросила: как же их планы через год начать взрослую жизнь, отделившись от родителей, Настя, не замечая настроения подруги, уверенно рассуждала о том, что на втором курсе института думать о подработке рановато, родители, мол, поддерживают, и лучше пока думать об учёбе.
«Девочка моя, девочка», – жалость к дочке застывала комком в горле. Оля уснула беспокойным сном, не раздеваясь, по-детски скомкав под щёку одеяло. Марина укутала дочку пледом, гладила по волосам, но горестная складка на лбу Оли так и осталась, а дыхание было неровным и всхлипывающим.
«Характер, ох, и характер. Непримиримый. Непокорный. Как ты жить будешь с таким характером? Сама отвергла хрупкий мир, предложенный Настей. Может, и правильно. Трудно дружить только по праздникам».
Спать не хотелось, а маяться бессонно в кровати было совсем тошно.
От света маленькой лампы в кухне метнулись тревожные тени. Марина двигалась медленно, как будто пытаясь медлительностью своей занять это ночное время. Оттянуть момент, когда одиночество навалится всей тяжестью, и никуда тогда от этой тоски уже не деться. И если сейчас глянуть на себя в зеркало в ванной, то будет видно, как возраст и всё, что было в жизни, захватили лицо и шею. И не спасают ни сыворотки, ни волшебные патчи. Глаза выдают.
Тени в кухне уютно улеглись, от чашки с травами шёл утешительный дух, а Марина стояла, прижавшись лбом к оконному стеклу, и смотрела на непогоду, как будто находя странное и болезненное успокоение в ноябрьской стылости и неуютности. Ветер терзал ветви деревьев, внезапно ударял в стекло, шипел и завывал утробно в вытяжке. Свет в окнах дома напротив ещё почти везде горел. Марина переводила взгляд от окна к окну и привычно представляла себе – что там за люди? Что сейчас делают? Пьют чай и планируют завтрашний день? Укладывают детей и читают им сказки?
А в этой квартире танцуют, что ли?! Казалось, за стеклом много людей, и они двигаются в каком-то причудливом танце. Чёрные узкие тени.
Марина поморгала, прогоняя иллюзию. Это дерево. Дерево мечется и уклоняется от ветра, рисуя чёрные узкие фигуры на ярко освещённом окне.
Летом Настя, ещё не решаясь сказать подруге, что выбор сделан, как бы невзначай рассуждала о платном обучении. Оля дома хохотала и фыркала. Марина, уже понимая, что Настины родители будут в своих решениях категоричны, на сайт института всё-таки заглянула. Даже если бы одобрили кредит, то на выплату Марининой зарплаты не хватит. Можно, конечно, позвонить Олиному отцу, и он не откажет. Возьмёт кредит, будет искать какой-то способ. Но злоупотреблять его щедростью Марина не хотела. От второго брака, который, как и их собственный, закончился разводом, осталось двое детей-погодков. И Миша, это Марина знала, исправно финансирует и ту семью. А что будет с работой в ближайшие пять лет, одному Богу известно. Так что даже предлагать Оле такой вариант не стала. Впрочем, дочь и сама была категорична: зачем, скажите на милость, платить, если её аттестат вполне даёт возможность учиться бесплатно?
«Господи, может, и к лучшему, что девочки сейчас разошлись? Социальное неравенство становилось бы всё очевидней».
Помянув Бога, Марина машинально глянула в сторону иконы. Сердце ухнуло и застучало, всполошилось, как птица в клетке, руки похолодели. На крошечное мгновение показалось, что это не та икона с ликом Богородицы, которую пару лет назад Марина купила в церковной лавочке. А та самая, бабушкина.
Марина сжалась, плечи потянуло вниз, смотрела на вздрагивающие свои руки на коленях. «Показалось, показалось».
Это совсем другая икона. На этой в злате и серебре, в ярких красных одеждах Богородица смотрит с нежностью на младенца, будто не знает ещё, что случится с её сыном.
Та, бабушкина икона, была потемневшей от времени и лампадного дыма. С трещинами на толстом дереве. И у той Богородицы лик был печальный. Та Божья Матерь уже всё знала, скорбела и примирялась со своей скорбью.
«Непоправимость, доченька, непоправимость», – Марина сцепила дрожащие пальцы перед собой, думала о своих непоправимостях.
Летом получили квартиру. Чудом. Дед – ветеран войны и труда. Отец – передовик на том же производстве, что и дед, словом, выбили. Мать любила вспоминать о походах по кабинетам, о том, как трясли медалями и орденами дедовыми, как платили кому-то в лапы, собирая всё, что можно, со всех родственников, и потом долго отдавали, ели хлеб без масла. Дед, будто сделав для сына последнее важное дело, через месяц умер. И Марина, захваченная, как и взрослые, переездом, не успела и понять, что смерть – это потеря. Да и с дедом, резким, неразговорчивым и неласковым, близости не было.
А с бабушкой, маминой мамой, Маринка всё лето делилась своими восторгами и планами. Отдельная комната, своя! Подумать только. Она рассказывала бабуле, какой хочет стол. Видела у одноклассницы – там четыре выдвижных ящика и красивая лаковая столешница, и она вот открывается наверх, и можно столько всякой всячины хранить!
Бабуля вздыхала, мелко и часто крестилась на ту самую икону и выгребала всё со сберкнижки.
Как тогда хотелось винить родителей, не себя! Почему тогда не забрали бабушку? Мать говорила, что бабуля сама отказалась. Категорически. Но ведь можно было уговорить, настоять?
Сейчас Марина тёрла ледяными пальцами горячие виски и знала, что никуда и никогда она не сможет сбежать от чувства вины.
Она тоже не настояла. Даже не думала, что можно позвать бабушку с собой. Ведь своя комната – это такая роскошь, получше дворца. Много лет Марина делила комнату с бабушкой и старшей сестрой, а последний год только с бабушкой, потому что сестра сбежала в общежитие.
По поводу сестры Марина только радовалась. Разница в восемь лет в принципе не предполагает нежной дружбы. А маленькая любопытная Маринка для сестры была исчадием ада. Тем более, что сестра кроме: «Уступи, ты старше!», – от матери ничего не слышала.
Но бабуля была самой родной. И постоянной. Сестра жила своей жизнью. Отец – труженик, молчаливый и не склонный к проявлению чувств, как и его отец. Мать, вечно озабоченная необходимостью жить «не хуже других», чтобы «всё как у людей», рвала жилы сверхурочными, не успевая насладиться кухонным гарнитуром, стенкой в гостиной и купленными «с рук» импортными тканями и посудой. У Маринки была бабуля.
К первому сентября с переездом опоздали. Мало того, что Марина пришла в четвёртый класс, где половина детей ещё с детского сада вместе и все – с первого класса, так ещё и посреди четверти. И школа была не обычная, а английская. И дети там были по большей части не из рабочих семей. Себя как-то нужно было проявить, но пока получалось только плохо. Когда она блестяще отвечала на уроке, кто-то обозвал насмешливо «зубрилкой», и та часть класса, которая звёзд с неба не хватала, радостно это подхватила.
Те же, кто являлся «гордостью класса и школы», видя в ней конкурентку, к сближению не стремились.
Эту икону с ласковой Богородицей Марина купила в бабушкину годовщину. Давно. В такой же промозглый ноябрьский день, как тот, который стал её, Маринкиным, окончательным провалом.
В осенние каникулы Маринка ещё пыталась завести знакомства на новом месте. Во дворе гуляли не только одноклассники, но и другие ребята. Отвергать – не отвергали. Но у этих весёлых компаний были свои темы, свои сложившееся отношения, и самой Маринке было неуютно. От безысходности она подружилась с соседкой с восьмого этажа. Девочка была тихая, молчаливая и на год младше, так что в школе Марина опять была в одиночестве.
Родители, вынужденные отдавать долги и за взятки, и за гарнитуры с тканями, работали почти без выходных. Сколько раз мать напоминала, что надорвалась, создавая дочерям светлое будущее.
В выходные ещё ездила к бабуле, ревела и заедала свои страдания конфитюром из райских яблочек с вишневым листом и оставалась ночевать, потому что родители работали в ночную смену. И не только комната, но вся квартира становилась Маринкиной. Неуютная, с чужими гарнитурами.
В ноябре вся школа гудела перед предстоящими соревнованиями. Пионеры постарше соревновались в олимпиадах по точным наукам, а младшие – в спорте и конкурсах чтецов. Пионервожатые ставили с самыми одарёнными сценки. Маринку не взяли никуда. Не её одну, но унижение она чувствовала такое, как будто она одна не проявила никаких талантов. Она скучала на репетициях, пока весь класс радовался отмене уроков.
Марина ждала, пока участники конкурса отрепетируют свои номера. Ковыряла подоконник, устроившись за тяжёлой портьерой. Как только участники и болельщики отправятся на конкурс в Дом Пионеров, Марина поедет к бабушке.
Мать не на шутку тревожилась. Телефон на весь их старый подъезд был только один – у соседки, и бабушка приходила к той в строго определённые дни чаёвничать и ждать звонка от дочери или зятя. В этот раз бабуля к соседке не пришла. И мать извелась, пока соседка не перезвонила с сообщением, что бабушка «занемогла».
У Маринки беспокойства не было. Бабуля по осени всегда прибаливала, кашляла, пила травяные отвары и поминала войну и блокаду.
Марина совершенно не слушала стихи, которые бодрые пионеры почти выкрикивали со сцены громкими и звонкими голосами, а лелеяла надежду, что сможет там, в старом своём дворе, найти кого-то из бывших одноклассников и рассказать им про ужасную новую школу. Пусть хоть сто раз английскую!
Свою фамилию услышала только с третьего раза. Когда следом за классной её начали выкрикивать и одноклассники. Погружённая в свои невесёлые мысли, она, кажется, даже задремала, потому что вчера читала допоздна, пользуясь тем, что родители снова работали в ночь. «Жданова, ты эти стихи знаешь?!», – заламывая руки, вопрошала Надежда Леонидовна, не особенно надеясь.
У Тамары, девочки, которая отличалась особенной громкостью и звонкостью при чтении стихов, потекла из носа кровь, она обмякла и упала в обморок. Слегка очухавшуюся Тамару сразу четверо неучаствующих повели в медкабинет, а классная пребывала в ужасе, запускала пальцы в растрёпанную причёску и повторяла: «Там будет РОНО!».
«Жданова, стихи знаешь?!».
«Да», – пожала плечом Марина.
«Ну-ка, давай!», – скомандовала Надежда Леонидовна.
Марина послушно и монотонно начала читать всю композицию сначала. Надежда Леонидовна закатила глаза и с раздражением сказала, что надо читать только Тамарины стихи. Она растолковывала Маринке, после кого вступать, а Марина ничего не соображала, но отчётливо чувствовала, что всё внимание приковано к ней. Если сейчас ошибётся – будет ей вечный и несмываемый позор. А стихи Маринка хотя и учила с лёгкостью, но со сцены читать категорически не могла.
В зал вернулись Тамаркины сопровождающие и сообщили, что «кровь так и хлещет, Тамарка выбыла!».
Продолжение.
Светлана Шевченко
Редактор Юлия Науанова