Культурный и околокультурный сегмент рунета булькает после интервью, взятой Катериной Гордеевой (она, по-моему, иноагент) у бывшего главреда журнала «Театр» Марины Давыдовой. Если суммировать вкратце всё то, о чём говорила Давыдова Гордеевой, то получится следующее. Театр в России сейчас, после начала СВО и вследствие СВО, умирает. В театральном руководстве случилась «революция ничтожеств» (цитата), да и вообще лучше бы сейчас в России сейчас все театры закрылись, а зрители вышли бы на улицы и устроили бы «акционизм» и «перформанс».
Ну это так, если тезисно и очень кратко о том, о чём хотелось бы поговорить подробнее именно мне - из того, что наговорила Марина Юрьевна. А так-то она в своем интервью много чего касалась. Например, темы своего «бегства из России» под покровом ночи, в машине с дипломатическими номерами Литвы. Кстати, лично я не совсем поняла этот «персональный перформанс» Давыдовой. КТО ей угрожал, КТО и ЗА ЧТО её преследовал - сложно сказать, если учесть тот факт, что знают о ней в России два с половиной человека. Ну да ладно, там могли быть и, скажем, какие-то финансовые или иные причины, которые очень удобно прикрывать «борьбой с кровавым режимом». Тем более что как-то странно и непривычно сговорчиво в случае с Давыдовой сработало посольство Литвы. Мне почему-то кажется, что если, к примеру, я сейчас попрошу посольство Литвы вывезти меня из страны на машине с дипномерами, то скорее всего мне откажут. Даже если я поклянусь, что борюсь «с кровавым мордором». Почему-то мне кажется, что за меня литовцы не впрягутся. Ну да ладно. Может быть, сотрудники литовского посольства в Москве были постоянными читателями журнала «Театр». Откуда мне знать, как говорится…
Давыдова, кстати говоря, выдала в том же самом интервью Гордеевой (которая, повторюсь, иноагент, если память мне не изменяет) довольное милую и забавную историю про фээсбэшников, которые долго допрашивали её на границе. И которых она (ну естественно, а как иначе-то) обхитрила, потому что просто долго и без остановки рассказывала им о чём-то. Преимущественно о театре, о котором фээсбэшники (ну конечно же) не имеют ни малейшего представления. Утверждение про театр и фээсбэшников вызвало мое отдельное умиление, потому как лично я в своё время часть репертуара «Сатирикона» посмотрела именно благодаря купленным через профсоюз тех самых фээсбэшников билетам. Более того: на спектакли «Вечер с Достоевским» и «Человек из ресторана» с Константином Райкиным в главной роли («Вечер с Достоевским» вообще моноспектакль Райкина) я ходила вместе с прекрасной молодой парой своих знакомых, из которых муж работал в ФСО и как раз он же и занимался билетами и организацией нашего совместного культурного досуга.
Ну да ладно. Марина Юрьевна - человек творческий, словом владеет прекрасно. А ведь давно известно, что для красного словца не пожалеешь молодца. Тем более молодца-фээсбэшника.
Однако же вернёмся к главным, на мой взгляд, тезисам из интервью Давыдовой. Про важность перформанса и акционизма в театральном искусстве. Давыдова вообще специалист по перформансу. Она даже лекции на темы различного перформанса читала. Ссылка на одну такую объёмную лекцию приводится в Википедии на странице со статьей про деятельность Марины Юрьевны.
Дело в том, что последние 20 лет российский театр неуклонно дрейфовал в сторону перформанса. Да что там театр? Всё высокое искусство двигалось в ту же сторону. При этом мало кто из обывателей понимал, что конкретно скрывается за столь загадочно-красивым иноязычным термином.
Любопытно, что перформанс часто вступал в жёсткую конфронтацию со здравым смыслом внутри зрителя. Скажем, приходишь на выставку в Третьяковку, видишь там примотанную изолентой к стене корягу, начинаешь возмущаться - а тебе в ответ: «вы не понимаете ничего, это же перформанс такой». И ты уходишь из Третьяковки не возвысившийся над повседневной обыденностью, а в полнейшем недоумении. Не обогатившийся внутренне, а с единственным неразрешенным экзистенциальным противоречием: то ли я *******тый, то ли лыжи не едут. При этом авторы перформанса настаивают на том, что это я *******тый (и приводят в качестве аргументов свои дипломы, звания, регалии и научные работы), а чувство духовного самосохранения в тебе просто вопит: чувак, не верь им, это лыжи не едут.
То же самое и с понятием акционизма, которым наша культурная среда объясняла (и тем самым легитимизировала) откровенно неадекватные поступки некоторых людей с сомнительной психической устойчивостью. Прибил свои половые органы к брусчатке Красной площади? Ой, да ну что вы! Он же борец с режимом, творческая личность! А ты наблюдаешь это и думаешь: но позвольте, какая творческая личность? Это же умалишённый, к тому же зацикленный на самоповреждении. И опять то же самое экзистенциальное противоречие внутри в сухом остатке. Тебе говорят: это акционизм! - а ты чётко понимаешь, что это диагноз и человеку нужно лечиться в психиатрическом стационаре.
Казалось бы: ну чем так уж опасны эти маскирующиеся под творческих людей психи? В тот же театр-то ходят сколько процентов человек от общего населения? Один? Полпроцента? Однако вот здесь, по моему мнению, кроется опасная недооценка деятельности творческого сообщества, включая подобной Давыдовой театральных деятелей. Возможно, руководство страны тоже не совсем верно оценило потенциал акционистов и авторов перформанса. Всё дело в том, что театр - это, как однажды сказал ушедший ныне в тишину Константин Райкин, микроб, но микроб исключительно важный. Потому что он формирует, образно говоря, микрофлору общества.
Проще говоря, театр формирует культурную норму. То, к чему тянется общество и до чего часто не дотягивается. Театр задаёт планку, которая всегда по умолчанию должна быть чуть выше реальности. Планку, которое общество видит, осознаёт, не всегда держит – но всегда задним умом имеет в виду, совершая свой жизненный путь.
Грубый пример. Очень грубый. Но, на мой взгляд, очень наглядный. Скажем, когда дальнобойщик снимает на трассе даму лёгкого поведения, он не оглядывается на то, что там идёт в театре. Однако ни дальнобойщик, ни дама с трассы не воспринимают свои действия как общественный образец для подражания. Не делают из этого высококультурное действо. Ну вот просто «ему надо», а она – в силу своих жизненных обстоятельств – только так и может зарабатывать на жизнь. А теперь представьте, что жена приводит этого дальнобойщика в театр за приличные деньги, а там на сцене какой-нибудь условный режиссёр по фамилии... ну, предположим, Богомолов – забабахивает постановку, в которой такой же точно дальнобойщик снимает такую же даму с трассы – и в конце спектакля зал бисирует, а жена смахивает скупую слезу с глаз. И? Что дальше будет происходить? А дальше этот дальнобойщик подумает: е-мое, так а я-то, выходит, герой, а не скотина.
Таким образом, тот же театр (равно как выставки, культурные показы и пр.), снижая морально-нравственную планку, своими перформансами делает из маргиналов – героев (как минимум – модных маргиналов), а из нормальных людей – представителей отсталых слоёв населения. А за образами героев и модных маргиналов, как известно, пристально наблюдает подрастающее поколение. Такая вот хитрая арифметика получается.
И мне кажется, что Марина Давыдова более всего злится именно от того, что сейчас российский театр всеми силами пытается хоть как-то поднять опущенную донельзя планку. Опущенную стараниями в том числе и таких театральных деятелей, как Марина Давыдова. Правда, поднять эту планку будет не так-то просто, по моему разумению. Ведь падать всегда быстрее и легче, чем подниматься. Тем более что всё это время, пока наш театр будет пытаться очиститься от перформанса и акционистов, всякие разные марины давыдовы будут очень громко кричать из-за рубежа про «революцию ничтожеств». Кричать в форточку Овертона, которую народу теперь нужно стараться прикрыть. Которую держат снаружи – и которую кое-кто активно придерживает изнутри.