Повесть Бориса Панкова
8
Затем он подошел к торговке тошнотиками.
- Ну что ты, Настя, кричишь целый день до самого вечера: «Тошнотиков кому! Тошнотиков!» У меня от твоего голоса рвота открылась. Никто ведь не пройдет мимо тебя, не попробовав твоего «лакомства». Стань на самом виду у посетителей и не будешь так глотку рвать.
- А меня, Петрович, не стошнило, когда ты на свинье катался. Я была очень рада смотреть твой цирк.
- Молчи, дура. Вот я сейчас попробую, какими ты тошнотиками торгуешь. Mожет, просто травишь людей, да и только. - Паршин взял тошнотик, откусил от него небольшой кусочек и тут же выплюнул: - Тьфу-у-у, какая гадость! Убирайся с базара, пока я тебя не отвел в отделение и не оштрафовал. Марш отсюда немедленно, вонючка!
От моих тошнотиков еще никто не сдох, - грубо начала оправдываться торговка, - а вот у еврея около пивного ларька часто травятся алкоголики. Почему не запретишь ему торговать!
Паршина после ее слов будто осенило. За две недели он трижды убирал трупы около ларька и не придавал этим трагическим случаям ни малейшего значения. «Да, тут мое явное упущение», - взволнованно подумал он и, поглощенный открывшимися перспективами новых доходов, забыл про торговку.
Медленно шагая в раздумье, он подошел к тому месту, где начали петь нищие.
Паршин сразу обратил внимание, что с появлением третьего одноногого и однорукого пение зазвучало стройнее.
Особенно старался мальчик. Его тонкий плакучий голос плавно вливался в грубые голоса двух других нищих и придавал им особенно трогательное звучание. Паршин, прислушавшись, задумался: «Как красиво поют, прямо настоящие артисты». Он мысленно повторил слова первого куплета начатой ими песни: «Я умру под забором, как жалкий бродяга. Ни родных, ни знакомых нет у меня» У слепого на щеках появились слезы. Мальчик тоже пел, всхлипывая, вытирая щеки грязным кулачком.
Посетители столпились возле них полукругом. Одна женщина громко проговорила:
- Боже мой, и сами они, бедняги, плачут. Наверно, немало горя хлебнули.
Паршин смахнул с глаз слезы, положил три рубля в фуражку, где уже лежало несколько бумажек. Нищие опять запели: «Там в саду, при долине громко пел соловей, а я мальчик на чужбине позабыт от людей».
Дослушав песню, Паршин продолжил свое с виду бесцельное блуждание по базару. Фимка одноглазый снова устроил скандал с очередным клиентом. Тот угрожающе кричал:
- Чертов жид, да разве это я? Это же африканский бегемот, а не человек!
- Я не виноват, что ты на бегемота похож! - упрямо отвечал Фимка, привычно готовясь к обороне, так как клиент грозил ему кулаком.
Однако дело обошлось без мордобития. Зато мошеннику, играющему в три карты, дали в глаз какие-то двое в офицерских кителях. Паршин поспешил к нему на помощь, но пока добирался, офицеры забрали у мошенника свои деньги, а тот с подбитым глазом быстро растворился в толпе. Кто-то мошеннику насмешливо крикнул:
- Это он выиграл в американское лото кулак на глаз.
Паршин быстро разогнал любопытных, однако офицерам делать какие-либо замечания не решился. Затем не спеша пошел в милицейский пункт.
Открыв свой маленький кабинет, устало уселся за столом напротив окна и стал наблюдать за тем, что происходило на базаре. До его слуха доносились протяжные голоса торговок.
- Тошнотиков кому? Тошнотиков по рублю штука! - раздавался среди них отвратительно знакомый голос.
- Вот карга старая, продолжает торговать этой дрянью, - выругался Паршин, вглядываясь в окно. - Невзирая на предупреждение. Ну погоди у меня...
Чуть слышно донеслось:
- Мужики, кому молочка из-под бешеной коровки, по дешевке отпускаю... - Он узнал голос самогонщицы Дуськи. «Наглая и скандальная баба, лучше с ней не связываться, спекулирует своим званием бывшей партизанки. Да какая она, черт ее возьми, партизанка? Проституцией занималась с немцами здесь в оккупацию». Он на минуту задумался над превратностями жизни, затем запер изнутри кабинет, положил голову на стол и начал дремать.
Паршин любил после утреннего обхода базара с часок покемарить, если какие-либо чрезвычайные события не выбивали его из привычной колеи. Утренний сон, как он считал, придавал ему бодрость и уверенность во всех его дальнейших делах в течение всего дня.
Под вечер Паршин, растроганный пением троицы нищих, помог Гурову и слепому подняться с земли и сопровождал их до самых ворот. Тем самым он как бы благодарил их за прекрасное исполнение.
Прошло около месяца. Гуров настолько привык к новым знакомым и своим певческим обязанностям, что уже не представлял свою дальнейшую жизнь вне их маленького коллектива. Им неплохо подавали. Они были относительно сыты, и их беспокойство сводилось лишь к поиску теплого пристанища поскольку близились осенние и зимние холода. Однажды вечером они, как обычно, расположились на прежнем месте, в подвале нежилого полуразрушенного дома. Никто из них даже и не подозревал, что ужинают они втроем в последний раз.
Слепой, как уже вошло в его привычку, каждый вечер выпивал на сон грядущий бутылку водки. Вот и на этот раз он не отказал себе в удовольствии и тут же уснул, но утром больше не проснулся. Обычно слепой всех будил своим резким возгласом: «Подъем, мужики!» Гуров давно уже не спал и лишь ждал, когда тот скажет: «Подъем». Но время шло, а слепой все безмолвствовал. Гуров, встревоженный, повернул его с бока на бок и в ужасе воскликнул:
- Он умер, Коленька. Понимаешь, умер! Что будем теперь делать без него? Мальчик ничего не ответил, лег на грудь мертвому и навзрыд заплакал. Гуров недоумевал. Смерть слепого, казалось, лишила его рассудка. Через некоторое время, придя в себя, он чуть слышно сказал:
– Иди, Коленька, на базар и скажи тому милиционеру, что дядя Гриша, слепой, умер.
Коленька вытер рукавом слезы на глазах, выполз из подвала и пошел по назначению.
Примерно через час он пришел вместе с милиционером. Паршин спустился в подвал, осмотрел мертвеца и озабоченно произнес:
- Я сейчас пришлю грузовик, пусть отвезут его в морг. Жалко, конечно, слепого. Вы все втроем так хорошо пели.
Он сочувственно посмотрел на мальчишку и Гурова и вылез из подвала, заботливо очищая испачканный пылью мундир.
Приехал грузовик, который собирал с городских трущоб умерших нищих калек. Мертвое тело небрежно бросили в кузов машины, где уже лежало несколько мертвецов, и повезли. Мальчик рыдал, хотел поехать со слепым, но его не пустили.
Оставшись вдвоем с мальчиком, Гуров сказал:
- Ладно, Коленька, не плачь, голубчик. Будем теперь с тобой вдвоем песни петь.
Мальчик, всхлипывая, бросился ему на шею:
– Дядя Ваня, не бросайте меня. Я тебя буду любить и слушаться всегда, как своего папку…Теперь они вдвоем ходили на базар и пели под гармонь. Мальчик растягивал на гармошке меха, а Гуров играл на одних голосах правой рукой. Постепенно мальчик выучился подыгрывать ему на басах. Вечерами в подвале он старательно разучивал басовую партию, и вот у них стало довольно сносно получаться. Прохожие часто останавливались, слушая такую необычную игру нищих, и щедро подавали милостыню.
Неизвестно, сколько бы продолжалась такая их жизнь, если бы не случай.
Однажды к Гурову подошла женщина, которая раньше, до войны, знала его. Она жила тогда в соседней деревне. Сейчас же обитала в городе и, разумеется, знала обо всем, что постигло Гурова.
- Пойдем ко мне жить, Иван, - начала ласково она. - Ты, как я заметила, хоть и калека, но непьющий. Мне нужен такой. Одной мне тяжело. Ты хотя и покалеченный, но все равно будешь мне помощником. Мальчонка твой будет с нами жить, да песни с тобой петь.
Гуров согласился. Ему надоело валяться в грязных подвалах да побираться каждый день. Звали женщину Катей. Она была немного моложе Гурова. Ей недавно исполнилось тридцать пять. Катерина привела Гурова к себе домой и подвела к своему сыну.
- Вот мой Васек. Двенадцатый годок пошел ему с Покрова. А твоему сколько?
- Тринадцать.
Коля подошел к мальчику. Дети сразу подружились, как будто давно знали друг друга.
Катерина ласково обратилась к сыну:
Василек, дядя Ваня теперь будет с нами жить.
- Ну и что же? Пусть живет, - ответил мальчик. Он подбежал к гармошке и начал робко трогать ее и рассматривать.
Катерина отыскала в сундуке нижнее белье, которое осталось от мужа, и, заворачивая его в старую газету, сказала:
- Пойдем, Иван, я тебя отведу в баню, завшивел, наверно, в грязных подвалах валявшись. Мальчонку тоже с собой прихвати. Я ему выделю бельишко от моего Васи.
Вечером после бани Катерина взяла пустое ведро, озабоченно проговорила:
- Я ведь промышляю самогонкой. Иначе не прожить. Здесь неподалеку сахарный завод, пойдем туда за патокой, с местными сторожами я давно в дружбе. Плачу им за услуги самогонкой. - Она положила в ведро две бутылки самогона, сверху накрыла все это старой тряпкой, и они вышли из дома. На сахарном заводе их пропустили с черного хода. Набрав патоки, они благополучно вернулись домой.
Так для Гурова началась новая жизнь в доме Катерины. По ночам они гнали самогон, а днем продавали на базаре. В обязанности Гурова входило носить в специальном кузовке на базар наполненные самогоном бутылки. Так продолжалось несколько месяцев. Катерина приторговывала вечерами и на дому. Она уже давно была на заметке в отделении городской милиции. Однажды ее оштрафовали на сто рублей и задержали в милиции до позднего вечера, однако самогон гнать они не прекратили, а лишь решили прятать самогонный аппарат под пол. Потом пришли с обыском, нашли аппарат и канистру браги, после чего Катерину вместе с Гуровым арестовали и посадили в КПЗ. Дом опечатали, детей определили в детский приемник.
Просим оказать помощь авторскому каналу. Реквизиты карты Сбербанка: 2202 2005 7189 5752
Рекомендуемое пожертвование за одну публикацию – 10 руб.
Через трое суток Гурова и Катерину отправили в тюрьму до суда. Он раньше никогда не сидел в тюрьме, и как это было ни странно, но арестантская жизнь в следственной камере оказалась ему по нраву: каждый день пайка хлеба в шестьсот граммов, два раза горячая пища и кружка кипятка по утрам, давали иногда и хамсу. В камере было всегда весело и шумно. Гуров с удовольствием слушал анекдоты, которые рассказывали заключенные. Ему, как инвалиду, освободила место на нарах.
Через месяц его и Катерину повезли в суд. В зале суда было полно народа. Судьи сначала зачитали дело о самогонщице Катерине Покровской. Такой была ее фамилия. Катерина ничего не отрицала, она чистосердечно во всем призналась. Гуров тоже ничего не скрывал, да и скрывать что-либо было бессмысленно поскольку налицо были вещественные доказательства. Однако после совещания суд вынес Гурову оправдательный приговор. Три года лишения свободы получила только Катерина, как главная виновница производства самогона и его продажи. Гуров был ошеломлен столь гуманным решением суда по отношение к себе.
Продолжение следует.