Два эти имени теперь чаще всего оказываются рядом — Мичурин и Циолковский. Фразы, которые стали их самоэпитафией, годные для могилы и для памятника, почти что точно повторяют одна другую. «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё — наша задача», так сказал Мичурин. «Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели», добавил Циолковский. Сходство тут в духовном посыле. В обоих случаях человек противопоставлен собственной сути, земному порядку и согласию с природой. Есть в обозначенных целях и тот неблагоразумный задор, который вырывает гордого человека из общей гармонии, определённой ему всем мудрым строем вселенной.
Образ Мичурина уже утратил для нас тихо и мирно своё былое обаяние. Теперь память о нём переместилась в кунсткамеру истории, в тот её уголок, где подобраны образцы чудаков, сделавших замах на неосуществимое. Станет ли то же самое с Циолковским, определит уже самое ближайшее время. Но с ним будет всё не так просто.
При имени Циолковского, прежде всего в воображении возникает ракета и её космический путь. С этим вроде всё ясно, но тут-то и кроется непонимание. Именно это сразу искажает суть его страстных и безумных порывов, всех его пророчеств и указаний. Сам он считал себя единственным достойным вселенского размаха философом. И, в общем-то, это правда. Ракета ему понадобилась просто как грубое и несовершенное техническое средство, которым будет со временем исполнена его идеальная и высокая мечта. Реализуется его грандиозный план — приблизить человека к неслыханному счастью стать гражданином солнечной системы и её окрестностей. И время для ракеты наступит ещё ох как нескоро.
«Многие думают, что я хлопочу о ракете и беспокоюсь о её судьбе из-за самой ракеты. Это было бы глубочайшей ошибкой. Ракеты для меня только способ, только метод проникновения в глубину космоса, но отнюдь не самоцель. Не доросшие до такого понимания вещей люди говорят о том, чего не существует, что делает меня каким-то однобоким техником, а не мыслителем. Так думают, к сожалению, многие, кто говорит или пишет о ракетном корабле. Не спорю, очень важно иметь ракетные корабли, ибо они помогут человечеству расселиться по мировому пространству. И ради этого расселения я-то и хлопочу. Будет иной способ передвижения в космосе — приму и его. Вся суть — в переселении с Земли и в заселении Космоса. Надо идти навстречу, так сказать, космической философии! К сожалению, наши философы об этом совсем не думают. А уж кому-кому как не философам следовало бы заниматься этим вопросом. Но они либо не хотят, либо не понимают великого значения вопроса, либо просто боятся… Представьте себе философа, который боится! Демокрита, который трусит! Невозможно!»
Предполагаемое поведение Демокрита тут, очевидно, должно иллюстрировать творческое бесстрашие самого Циолковского.
Ещё позже Циолковский признавался: «Долго на ракету я смотрел, как все: с точки зрения увеселений и маленьких применений. Она даже никогда меня не интересовала в качестве игрушки».
Стараясь ответить на вопрос, когда же он всерьёз заинтересовался ракетами, Циолковский в 1911 г. писал: «Не помню хорошо, как мне пришло в голову сделать вычисления, относящиеся к ракете. Мне кажется, первые семена мысли заронены были известным фантазёром Жюлем Верном; он пробудил работу моего мозга в известном направлении».
И вдруг случайно попалось мне нечто исключительное. Это уже, когда о Циолковском мне захотелось знать доподлинно, и я не пропускал о нём ни одной опубликованной мелочи, ни теперешней, а особенно давней, из времени становления его славы. Вот как ещё однажды объяснился сам Циолковский: «Кажется, вот как. Какой-то г. Фёдоров издал брошюрку, где уверял, не доказывая, что можно летать, взрывая порох или выпуская пар….Мысль не оригинальная, и не понимаю хорошенько, как эта брошюрка…могла толкнуть меня на серьёзное исследование. В результате получился обширный труд, который указал мне на нечто великое, чего я никак не ожидал». Позже Циолковский уточнит, что эта брошюрка неизвестного Фёдорова станет для него тем же, чем было яблоко для Ньютона. «Никто не упоминал до меня о книжке Фёдорова. Она мне ничего не дала, но всё же она толкнула меня к серьезным работам, как упавшее яблоко к открытию Ньютоном тяготения». Книжка и идея неведомого Фёдорова произвели в его голове и всей будущей жизни решительный тарарам и переворот.
Этот момент меня заинтересовал. Ни о каком Фёдорове, натолкнувшем Циолковского на идею заселить космос именно с помощью ракеты, я до сей поры не слыхивал. Был другой Фёдоров, Николай Фёдорович, великий философ, оказавший на Циолковского величайшее влияние, но о нём КЭЦ не мог бы сказать, что он его совсем не знает. Да и ракетами тот, насколько мне известно, никогда не интересовался. Об этом не было сказано нигде в громадном социалистическом циолковсковедении. Во всяком случае, в том, которое я осилил. Впрочем, тайна эта была понятна. Самородные дарования, потребные той поре, обязаны были самостоятельно и без указок приходить к гениальным прозрениям. Эпоха, двинувшая отдельно взятую часть света вперёд небывалым путём, стала прибирать к рукам и всё прочее неизведанное. Так что всякий, кто провозглашал нечто ценное и революционное становился пионером, первооснователем и пророком. Так было нужно молодой республике советов, страдавшей отчасти комплексом неполноценности. И это, в конце концов, станет личной драмой самого Циолковского ещё при жизни. Драма эта отразится непременно и на посмертной репутации его гения.
Итак, ракета в его воображении была только приблизительным и начальным инструментом, который даст первый толчок невиданной космической эволюции людей, погрязших в своём земном несовершенстве и ничтожных возможностях. Ракета выбросит человека в космос, а дальнейшее завершит эволюция. Конечный пункт этой последней эволюции в том, чтобы превратить человека в солнечный луч, в сгусток лучезарной энергии, заряженной вечным покоем и радостью. Может быть, это было бы и неплохо, конечно. Покой — штука замечательная, и плохо, что он нам пока только снится.
И предварительный доракетный путь для этого у Циолковского есть. Свой собственный. Вот тут-то и становится он, Циолковский, уязвим для разного рода выпадов. Довольно злых иногда, а возразить бывает очень трудно. Иногда и невозможно.
Вот, например. Самая страстная мечта его — заселить космос земным человечеством. И тут первая загвоздка. Циолковский убеждён, что вселенная заполнена уже во многих местах совершенным космическим населением. Неизбежны встречи с ним. И Циолковскому становится заранее неловко за своих земных посланцев. Они глупы бывают и не все достаточно красивы. Как бы там, в космосе, не опростоволосились они на торжественных собраниях по поводу их приёма во всеобщее вселенское братство. А то полезут, куда ни попадя, в своих смазных сапогах и неумением изящно высморкаться. Или чесноком кто дыхнёт на какого-нибудь дипломатического работника с планеты Альфа Центавра. Срамота. Испортится что-нибудь в его нежной и высокоорганизованной конституции. В том обществе, в каком вращался всю жизнь Циолковский, это было привычным делом. И этого он не любил.
Значит, прежде чем соваться со своим суконным рылом и сермяжным нутром в небесные жители, надо измениться всему земному человечеству. И тогда он придумывает вот какой замечательный план. Он обращается в 1916 году к правительству России с брошюркой «Горе и гений», в которой изложен проект коренного усовершенствования русского человека. Заметим в скобках, что происходит это в самый напряжённый и пагубный для России год мировой войны. Год, поставивший её на грань гибели!..
«Пусть путём печати или другим способом будут всем известны высказанные здесь идеи и пусть, после этого, каждый посёлок с разрешения и одобрения правительства порекомендует несколько человек; каждое правительство в виде опыта будет делать это на свой или общественный счёт».
Высказанные же идеи заключаются в следующем. Нужно вырастить для космических нужд новую когорту людей, которые все сплошь будут гениями. С которыми не стыдно было бы представительствовать перед совершенным населением множества солнечных систем. Надо создать громадные поселения, совершенно изолированные от остальной земной жизни, в которых бы обитали, работали и размножались (в основном — размножались) выдвинутые поселковым народом (с разрешения и одобрения правительства) избранные его представители. Их, гениев, будут избирать на общих собраниях посёлков, а в деревнях сельским сходом. Избранниками становятся те, у которых наблюдаются первоначальные неординарные задатки. Их, начальных гениев, надо в массовом порядке передать в комфортабельные инкубаторы, чтобы они не отвлекались на посторонние, кроме размножения, дела и усовершенствовать их до вселенских образцов. В поселениях, где будут плодиться гении, общее собрание будет решать, кому и от кого получать потомство, кого из полученного приплода оставлять на племя, кого выбраковывать. «Общие собрания бывают в свободное время периодически, в определённый день и час». Впервые эволюция и отбор будут происходить в строгом соответствии с демократическим постановлением большинства. Это и будет народовластие высшего порядка. До такого даже идеологи коммунизма, позже взвалившие на себя бремя преобразования России, не додумаются:
«...молодые люди обоего пола сближаются без всякого препятствия и по взаимному согласию предполагают брак. Общество брак этот обсуждает. Председатель же его разрешает с правом произведения потомства более или менее многочисленного. Иногда утверждают брак, но не утверждают деторождение, если боятся плохого в каком-либо отношении потомства... Жизнь должна быть очень тесной, вернее — близкой, доступной для наблюдения, открытой. Она должна протекать в одном большом здании, что по математическим соображениям весьма выгодно в материальном отношении.
...Интересна мысль об искусственном оплодотворении женщин от высших мужчин без их участия. Полученное потомство опять оплодотворяется высшим мужчиной, и теоретически уже пятое поколение даёт почти совершенство. Аналогия — племенной бык, преобразующий стадо... Всякие низшие животные и несовершенные люди вроде калек, преступников и так далее совсем не должны быть нигде. Они умирают без потомства, умирают тихо и счастливо.
...Я не желаю жить жизнью низших рас. Жизнью негра или индейца. Стало быть, выгода... требует погасания низших рас...
…исчезнут унижающие нас половые акты и заменятся искусственным оплодотворением. Это размножение будет страшно быстро, так как огромная часть яичек (яйцеклеток) и сперматозоидов пойдёт в дело».
«Надо всем стремиться к тому, чтобы не было несовершенных существ, наприм., насильников, калек, больных, слабоумных, несознательных и т.п. О них должны быть исключительные заботы, но они не должны давать потомства. Так безболезненно, в возможном счастье они угаснут».
В другой работе он опять писал о том, что худшие особи будут иметь право жениться и выходить замуж, «...но право производить детей будут иметь только лучшие особи».
При этом он очень свободно, как во всяком своём труде, оперирует непомерными цифрами. Он полагает, например, что всякий гениальный и физически совершенный мужчина-производитель способен без труда оплодотворить не менее тысячи женщин. И результат мгновенно станет такой, что людей станет больше в тысячу раз. И большинство станут гениями. Если будут среди них слабоумные, к примеру, то их надо будет изолировать от общества, кастрировать и каким-то неизвестным способом заставить быть счастливыми до самой смерти.
Говорят, что в последнее время в Калуге, городе, в котором родилась эта идея, наблюдается некоторый бум на имя и идеи Циолковского. Молодые люди спортивного телосложения требуют от администрации профинансировать коллективную жизнь в поселениях космической ориентации, которые планируют назвать «биологическими делянами КЭЦ». Понятно, что КЭЦ это аббревиатура, образованная от имени — Константин Эдуардович Циолковский. Может быть, ребятишки и планируют так наладить, наконец, массовое производство генетического материала исключительного достоинства? Что ж, дело это вполне увлекательное.
Я вот думаю, почему до сей поры ни один писатель, пусть даже и фантаст, не догадался в высоко художественной форме развернуть этот плодотворный во всех смыслах сюжет с грандиозной утопией Циолковского.
Представьте себе, какие замечательные возможности для талантливого режиссёра таит, например, такой вот оборот. После революции идеи калужского пророка, наконец, пошли в дело. В глухой деревне строят шикарный, непохожий на остальные, коммунистический дом для производства пролетарских гениев. Прежних гениев почикало ЧеКа и сильно сократили ленинские высылки целыми пароходами. Приходит распоряжение восстановить гениев опять из того же Губчека. Не могут же не участвовать в столь архиважном деле чекисты. На сельском сходе выбирают гения. «Кого-кого, — переспрашивает безродный старик по прозвищу Козий Зоб, — какое такое бдение?». «Ишь ты, комуняки что удумали, — отвечает ему шипящим змеиным шепотом злобный подкулачник, затаивший контру, — чтоб анделей небесных, значит, извести на небеси, они змия огненного прилучить хотят, чтобы он сюды летал и девок наших портил, окаянный…».
Выбирают в первые гении, по плохому знанию существа дела, конечно, Николку-блаженного, деревенского юродивого, поскольку тут, в деревне, издавна знают, что юродивый ближе всех к Богу располагается, от кого же ещё «андели» могут произойти. Ему выбирают лучших деревенских девок и одну попову дочку. Всех запирают в шикарную избу. У дверей — человек с наганом для чистоты опыта. Ему любопытно. Одолеваемый половым задором он все щели провертел своим орлиным проникающим взглядом.
Какие далее необычайные кроются тут страсти и сюжетные ходы! Вот гениев со всей России доставили в центр. Сколько ими было потрачено сил, сколько уловок было. Во-первых, на что ни пойдёшь, чтобы пробиться в гении. Да ещё к тому же с такой замечательной перспективой. Тот рай с гуриями, который обещан исламскому боевику, ведь это же ничто по сравнению с тем, что выпадает на долю мало-мальски сформировавшегося в каком-нибудь рабочем посёлке самородного гения.
Там, на этой утопической территории категорически запрещена любовь, только физиология и ничего личного. Физиология, упорная и обильная потом, как работа на пашне, ради блага грядущего во цвете человечества. И это нельзя пускать на самотёк.
«Я разделяю оба пола (это он, Циолковский, говорит о нравственном распорядке в том утопическом поселении. — Е.Г.). Если этого нет, то не будет и лучшего отбора, ибо мужчины тогда будут выбирать женщин за половую привлекательность, а женщины мужчин за то же, но не самых достойных в отношении общественности и науки, а тоже отчасти за их половую привлекательность. Отбор окажется пристрастным, односторонним. Мужчина всегда готов попасть под башмак женщины и превратиться в её раба. Также и женщина охотно делается рабой привлекательного мужчины. Так пусть же этого не будет».
Ну, а вдруг всё-таки любовь? Представьте историю фантастических Ромео и Джульетты в утопическом раю Циолковского. Их разделили, поскольку заподозрены они в том, что не могут дать подходящий плод для обширного вселенского сада. И вот они умерли, протестуя против насилия, пусть даже и во имя процветания будущего человечества. Кого тогда винить? И что тогда делать с великой литературой, которая вся имеет основой своего величия как раз то, что связано у подавляющего нормального большинства людей с переживаниями аккурат вокруг этой самой «половой привлекательности». Именно ради которой люди безумствуют и без которой не могут представить себе красоты и смысла жизни. И что делать, если новые Ромео и Джульетта, начитавшись таких книг, тайно бросают этот ужасный рай и бегут в несовершенный и такой замечательный мир, в котором есть свобода простого человеческого счастья, ничем не обусловленного, бесполезного для развития галактического человечества. И вот уже разворачиваются сюжеты погоней и опасности в духе страшного фильма Мела Гибсона «Apocalipso».
Ну, да ладно, эти мелочи новое человечество легко отвергнет.
«...Будем стараться иметь космический взгляд на вещи...»
Этот космический взгляд однако убийствен, как взгляд легендарного зверя василиска. «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет себе всё околосолнечное пространство».
Робко начинавшаяся колонизация вселенной вскоре пойдёт гораздо смелее. Встречая при расселении зачаточные или уродливые формы жизни, высокоразвитые существа уничтожают их и населяют такие планеты своими, уже достигшими высшей ступени развития, представителями. Поскольку совершенство лучше несовершенства, высшие существа безболезненно ликвидируют низшие формы жизни, дабы избавить их от мук развития, от мучительной борьбы за выживание, взаимного истребления и пр. «Хорошо ли это, не жестоко ли? — спрашивает себя ничуть не смущённый Циолковский и с философским же спокойствием отвечает. — Если бы не было их вмешательства, то мучительное самоистребление животных продолжалось бы миллионы лет, как оно и сейчас продолжается на Земле. Их же вмешательство в немногие годы, даже дни, уничтожает все страдания и ставит вместо них разумную, могущественную и счастливую жизнь. Ясно, что последнее в миллионы раз лучше первого».
Вот и весь результат работы гомерического конвейера по промышленному производству гениев. Это звучит уже гораздо решительнее, чем стерилизация уродов и слабоумных. И тут ярлык «космического фашизма», которым уже робко начинают именовать философию Циолковского, никаким не кажется преувеличенным и диким по отношению к жалкому глухому полупомешанному гению из глухой русской провинции. И вот уже мне совсем не кажется случайной оговоркой по запарке и дискуссионным огрехом его взгляд на индейца и негра, как на существо низшего порядка, не имеющего права на жизнь наряду с бабочками, слонами, рыбами и лягушками. Подобное сумасшествие, увы, не так уж и безобидно. О таких гениях, которым дадена была власть, мы весьма и весьма наслышаны. Наше счастье, что у Циолковского не осталось слишком уж ретивых последователей в части именно этих его философских озарений.
И тут я, в определённой степени, хочу защитить его от своих же собственных намёков и, так сказать, инсинуаций.
И без влияния Циолковского, метод, предложенный им для России, широко использовался, например, в Североамериканских соединённых штатах, как называлась тогда Америка. Было это, конечно, позже прозрений калужского учителя физики, но, увы, гораздо раньше, чем этой практикой занялся Гитлер. Я хочу это особо подчеркнуть тут. Циолковский никак не повлиял в этом смысле ни на американцев, ни на Гитлера. Как ни на кого в Америке и Германии не повлиял он и своими догадками о завоевании космического пространства ракетными приборами. Там не могли его прочитать. Брошюрки свои, знаменитые теперь, он издавал за свой счёт микроскопическими тиражами и просмотреть их могли только те, кому он их лично посылал. В свободную продажу они не поступали. Это тоже надо отнести к личной трагедии замечательного самоучки, чьи пророчества, даже те, которые могли наградить истиной, оставались гласом вопиющего в пустыне. Сама евгеника, оказавшаяся всё-таки лженаукой, впервые пошла от научного любопытства сэра Фрэнсиса Гэлтона, который жил ещё в викторианскую эпоху. В 1863 году он уже носился с такой идеей, что если талантливые мужчины будут вступать в брак только с талантливыми и совершенными женщинами, их потомство будет исключительно качественным. И, наоборот, уроды будут давать вдвойне уродливое потомство. Я опять же не знаю, повлияло ли это в какой-то степени на общее мнение, но уже к 1924-му году в США насчитывалось 3000 принудительно стерилизованных. Принудительной кастрации подвергались преимущественно заключённые и умственно отсталые. В штате Вирджиния, например, первой жертвой такой принудительной операции стала семнадцатилетняя девушка — Кэрри Бак. Её мать к тому времени оказалась в сумасшедшем доме, а сама девушка без присмотра нагуляла ребёнка. Он по всем признакам показался некоторым компетентным лицам и органам ненормальным. Это и решило дело. Чтобы не случилось дальнейших преступлений против американской нации, юную мамашу стерилизовали. Правда, когда дочка Кэрри Бак пошла в школу, то выяснилось, что её способности ничуть не ниже, чем у сверстников, и девочка училась очень даже хорошо.
Тут и вспомнил я, как клялся только что, никого с пьедесталов не теснить. Как же мне оправдать себя? Ведь я столько уже наговорил на бедного старика, а он мне и ответить-то не может…
А ведь ответил! Спасение моё может быть только в том, и я об этом должен заявить, всё сказанное выше не было у Циолковского серьёзным и окончательным словом. Свидетельство об этом я отыскал у самого Циолковского и у меня, сознаюсь, отлегло немного от сердца: «Никогда я не претендовал на полное решение вопроса. Сначала неизбежно идут: мысль, потом фантазия, сказка. За ними шествует научный расчёт. И уже, в конце концов, исполнение венчает мысль. Мои работы о космических путешествиях относятся к средней фазе творчества. Более чем кто-нибудь, я понимаю бездну, разделяющую идею от её осуществления, так как в течение моей жизни я не только мыслил и вычислял, но и исполнял, работал также руками»
Слава тебе, Господи. Средняя фаза его творчества, оказывается — фантазия и сказка. А раз это сказка, то и спросу тут серьёзного быть не может. Не можем же мы судить Серого Волка за то, что он мечтал съесть Красную Шапочку...