День пятый
Полуденное солнце заливает конференц-зал, жара неимоверная и разморенные, липкие от пота люди, поочередно заходят, кивая, пожимая вежливо руки, и на ходу снимая пиджаки. Остро пахнет потом и разносортным парфюмом.
Собираются ученые – магистры, профессора и академики. Они и сами не знают, зачем и почему согласились прервать отдых, но внутри свербит, и колышутся сердца в предвкушении чего-то важного и сокровенного, того, чего ни в коем случае нельзя пропустить.
Воздух недвижим, влажен и тяжел как пудовая гиря и повсюду рокот:
- Ох уж эта погода! Поневоле захочется осени…
- А лучше зимы… есть здесь кондиционер?
- Сломан!
- Н-да, вам тоже позвонили? Вот уж не думал, очень рад,… очень рад…
- Угу,… - толстый, с сырой спиной, с осоловевшими от зноя глазами и одышкой человек хлопает в ладоши, привлекая собравшихся к порядку. - Коллеги! Все собрались?
Никто не знает, все рассаживаются на места и накренив головы набок, обмахиваются чем попало. Заходят Хворостинские – Белла, с непроницаемым лицом, холодным взглядом и вечным строгим пучком, и Андрей сжатый в комок, нечесаный и мятый, с торчащей клочьями обычно аккуратно подстриженной бородкой и стойким запахом спиртного.
-Хворостинс-ской, что с вами? Никак вы больны? – спрашивает его толстяк.
Хворостинский мотает головой, выдавливает смешок и в исступлении шепчет:
-Сейчас увидите, уважаемый, надеюсь, вы все поймете, а если нет… - говорит он сбивчиво и полоумно, потому толстяк, недослушав, указывает его место.
Хворостинский небрежно разводит руками и бухается в кресло. Белла не отстает, - нога на ногу, кремовый брючный костюм, и поблескивают в ушах драгоценные серьги.
Все расселись и тишина. Ждут. Воздух раскален до предела, безмолвие, лишь шуршание импровизированных вееров, скрипят под нетерпеливыми пятыми точками сиденья, да муха жужжит и бьется в стекло.
Наконец, дверь открывается и входит Марк, а за ним высокий, гибкий и черный как пантера Борис.
-Зачем нас собрали? – ученые вдруг пугаются, шелестят пиджаками, вроде собираются уходить, ведь где-то в закромах рассудка, - набат и тревога и колокола, «Спасайтесь!»
Поздно. Темный человек взмахивает рукой, и все смолкает. Бледные лица, стеклянные взгляды, тяжелое дыхание и муха, назойливо бьющая в стекло.
Марк встает у трибуны и начинает свой рассказ. Говорит о тайном эксперименте, о зарождении клетки, о совпадениях и волшебстве перевоплощения. Академики внимают, разинув рты, и глядя косо на Бориса.
-Доказательства, где? Есть они? – кричит кто-то из зала.
Марк теряется, хлопает глазами. Тут уже обсуждения и протесты, перекрикивания и пересуды. Голос, тихий, бархатный и тягучий прерывает диспут:
-Я и есть доказательство… - глаза Бориса, горящие угли, а растянутой нитью, - улыбка, извиняющаяся за прерывание споров почетных мужей.
Снова молчание и снова муха. Борис мягкой походкой просачивается за спины, проходит по ряду, примечает толстяка, что платком вытирает взмокший лоб. Подходит к нему, заглядывает в глаза:
-Вам жарко, Николай? – толстяк пугается, мелко кивает и беспомощно озирается. – Нет, Николай, вам холодно! – и гладит его по лысому черепу.
Тут же толстяк съеживается, растирает ладонями плечи, и стучит зубами:
-Откуда вы знаете мое имя? Что вообще происходит? – поворачивается к соседке, полнотелой пожилой профессорше, – Нет, ну вы видели?
Профессорша вылупляет глаза, поднимает взгляд на темечко соседа и шепчет:
-Николай Антоныч, у вас волосы растут!
Посиневшей от холода рукой, Николай Антоныч трогает голову:
-Как? Как это? – затем обращаясь к Марку, – Милейший, вы привели фокусника?
Неуверенно Марк отвечает:
-Я же сказал, – эксперимент…
Опять споры, опять галдеж, кто-то протягивает ладони, чтобы убедиться, что шевелюра настоящая. Борис, оглядев собравшихся, выбирает из толпы сморщенного сгорбленного старичка, в очках с такими толстыми линзами, что глаза в них несуразно огромны и размыты. Подвинув в сторону его соседа, и спровоцировав этим тишину, усаживается рядом.
-Вы профессор биологии? – старик кивает и угрюмо смотрит на собеседника. – Вам девяносто?
- Да… - шамкает старичок.
- И давно занимаетесь опытами по изменению ДНК, с целью предотвращения старения?
- Угу… но откуда вы знаете? Я не распостраняюсь об этом…
Борис с сочувствием смотрит и качает головой:
- Катастрофически не хватает вам времени,… смерть на подходе,… да и силы не те, а работа в самом разгаре… - вдруг внимание его рассеивается, он задумывается на мгновение, сжав лоб узкой ладонью. – Вы атеист, полагаю?
Старик кивает, затем захватывает ртом воздух, дабы объяснить причину, но Борис не дает ему оправдаться. Поднимает глаза, потемневшие от печали:
- Мне жаль вас, ведь ваши открытия не пригодятся боле, и жизнь ваша даром прошла… ни жены, ни детей, одна пустая неоконченная работа… так?
- Возможно… отчасти… - голос старика едва слышно, – но почему же пустая? Почему же не пригодятся?
Борис не слушает, или делает вид, что не слушает:
- Я помогу вам… я не властен вернуть ваше время, я властен вернуть вам жизнь…
Оголилась сильная рука, сжала в объятьях дряхлые плечи, а с виду, темная гибкая змея обвивает жертву. Прижато к сердцу ветхое тело и вздох аудитории, – старик меняется.
Ползут глубокие морщины, расправляя лицо, тверже подбородок и седина спускается от макушки к вискам, давая волю рыжеватой шевелюре. Фигура приосанивается, полнеет, а взгляд из-под толстых стекол очков ясней и просветленней. Старик уже не старик, а человек средних лет…. - со скрипом открывается дверь, просачивается в проем свежестриженая пегая голова, в гордой улыбке обнажаются неровные зубы:
- Простите, я опоздал,… в спортзале был! И,… - Килька замотал восторженно челкой, – видите, подстригся!
Прерван момент, прервано превращение, ярость мелькает в глазах Бориса, но это лишь миг, - озаренные улыбкой смягчаются глаза, отпущен бывший старик, что снял очки и недоуменно смеется, трогая лицо.
- Пока достаточно! – Борис встает. – Теперь вы понимаете, почему открытия этого человека бессмысленны и не пригодятся?
В ответ тишина, люди переваривают увиденное, а напряжение, что поднеси спичку и будет взрыв. Женский голос шепчет, и шепот раскатами грома:
- Ущипните меня, возможно я сплю, потому что это не фокусник!
Килька осторожно подсаживается к Хворостинским. Андрея не узнать, ранее белое холеное лицо почернело, взгляд безумен, а тонкие пальцы, теребят выпущенную мятую рубашку. Он порывается сказать, но тонкая рука Беллы, ловит дрожащую ладонь и сжимает в секунды особой решимости.
Борис встает за трибуну, теребит волосы, откашливается, словно в нерешительности трет веко, и кротко, и тихо начинает:
- Возрадуйтесь! – еще раз трет веко, вспомнив видимо, что перед ним все же люди неглупые, сцепляет пальцы в замок и еще тише, – Благая весть! Наступила новая эра, друзья. Не без помощи науки, не без помощи ваших светлых умов, а скорее благодаря,… благодаря просвещению и вашему гению, родился я! – голос набирает обороты. - Я родился, а значит пик! Пик прогресса и достижений… ведь я и есть ответ на все ваши вопросы!… Возрадуйтесь! Я мессия, а значит и разгадка появления вселенной! И ключ к бессмертию…
Андрей не выдерживает:
- С точностью наоборот…
Тут же взгляд Бориса прерывает его речь, да Белла с такой силой стискивает руку, что трещат кости. Андрей вскакивает, едва не задев плечом Бориса, вылетает из конференц-зала в коридор. Марк за ним.
В коридоре прохладно, и каждое слово эхом в стенах.
- Что с тобой, дружище? – спрашивает Марк. – Никогда я не видел тебя таким…
- Каким? – с горечью отвечает Хворостинский. – Каким ты меня видел? Успешным, умным и красивым? Так полюбуйся на меня настоящего!… Имеют ли значение достижения, теперь, когда появился он? Теперь все в прошлом, и взлеты, и падения… – отвернулся к окну, за ним песчаная сухая дорога, - белая, от припекшего ее слепящего солнца, скамейка, выкрашенная в зелёный, и ни души.
Марк бурчит утешая:
- Все имеет значение, тебе ли не знать? Ведь ты светило…
Андрей усмехается:
- Светило теперь за той дверью, проповедует и склоняет, замораживает и омолаживает, и ничего не стоит ему завладеть сердцами, а первое, - сердце моей жены!
Отворяется дверь, профессора и академики обдувая лица, выходят переговариваясь:
- Какой прорыв! Не без помощи науки, вы слышали?
- Назавтра, обязательно прессу, об этом должен узнать мир!
- Поручите секретарю.
- Будет сделано!
И только один из дюжины:
- Не по себе мне от этого парня,… ой как не по себе!
*************
В конференц-зале, душном, жарком, где воздух можно резать ножом, замерзающий толстяк, с бешеной гривой волос, просит вернуть ему былое состояние, помолодевший старик, вовсю кокетничает с Беллой, а кроме них, пожилая профессорша. Тяжело и устало, не в силах уйти сейчас, в такой момент, она поднимается, блекло смотрит через очки на Бориса, будто решаясь на что-то.
Борис подходит сам:
- Вы чего-то хотели от меня?
Профессорша отворачивается и пялится на Беллу:
- Я по поводу ваших способностей,… видите ли, у меня молодой муж,… а я… - Поднимает руки, демонстрируя тяжелое обрюзгшее тело, гусеничные складки в районе талии, – видите? Не могли бы вы и надо мной поработать?
Борис улыбается льстиво, обходит вокруг женщины, бесцеремонно осматривает:
- Можно… не очень здесь все и плохо… - затем заглядывает в глаза, поднимает ее дряблый подбородок и нежно воркует – На вашей шее, висит символ,… распятие, вы верите в Христа?
Профессорша радостно кивает:
- Конечно! Куда ж без веры? Троица, церковь,… как же?
Борис не дает договорить, отпускает подбородок с такой силой, что клацают зубы:
- Отрекитесь, снимите крест, и я смогу вам помочь!
Кровь отливает от лица женщины:
- Да как это? Я не могу, я крещеный человек!
Спокойно и даже милостиво, Борис отвечает:
- Ну и что? Разве вы не еще поняли, что раньше шли по ложному пути? Отрекитесь от лжеспасения, и я смогу преобразить вас…не потом, эфемерно, после смерти, как обещал «предыдущий», а здесь, сейчас…
Профессорша хватает ртом воздух как рыба, сжимает под блузкой крест, и решительно шагает к выходу:
- Нет! – в проеме останавливается, блуждающе окидывает тусклым взглядом лица друзей в коридоре, оборачивается на Беллу, что сверкает серьгами, белизной кожи, молодостью и уверенностью красивой женщины, - судорожно вздыхает, будто боясь передумать, сдергивает с шеи крест, и падает в объятья Бориса.
- Ч-шш, все будет хорошо… отрекаешься?
- Отрекаюсь… - голос тоньше и выше, волосы в старомодной скрученной косе, светлее и легче, и выбиваются пряди у нежных висков, а глаза – васильковые, и глядят с ребячьей непосредственностью.
Наконец, разжимаются ласковые тиски, выпадает из них сама юность, смеется колокольчиком, не веря своему счастью, осматривает хрупкую фигурку, в висящей мешком одежде, достает из сумки зеркальце, глядит в него, надувая губки, снова смеется заливисто:
- Я и в молодости не была так красива! Вы волшебник, Борис, я ваша должница навек! – не терпится ей показаться мужу. – Побегу! До свидания!
- Должница навек? Хм, конечно… - бормочет Борис. – До свидания! – шуточно кланяется. – До скорого! – едва стоит фигурке скрыться в проеме двери.
Вскакивает Килька:
- А меня, меня исправить можно?
Борис ухмыляется недобро, кладет руки ему на плечи и придавливает к земле:
- Своим опозданием, ты чуть было все не испортил! А времени, в обрез! – затем смягчается, отпускает перепуганного своего создателя и протягивает, – До завтра, жди до завтра, я помогу тебе, так уж и быть, ведь ты тоже спас меня,… хотя и предашь вскорости…
Хворостинский, наблюдающий из коридора, из-под бровей, трепещет, задумывает что-то, приглаживает волосы, и входит в зал. Марк неотступно за ним.
- Борис, где вы будете ночевать? Вряд ли вам удобно в лаборатории! Предлагаю к нам, и Белла не против, ведь так?
Белла, не ожидающая от мужа приступа гостеприимства, потерянно кивает. Марк, почуяв неладное, также включается:
- Или ко мне,… мама будет рада…
Борис щурится, трясет кудрями:
- Едем! – и буравя взглядом Хворостинского, - К вам, господин декан, едем к вам!
*************
Дорогой не разговаривают, солнце в самом зените плавит асфальт, размывая горизонт испарениями. На улице вечное столпотворение из людей и машин, все снуют и торопятся, обгоняют друг друга, соревнуются, но нет в этой схватке победителей, со стороны, просто гудящий рой, одинаковых в своих заботах пчел, и ничего боле.
- Жарко! Из машины не хочется выходить! – стонет Килька.
- Иди! – нервно, почти приказывая, говорит Хворостинский
Килька вопросительно смотрит на Бориса:
- Точно завтра? Я ведь с какой целью… идти мне в спортзал, или не идти?
- Завтра! – многообещающе отвечает Борис и закрывает глаза, показывая, что разговор окончен.
Килька выходит, горячий воздух тут же проникает в салон, и шибает в нос запахом нагретой резины, сухой земли и раскаленного кирпича. Следующий на выход Марк.
- Не наделай глупостей! – говорит он Андрею.
- Не волнуйся, дружище, отдыхай… не до глупостей мне сейчас, надо приветить гостя…
Марк цыкает, уходит, бредет, иногда оглядываясь, иногда спотыкаясь и кажется что не помнит дороги и идет наобум.
В квартире Хворостинских, задернуты шторы, полумрак, и от этого не так жарко. Мебель светлых оттенков и мягкие ковры под ногами, и во всем чувствуется свежая прохладная рука хозяйки. Все по струнке, в вертикали и горизонтали геометрически ровно, от пледов на креслах, до белой кружевной скатерти на круглом столике в гостиной, и ни пылинки.
- Кофе? – предлагает Белла.
Андрей тут же, не принимая возражений:
- Я сам! Останься! – и идет на кухню, там гремит чашками, весело насвистывает мелодию, а Борис присаживается в кресло, перекрещивает ноги, а руки за голову.
Жарко оглядывает Беллу и тянет:
- Вам повезло, в вас идеально все, и потому, вы не нуждаетесь в моей помощи, но чем же мне заслужить ваше расположение? Разве что сказать, что имя ваше, означает – «Прекрасная», и чрезвычайно подходит вам? А еще сказать, что помню тот наш поцелуй, и жаль, что тогда я был в теле птицы…
Белла, давно не слышавшая комплиментов и также отчетливо помнившая поцелуй, краснеет, встает, не зная, куда деть руки и косится в сторону кухни, где муж варит кофе.
- Прекрасная, вы знаете, что ваш супруг хочет отравить меня? В данный момент, он подливает в мою чашку яд… но, и это не все… на случай, если я откажусь от кофе, есть еще нож, что под покровом ночи, вонзится сюда…. – он кладет ладонь себе на грудь и легонько сдавливает. – В сердце,… в безнадежно влюбленное сердце…
Белла вздрагивает:
- В кого? В кого влюбленное?...
Прерывается разговор приходом Андрея. На подносе чашки, что раздаются по головам и хозяин смотрит в рот гостю. Белла в возмущении разворачивает мужа, и вполголоса:
- Это правда?
Андрей делает вид, что не слышит, отпихивает руки жены:
- Пей, Борис, не стесняйся…
Белла настойчива, бегает по лицу Хворостинского пытливым взглядом, а Борис, насмешливо и деланно подносит кофе ко рту.
- Нет! – Белла выбивает чашку из смуглых рук и задыхаясь от волнения, кричит Андрею, – Что ты задумал? Отравить? Зарезать? Да как ты…
Сдернут с антресоли чемодан, скидываются в него вещи, попадающиеся на глаза и под руку:
- Поднимайтесь, Борис, мы уходим!
Хлопает дверь, обдает сквозняком белое от неожиданности лицо Хворостинского, приподнимаются и падают растрепанные волосы, злые слезы блестят в надменных глазах, и летит вслед ушедшим чашка с кофе, разбивается, заливает черными брызгами и засыпает осколками пол, и это к счастью, говорят. Ведь так вышло, что кофе отравлен именно в ней…
Продолжение следует.