День шестой
- Небывалая жара нынешнего августа, привела к возникновению очагов лесных пожаров, в зоне риска множество населенных пунктов… Аномальную температуру, климатологи связывают с теорией глобального потепления, отсюда неурожай…
Марк в пол уха слушает новости, не вставая с постели и вглядываясь в белую дымку неба. Входит мать, задергивает шторы, укрывая сына от прямых лучей, и скрипит:
- Вставай, Маркуша, завтрак стынет! - полумрак накрывает спальню, темный гардероб и узкую кровать у окна – Неурожай! Бывало, мы с твоим папой сажали на даче, так тоже,… то урожай, то неурожай, а теперь вот, потепление!
Марк привстает на кровати, всегда, когда речь заходит об отце, он весь внимание, хотя и повторяются рассказы с завидной регулярностью.
- Глупо как, несправедливо погиб,… - старушка морщится, как обычно, собираясь всплакнуть. – Ведь ученый, ставил опыты, уж не знаю какие, но секретные,… - укусила собака,… успела укусить, а он успел усыпить…
Телефонный звонок, прерывает монолог. Старушка кидается в прихожую, но звонит мобильный Марка, по рассеянности брошенный неизвестно где. Марк потягивается и не торопится, взгляд выдает извечное торможение, а полные губы бормочут:
- Собака,… тоже собака! Он ее усыпил…
Мать несет телефон, дрожащей рукой прикладывает к уху сына, и смотрит выжидающе. Сын слушает, кивает молча, будто на том конце кто-то видит это, хватает пульт и переключает канал на телевизоре. Новости сменяет пресс-конференция, где главное лицо, - Борис.
Марк шепчет:
- Спасибо, дружище, ты пьян дру?… - короткие гудки.
На экране, в прямом эфире, в неизвестно где взятом одеянии монаха, человек величественен и пылок, глаза темные и цепкие, - горят праведным огнем. И весь он, под маской смирения, под милыми ямочками, - горяч и горит. Произносит речь, все повторяется, и «новая эра» и «пик прогресса», все это Марк уже слышал, а в конце, «возрадуйтесь!» и «благая весть!»
За спиной его, Белла, растворившаяся в сладких речах, еле дышит, - внимает. Другая Белла. Строгий пучок рассыпался по плечам золотыми локонами, на щеках интимный розовый румянец, а губы приоткрыты жаждой поцелуя. Элегантный костюм, теперь, летнее светлое платьице, легкое и обольстительное, да и вся фигурка – перышко, а осанка царственна и кричит, - «я любима!»
Марк засобирался, уж было, перезвонить Хворостинскому с вопросом, что с Беллой и почему он не с ней, но дальнейшее действо отвлекает внимание.
Борис берет за плечо Кильку и выводит вперед:
- Вы требуете доказательств, а кто-то смеет усомниться и даже смеяться? Так узрите!
Гибкие руки обнимают парня, ресницы опущены и бросают тонкие тени по лицу. Тело Кильки меняется. Грубеет, и матереет, шея изгибается и плывет в мощный затылок, и больше в нем роста, силы и мышц, а пегость уже слоновая кость.
Журналисты молчат, их умы соображают как реагировать, а ученый свет, посовещавшись, решает встать и аплодировать стоя. Недоумение на лицах, страх и восхищение. Борис отпускает Кильку, хотя это уже и не Килька, это Аполлон – олицетворение красоты и мужественности. Аполлон в благодарности ищет руку Бориса, с целью пожать и улыбается широко, но в лице преобразовавшего его, - брезгливость, а рука прячется в складках одежды.
Борис подходит медленно к центральной камере, смотрит проникновенно и молвит не менее проникновенно:
- Каждый, кто пожелает, может преобразиться, будь-то глубокий старик, прикованный к кровати инвалид, смертельно больной, или просто недовольный своей внешностью, как этот молодой человек… Выбор за вами, люди! Достаточно только забыть все, что вы раньше знали о вере и спасении,… о лжеспасении, забыть все, что предлагал вам «предыдущий»…
Собственно, что он предлагал? Подождать смерти для того чтобы после, - жить? А если за вами смертные грехи, дождетесь ли вы вечной жизни? Я предлагаю, жить немедленно… Я Мессия! Я предлагаю новый формат спасения, и новый формат вечной жизни! И по принятию нового формата, способен я спасти любого! Кого исцелил «предыдущий»? Пару евреев? И за это вы обожествили его? За это носите его крест на шеях и молитесь ему?…
Голос набирает обороты:
- Я исцелю всех! Кого он преобразил? Никого! Я преображу, верну молодость, верну здоровье! – хватает в руки стакан с водой, пьет и льет себе на голову – Теперь я освятил воду и ничего не требуется от вас… лишь отречение. Какого вероисповедания вы бы не были, помолитесь мне… испейте воды из любого источника, будь-то даже и водопроводный кран, и живите в новом качестве! Здесь… сейчас… Молитесь мне! У вас лишь сутки… - речь его пламенна, под мокрыми прядями, сверкают пламенем глаза, и кажется миг, и пламя будет повсюду.
Люди в оцепенении, с подернутыми мутью глазами, и потеют крупными каплями, но не вытирают лиц, будто боясь спугнуть оратора и разрушить сакральность момента. Но, шорох, центральная камера отворачивается в сторону уборной, ловит падающий со звоном на кафель медный крест, сухопарого мужика средних лет, жадно пьющего воду. Ловит преображение его в юнца, возмужавший торс и гладкий лик, а затем топот ног, грохот, камера прыгает и обращается к потолку. Теперь только звуки, – журчание воды, крики, споры:
- Встаньте в очередь! Имейте совесть, девушка, вам-то зачем?
- Я хочу грудь!
- Нормальная у вас грудь! – и дальше в том же духе…
Марк медленно и бессильно поднимает руку с пультом и жмет кнопку выключения.
- Надо же, как обернулось… - говорит он матери, – вот кто бы мог подумать?
Мать сама не своя:
- Страшно умирал твой папа, очень страшно… - ни с того, ни с сего, произносит она, – в мучениях адских! Бешенство, не бешенство, после укуса-то,… диагноза точного и не поставили…
Марк смотрит на мать и видит, что она решается. Решается сделать этот шаг:
- Отречение? Молитва? – едва слышно бормочет она и идет в сторону ванной.
- Стой! – Марк вскакивает, хватает ее трясущуюся руку и волочет обратно. Старушка рвется, бьется как рыба и смотрит пусто и полоумно. – Мама! Мамочка, услышь, не надо!
Марк стискивает тщедушное тело в объятиях, неловко гладит широкой ладонью по волосам:
- Мы создали его! Мы, с друзьями! Не знаю, как вышло, но вышло, а теперь он предлагает такое! Ведь ты верующий человек, мам…
Мать плачет, уткнувшись в круглое плечо сына:
- Прости, Маркуша, чего это я? – затем поднимает на него выцветшие глаза, – Пойдем завтракать? – отирает нос выглаженным платочком, выуженным из кармана сына, и шаркает вполне обыденно в кухню.
Марк за ней:
- Надо же, как легко он подменил понятия,… спасение души на спасение тела…
************
В это время, на другом конце города, в шикарной, но уже не уютной, по причине разрушений сотворенных тяжелой рукой, плачет Хворостинский. Плачет он громко, навзрыд, размазывает пьяные сопли по чумазой физии и теперь он не выглядит моложе, а аккурат на свой возраст, и нет в нем ни грамма снобизма и былого высокомерия, лишь слабость, обида, и бессилие что-либо исправить. Плачет с подвыванием, дерганьем плечами и выставив вперед нижнюю губу.
Он не плакал ребенком, когда лупил его пряжкой от ремня отец,- вечный уголовник и пьянь, не плакал когда мать вместо того чтобы защитить, спала сладким сном похмелья, он привык быть сильным и делать из себя человека. Учился как зверь, достигал высот, шуруя по головам, и во всем ему везло, словно фортуна с лихвой возмещала за несчастное детство.
Влияние, деньги, будущее, все оказалось подвластно. Не подвластно лишь удержать удачу. Он сам виноват и понимает это. Зачем ему было лезть в непонятный эксперимент? Еще больше влияния, денег и будущего. Щелчок, и нет ничего!
Мысли в растопленном алкоголем и жарой ученом мозгу, пляшут джигу, или расползаются вялыми улитками в разные стороны. Белла! Ох уж эта Белла! Подобранная с помойки драная кошка! Такая, как и он, из грязи в князи, и все сама. Сама встроилась, додумалась, вписалась и соответствовала. Держалась зубами. Она словно создана для него, яростно хватающая от жизни все, приспособленка! Предательница сейчас с Борисом, его, Хворостинского, получается, творением…
А ведь он любил ее! И любит,… а знает ли она об этом? Не знает, откуда, ведь между ними не было признаний… - сказать! Сказать и она вернется! Он поругает и простит, забудется этот Борис, все забудется,… будет утренний кофе, лощеный вид, загородный дом с цветником и пара вежливых фраз на людях. Сказать!
Полный решимости, Андрей встает, отирает ладонями обрюзгшее лицо, привычно приглаживает ставшие сальными волосы и выходит из квартиры, для того чтобы с перепоя и под градусом сесть за руль и поехать к месту пресс-конференции.
По дороге, люди, большинство уже преображенных, а те, кто нет, пьют и обливаются водой из фонтанов, да и просто из бутылок, купленных в магазинах. Инвалиды встают с кресел, они не только здоровы, но и юны и свежи. Всюду ликование и веселье, улыбаются белозубо вслед проезжающему Андрею красавицы и красавцы. Выходят из подъездов помолодевшие старики, и старушки на лавочках уже никогда не шикнут вслед юной прелестнице, укоряя за откровенный наряд, они и сами спешат переодеться.
В знойном воздухе, в белой дымке на горизонте, в запахе горящего неподалеку леса, во всем, на что не упадет глаз преображенного, только прелесть и изящество, и ясность осознания, что теперь все впереди, теперь только жизнь начинается. Жизнь полная чудес, перспектив, полная благости. Жизнь без страданий и боли. Вечная жизнь.
Восторг, счастливый смех, подбрасывание в небо детей и рукоплескания по любому поводу, за любое сказанное вслух слово благодарности. Забыты прошлые ценности, забыты сомнения перед выбором, впереди только светлое будущее и единство душ и тел. Преображенных тел.
Но даже и подвыпившим глазом, видит Андрей, среди преображенных обескураженные взгляды «других». «Других», сокрушающихся о глупости людской, и греховности человеческой природы, - одержимой своей оболочкой. Взгляды эти пытливые, недоверчивые, ищущие подвоха. Это те, кто не поддался, не отрекся и не помолился Новому Мессии, люди эти, на фоне идеальных фигур и горящих счастьем очей, - белые вороны, хмурые и полные дурных предчувствий. На них не смотрят, - не до ворон.
Вот и здание пресс-центра. Из него уже неспешно выходят атлеты-операторы и Афродиты-журналистки. Андрею надо поспешить, ведь как человек публичный, он знает цену откровениям на публике, да и смутно надеется, что на людях, Белла постыдится и не устоит. Бегом, насколько позволяют ему заплетающиеся ноги, и неся в атмосферу амбре перегара, Хворостинский влетает в зал. Краем уха слышит тихий женский голос из вестибюля:
- Странно все это, неправдоподобно, боюсь я чего-то, подумать надо…
В зале работает кондиционер, но и он не спасает от духоты и мух. Распаренные, но восторженные люди толпятся вокруг Бориса и лезут с вопросами и благодарностями. Он же, терпелив и кроток, ласково смотрит черными елейными очами, и отвечает в полголоса.
- Пастух и стадо! – громко и зазывно говорит Хворостинский, привлекая внимание.
Но собравшиеся, не оправдав ожиданий на сочувствие, брезгливо отворачиваются, машут досадливо руками и морщатся, что не удивительно, учитывая совсем расхлябанный его вид.
- До чего докатился! Пока весь мир хорошеет, этот бухает!
Андрей не замечает осуждающих взглядов, шаткой походкой, он идет к жене, что неловко поправляет прическу и натягивает платье на колени.
- Белла! Я пришел за тобой! – язык едва ворочается.
Белла мотает головой в отрицании, а люди видя неловкую сцену, собираются уходить.
- Нет, нет, останьтесь! – театрально произносит Андрей. – Будете свидетелями моего унижения!
Падает на колени, ползет к жене и пытается схватить ее за подол. Та отчаянно глядит на Бориса, ищет в нем поддержки, но в застывшей его позе, только превосходство и интерес. Хворостинский вдруг кривится, плачет и декламирует как стихи:
- Прости меня, Белла, вернись домой, мне плохо без тебя!
Белла отпихивает мужа, и встает ближе к Борису:
- Зачем это представление? – говорит она Андрею. – Не ты ли недавно говорил, что я никто,… принеси-подай?…
Хворостинский дышит тяжело и исступленно вопит:
- Знаю, я виноват, виноват в том, что не ценил тебя, твоей заботы, красоты и молодости – закатывает глаза, заламывает руки и понижает тон, – Я люблю тебя,… прости…
Белла смелеет и выходит вперед:
- Прощения проси не у меня! – указывает на Бориса. – У него!
Борис поднимает брови, складывает губы уточкой, мол, «Я не причем!»
Хворостинский повторяет в последней надежде, что жена просто не расслышала:
- Я люблю тебя! – и повернувшись к сопернику, – Скажи ей!
Борис жмет плечами:
- Отречение и молитва, сын мой…
До Хворостинского доходит. Холодные и бездумные глаза Беллы. Уничижительный тон Бориса.
-Просить прощения у него? Сын мой? – ярость ослепляет хмельной мозг, бешеный взор скользит по лицам ухмыляющихся присутствующих, среди них Аполлон-Килька, также ухмыляющийся.
- Килька! Дружище! Нет, ну ты слышал?
Килька выходит вперед, в глазах лед.
- Я же говорил тебе, ты разве забыл? Не друг, ты мне… - отворачивается, чтобы уйти, по пути вспоминает, разворачивается и с размаху бьет в пьяное заросшее лицо.
Андрей падает под ноги жене и столько в ней нерешительности и сомнения, что рука помимо воли тянется помочь подняться. Не дает Борис, кладет руку на плечо. Не дает Килька, упирается ногой грудь упавшему, и цедит сквозь зубы:
- Я не Килька! Меня зовут Эдуард, и никак иначе! – убирает ногу и уходит обратно в толпу.
Короткий смешок, за ним еще, и еще, и присутствующие заливаются смехом. Искажаются лица в проспиртованных глазах Андрея, и кажется ему, что эти люди пляшут, катаются кубарем, растягиваются и сжимаются гармошкой, топчут остатки его достоинства, его воли, а во главе, его жена в диком упоении от его слабости, - танцует канкан с Борисом.
Андрей кричит, вскакивает, из рассеченной брови кровь заливает глаз:
- Бесы! Все вы бесы! Продались дьяволу! – воспаленный взор бегает по помещению, выхватывает в углу мини-бар заставленный бутылками алкоголя. Он подходит, выбирает самую большую бутылку с водкой, выпивает из горлышка, закашливается и низко хрипит, – Люди, одумайтесь…
Вдруг вздрагивает, белеет, холеной рукой приглаживает растрепанную голову, поливает себя водкой с макушки, и смотрит на жену, совсем трезво, - прощаясь:
- Я люблю тебя, и всегда любил! Знаю, не веришь, ты веришь этому исчадию,… он околдовал тебя,… так я докажу, покажу, как ты будешь гореть в аду, авось передумаешь служить ему!
Неуверенность в глазах Беллы сменяется вызовом, «Ты не посмеешь!»
Чиркает зажигалка, синее пламя лижет одежду, волосы и кожу, и поначалу тишина гробовая, парализовано смотрят люди, как горит человек. Разрезает тишину крик, человек уже передумал и хочет жить, сбивает пламя руками, падает, катается по полу, но все без толку, огонь разгорается, и это уже не синий цвет, а рыжий, алый и золотой.
Килька, он же Эдуард, снимает с себя рубашку, подбегает к горящему, со всех новоприобретенных сил лупит по пламени, но поздно, нет уже здесь ни рук, ни ног, шар пожара величиной с человека, и душераздирающий вопль, но и он вскоре стихает, стихает и огонь.
Мгновение безмолвия, и ропот:
- Он что, мертв?
- Сгорел!
- Вызывайте «скорую»!
- «Скорая» здесь не поможет уже,… «труповозку» надо…
Борис пытается увести Беллу, но она не поддается, смотрит во все глаза на то, что еще недавно было ее мужем, почти родным ребенком, смотрит на Кильку, с голым торсом сидящего на полу, возле горелого трупа и раскачивающегося взад и вперед. Смотрит на Бориса, спадает наваждение, видит через лицемерную сострадающую личину, - триумф и садистское удовлетворение. Освобождается от рук любовника, идет к Кильке, садится рядом, прямо на пятно гари светлым платьицем, обнимает друга за плечи.
И остается, чтобы дождаться полицию и мед. экспертов, похорошевших и помолодевших, веселых, жизнерадостных и полных ожиданий прекрасного будущего, в новом качестве. «Самосожжение…» - им плевать.
Затем, после оформления всех бумаг и отправки трупа в морг, - шикарная квартира, не нужная по причине одиночества, не имеющая значения без того, с кем можно разделить радость свалившейся на голову белой полосы и благополучия, и по причине потери того, кто наполнял жизнь Беллы смыслом.
Продолжение следует.