Продолжение романа "Плацкарт". Начало здесь.
Смена Антона должна была начаться после Омска, но он, выполнив все неотложные дела, улегся на нижнюю полку и задремал. Последняя станция, на которой они останавливались всего на минуту, миновала двадцать минут назад, у него было больше часа, чтобы отдохнуть.
А затем последовал удар.
Его сила была так велика, что Антона сдуло с полки. Он врезался в стену, оказался на потолке, а потом центробежная сила начала мотать его по купе, заставляя врезаться в полки, стол и стены. Вагон кувыркался и летел в пропасть. Битые стекла окна и стаканов свистели как пули и резали кожу сотнями острых брызг, а в ушах, сквозь грохот летящего под откос состава, звенели жестяные удары подстаканников, плющащихся о стены, как снаряды. Антон услышал минимум дважды, как хрустнули ребра в груди, затем врезался в столик челюстью, и она ушла набок. Рот заполнился кровью и выбитыми зубами. Когда его развернуло еще несколько раз, вопя от ужаса, он пожелал, чтобы все закончилось. Но оно все не кончалось, и било его почти безвольное тело о стены, пока он окончательно не потерял сознание.
Первое, что почувствовал Антон, это боль в груди и рту. Скорчившись, он попробовал пошевелить пальцами на руках, и к его удивлению, это получилось почти без усилий. Вокруг было тихо, как в могиле, до такой степени, что в ушах звенело, и он испугался, что оглох. Антон закашлялся, выплюнув четыре зуба, и они поскакали по полу с сухим веселеньким стуком. В тот момент он даже обрадовался, что слышит это, а также звук собственного кашля. Трясущейся рукой, Антон сгреб выбитые зубы, не понимая, зачем это делает, и со стоном перевернулся на спину.
Где я?
Над ним был потолок, все тот же, их потолок, служебное купе с полками, обитыми красным дерматином, только матрасы, застеленные синими одеялами, съехали вниз наполовину. На нижней полке стонала Алена, закрывая лицо руками. Между ее пальцами текла кровь. Весь пол был засыпан мелкой крошкой битых стекол.
Тряхнув головой, Антон сообразил, что вагон, перевернувшись несколько раз, умудрился встать на колеса, что упрощает выход. Дверь купе была открыта. Откуда-то издалека слышались глухие стоны. Способность соображать медленно возвращалась, и Антон, вспомнив удар, вдруг с ужасом подумал, что вагон может вспыхнуть, и чтобы выгореть дотла ему потребуется всего четверть часа, знания, вдолбленные ему в техникуме и оставшиеся на подкорке после…
После того случая.
Никому и никогда на работе Антон не рассказывал, что ранее уже побывал в составе, слетевшем под откос. Это было слишком давно, и после катастрофы, что унесла с собой полтора десятка жизней, он было плюнул на профессию, и хотел было уйти, но куда уйдешь, если ты живешь в крохотном городишке, где стабильно работает только станция железной дороги? Вот он и остался, думая, что ежедневно будет с ужасом вспоминать, что произошло в тот ужасный день. Но события трагедии быстро стерлись из памяти почти полностью, за исключением одного: объятого пламенем вагона, отчаянного воя и расплющенной обгоревшей ладони, что бьется о неподатливое стекло, в то время как сам он стоит снаружи, раскачиваясь от выпитого…
Взвизгнув, Антон на четвереньках бросился к выходу. Подвывая, он дернул дверь, легко поддавшуюся, словно и не было никакой катастрофы, вывалился в тамбур, и стал рвать и дергать вагонную дверь, думая, что та не откроется, и тогда ему каюк. Но дверь открылась. Не заботясь о том, чтоб откинуть тамбурную площадку перед лестницей, он выпрыгнул из вагона в темноту, рухнул лицом на галечную насыпь, но тут же поднялся и побежал прочь, не разбирая дороги, по густой траве, что била его по коленям, петляя, как заяц, и остановился, только когда окончательно выдохся. Позади кто-то кричал и звал его по имени, но он не обернулся. С трудом переводя дыхание, Антон закашлялся и, выхаркнув сгусток крови, обернулся на состав.
Состава не было видно.
Точнее, не было видно почти ничего, кроме одного вагона, в котором в двух местах чудом теплилось электричество, заставляя мигать две лампы. Даже с той сотни или двух метров он слышал стоны брошенных пассажиров. Антон тупо глядел на мерцающие окна и думал, что весь остальной состав, видимо, свалился с насыпи, и только его вагон уцелел…
Он потряс головой. Слева в груди пульсировала тупая боль. Антон почувствовал, что его бьет озноб. Мысли никак не хотели собираться в кучу, но он понимал, что в произошедшем есть что-то неправильное и несуразное. Это ощущение появилось сразу же после того, как он пришел в себя, но оглушенный болью и страхом он не мог понять, что произошло, и вот сейчас осознание некоей изломанной реальности не оставляло его. Антон понимал, что здесь, в этом пустом поле, среди тумана и скрюченных голых деревьев, что-то не так, но не понимал, что. В вагоне кто-то вскрикнул, мелькнула тень на миг заслонившая лампочку. Антон присел от испуга. Рука коснулась сухой, ломкой травы, холодной и острой на ощупь. В вагоне вновь закричали, это был крик боли и ужаса. Сквозь серую пелену тумана ему показалось, что он видит в дверном проеме чей-то силуэт, и подумал, что не откинул тамбурную площадку, отчего лестница осталась закрытой, и уцелевшие будут вынуждены прыгать на землю, а там было довольно высоко, и надо вернутся и помочь, но от страха у него не было сил двигаться. Адреналиновая подушка, что поддерживала его первые минуты, сдувалась, и теперь боль от сломанных ребер была все сильнее и сильнее, отгоняя дурноту. Антон медленно огляделся по сторонам, надеясь увидеть хотя бы какие-то признаки жизни, но туман скрывал почти все. Ни одного фонаря не горело вблизи, даже на путях, не доносилось ни единого звука, кроме шума из оставленного вагона. Ничего, кроме запаха сырости и сырых груздей, а также плесени.
Ветер разметал клочья тумана и ударил в лицо Антону, принося вонь горящего мяса. Но этот запах шел вовсе не от остатков состава, а из тьмы, куда Антон бежал в панике ранее. Горностаев остановился и попятился, напряженно вглядываясь во тьму, но там не было ничего: ни звука, ни огонька.
Тогда, десять или двенадцать лет назад… он не помнил, сколько времени прошло, он тоже чувствовал этот смрад горящей плоти и слышал истошный визг умирающего человека, но был слишком пьян. На границе с Казахстаном, на станции торговки продавали прямо на перроне казахстанский коньяк, дешевый и вполне качественный, и Антон купил две бутылки. Но ему не повезло. Это была подделка, причем низкопробная, и он даже сразу это понял, когда от горлышка вскрытой бутылки пошел сизоватый дымок, но понадеялся на «авось», а еще на то, что собирался лишь пригубить, выпить чуть-чуть. И незаметно усидел полбутылки, которая свалила его и его напарника.
Несколько месяцев Антон убеждал себя в том, что ни в чем не виноват. В конце концов, не он пустил поезд под откос. И ему удалось заставить поверить и других, и собственное сознание, что всему виной несчастный случай. Но стоило выпить, как он слышал этот отчаянный вой запертого человека, обрывающийся на хрипе, видит молотящие по стеклу руки и чувствует вонь горящей плоти.
Он двинулся обратно, оглядываясь через плечо, все ускоряя ход, и уже почти дойдя до вагона остановился, пораженный неожиданной догадкой. Антон понял, что было не так в купе, когда он очнулся, что было не так в вагоне, и что было не так в поезде. Оглянувшись по сторонам, Антон заплакал, размазывая багровые слезы, смешанные с кровью, отчетливо понимая, что уже никуда не доедет. Раздвигая руками траву, он все ускорял шаг, а потом побежал, все быстрее и быстрее, думая лишь о том, чтобы не свалиться и не остаться в этой пустоте навсегда.
*****
Когда что-то ударило в бок вагона, а он в одночасье зашелся в безумной круговерти, все, что успел сделать Максим, это вытянуть вперед руки и закрыть голову, а потом он врезался в стену, да с такой силой, что в позвонках что-то хрустнуло. Багаж, одежда и посуда летали вокруг, Максим то и дело врезался в безвольное тело Крупинина, что, конечно, слегка смягчало удары.
—О, Господи, — выдохнул Максим, — Господи, не дай, чтобы я тут загнулся, дерьмо, дерьмо, дерьмо, только не так! Только не тут!
Вокруг грохотало, ломалось и звенело, вопили люди на разные голоса, и это было так похоже на ту сцену перед зданием суда. Максим и сам орал, когда мог, чувствуя обессиливающий ужас и отчаяние. А потом его ударило грудью о стол, и дыхание сразу кончилось, а следом пропало и сознание. Уносясь в небытие, он успел подумать: «берегись битого стекла, берегись стекла!», а затем его пару раз ударило о стену, распластав словно лягушку, после чего наступила тишина.
Именно эта тишина и привела его в себя. Максим понял, что жив и, хотя каждая косточка тела ныла от боли, ему показалось, что ничего серьезно не повреждено, хотя, возможно, это был просто шок. Вагон был темен, лишь где-то впереди мигала лампа и слышался сухой хруст стекол под тяжелым перемещающимся телом. В воздухе витал тяжелый запах перегретого железа. Осознание, что сейчас случится что-то еще, мгновенно подняло Максима на ноги. Он вскочил, чувствуя, как его мотыляет из стороны в сторону. На полу, головой под столом, на животе, лежал Крупинин и глухо стонал.
—Анатолий Евгеньевич, ты живой? — прохрипел Максим. Язык почти не слушался и распух, почти не помещаясь во рту. Максим нагнулся и потряс Крупинина за плечо. — Анатолий Евгениевич?
—Господи, — простонал Крупинин и слегка приподнял голову. Когда он повернул голову, Максим увидел, что лицо чиновника залито кровью, а нос свернут набок. От Крупинина несло дерьмом, на заду виднелось бурое пятно. Максим поморщился от отвращения. —Господи, что это было?
—Я не знаю. Давай, поднимайся, надо выбираться. Не дай Бог…
Максим не договорил, что будет, если они немедленно не выберутся из вагона, но Крупинин, даже контуженный, соображал настолько, чтобы не спорить и резво, насколько позволяла обстановка, поднялся и двинулся к проходу, наткнулся на боковую полку, на которой стонала женщина, прижимающая к груди обмякшее тело мальчишки лет двенадцати. Лицо мальчишки было отрешенно спокойным, на лбу виднелся глубокий порез, из которого сочилась кровь, но при этом ребенок казался спящим. Женщина которая внешне не выглядела пострадавшей, за исключением странно вывернутой ноги, мутным взглядом поглядела на них и с внезапной цепкостью схватила Крупинина за полу пиджака.
—Помогите мне вынести его наружу! — взмолилась она. — Темочка, мальчик мое, сыночек мой, да как же так-то?.. Мужчина, помогите мне, я не донесу, я, кажется, ногу сломала…
—Отвали, — зло рявкнул Крупинин, вырываясь. — Самому бы выбраться…
Он бросился вперед, натыкаясь на полки и пассажиров с удивительной для его плотного телосложения прытью. Ему не мешали ни валяющиеся на полу сумки, ни люди, которые сползали со своих полок, поднимались с пола и выходили в общий коридор, не понимая, что произошло. Пассажирка с мальчиком на руках глядела ему вслед, и ее рот начал дергаться в предчувствии истерики.
—Давайте мне, — сказал Максим. Она не ответила, будто не услышала. Максим повторил нетерпеливо и протянул руки: — Давайте мне вашего сына, я помогу!
Женщина передала ему мальчика, что не приходил в себя. Но едва Максим двинулся, как она вцепилась ему в руку.
—Куда же вы его ногами-то вперед?
—Мамаша, давайте уже без этих предрассудков, — зло сказал Максим, но послушно повернулся и споро понес ребенка головой к выходу. Подволакивая ногу, женщина двинулась следом, подвывая от боли, когда наступала на раненую ногу. Стараясь не задевать полки, Максим шел вперед. Впереди с визгом бежала какая-то девица. Мать мальчика вскрикнула. Максим обернулся, но она, морщась, лишь покачала головой и махнула рукой: иди. Максим успел увидеть, как открылась противоположная дверь вагона, и из санузла на пол выпал молодой человек с окровавленной рукой. На боковой полке морщился священник, потирая грудь под крестом. Из купе, навстречу, держась за голову, вышла Анна, врезалась в верхнюю боковушку лбом и, как сомнамбула, пошла следом за Максимом. Он почему-то порадовался, что адвокатесса жива.
От внезапной боли в голове его качнуло в сторону, а вагон будто заволокло туманом. Максим качнулся, но не упал и не уронил мальчишку, что вроде бы слегка пошевелился и вздохнул. Происходящее на миг показалось ему дурным сном, но для сна он испытывал слишком много боли. Его снова качнуло, и на этот раз Максим врезался плечом в полку, и только потом понял: его толкнул в спину бегущий священник. У входа в вагон происходила какая-то смутная возня, но в полумраке разглядеть, что там происходило, оказалось невозможно. Люди кричали, стонали и орали матом, требуя выпустить их наружу.
Проходя мимо первого, после купе проводников, места, он увидел мужчину, что в странной позе дергал руками под столом. Его лицо было красным от натуги. Максим было дернулся помочь или хотя бы спросить, что случилось, но затем увидел сверкнувшую сталь наручников. Арестант бросил на Максима яростный взгляд.
—Не лезьте, это не наша забота, — прошелестел позади голос Анны. Она двигалась следом, подперев изнемогающую от боли мать мальчишки. Та повисла на адвокатессе и закатывала глаза, почти теряя сознание. Впереди двое молодых людей, парень и девушка, пытались вытащить из вагона старуху, а та, видимо, находясь в шоке, отбивалась от них с яростью загнанной в угол крысы. Эта сцепившаяся троица мешала выйти очнувшимся пассажирам, что в панике прокладывали себе путь руками и ногами. Шансов расцепить этот клубок шипящих кошек было практически невозможно.
—Вещи, вещи мои! — верещала бабка и все пыталась забраться на верхнюю полку. Ее тащили прочь, но старуха упиралась, в отчаянии цепляясь за поручни.
—Бабуля, выходи, мало ли что, — увещевал парень. — Брось ты свое барахло, жизнь дороже…
—Пошел ты, — с неожиданной яростью взвизгнула старуха, двинула локтем парню в живот, отчего тот охнул и согнулся пополам, и полезла на полку. —Вещи, вещи мои, ах! Пропали! Украли!
—Да брось ты эту дуру, — панически воскликнула девушка. — Что ты вцепился в старую курицу? Она же не твоя родная бабка! Оставь ее, пусть лезет куда хочет!
Парень зло посмотрел на старуху и, подхватив девушку за руку, бросился к двери. У них он, обернувшись, придержал ее, позволяя Максиму вынести мальчишку в тамбур. Девушка, не дожидаясь своего кавалера, с разбегу прыгнула во тьму, сиганув через возившегося на полу человека. Максим пригляделся. В тамбуре полная проводница в лопнувшей юбке все дергала стальной лист, открывающую лестницу, и кричала в темноту с отчаянием:
—Антон! Антон!
Темнота не отвечала, оттуда слышались только стоны и всхлипы тех, кто успел спрыгнуть раньше. Проводница с лязгом открыла возможность спуститься по лестнице, и сама грузно ухнула вниз, сорвавшись с ступенек. Ее плотное тело покатилось вниз и скрылось в тумане. Анна оставила мать ребенка и первой полезла вниз, встала на землю, покачнулась и замахала руками, едва не упав, но затем обрела равновесие. Максим спустился, думая, что свалится, но Анна страховала его, придерживая ребенка за плечи, и они все равно чуть не упали. Затем Анна вернулась к дверям и помогла спуститься матери ребенка. У той, по всей вероятности, кончились запасы адреналина, на котором она терпела боль в сломанной или вывихнутой ноге. Женщина тихо вскрикнула, неудачно приземлившись на землю, неловко взмахнула руками и, увлекая за собой Анну, упала. Обе покатились вниз по насыпи. Максим тупо глядел, как женщины, кувыркаясь, улетают в туман, а затем, вздохнув, начал спускаться, поминутно думая, что упадет прямо на ребенка. Галька под ногами сыпалась вниз. Но спуск прошел без особых проблем. Только оказавшись на твердой земле, Максим опустил ребенка и обессиленно сел прямо на траву. Мать мальчишки подползла к ним на четвереньках, и, причитая, подхватила сына, как младенца, и стала баюкать.
Анна в разорванных и помятых брюках и блузке лежала на траве и глядела в небо, тяжело дыша. Рядом сидели еще несколько пассажиров: парень и девушка, что пытались вытащить из вагона старуху, священник, полная проводница, девушка с нервным лицом. Поодаль, навалившись спиной на насыпь, полусидел Крупинин. Заметив Максима, он слабо махнул рукой. Максим отвернулся и посмотрел на одинокий вагон. Из его дверей враскоряку спустилась старуха, прижимая к груди сумку, а следом тощий парень с разрезанной рукой, выпавший из туалета. Поодаль, настороженные, как псы, стояли двое мужчин, у одного из которых была видна портупея с пистолетом. Они глядели на вагон и о чем-то глухо переговаривались. Максим нехотя поднялся и направился к ним. Следом поплелся Крупинин, а за ним — Анна. Мужчины подошли к проводнице и что-то ее спросили, но Максим не успел расслышать. Что-то в этих суровых мужиках выдавало их принадлежность к полиции.
Полицейский помоложе первым заметил приближающихся, ткнул старшего в бок и мотнул на пассажиров подбородком. Тот сразу развернулся к ним и раскинул руки, как вернувшийся своей пастве Мессия:
—Так, граждане, спокойнее… Я — майор Рязанов, уголовный розыск. Не паникуем. Сейчас мы во всем разберемся.
—А что случилось? — спросил Крупинин.
—Вот, мы у девушки интересуемся. Что случилось? Вам успели что-то сообщить? — обратился Рязанов к проводнице, а та бросила на него злобный взгляд.
—Да откуда мне знать? — огрызнулась Алена. —Кто бы мне сообщил? Крушение, наверное.
—Но вагон на рельсах, — возразил Рязанов. — Нас как-то отцепили что ли?
—Если бы отцепили, чего нас тогда так кувыркало? — вмешался Максим. — И как мы умудрились встать обратно на рельсы? Мы минимум дважды перевернулись.
—Мужик, я не знаю, может, ударило чем, вроде грузовика, но как-нибудь вбок? — миролюбиво ответил Рязанов, но в его голосе чувствовалась растерянность и злость. —И что с поездом? Тихомиров, а ну, пройдись-ка, посмотри, что с составом?
Младший из полицейских кивнул и двинулся вбок. Максим поглядел ему вслед, ощущая странное ощущение нереальности происходящего. Что-то во всем произошедшем показалось ему неправильным и не соответствующим обыденности, но голова, в которой изрядно перебултыхали мозг, отказывала, не давая разобраться. Сейчас, когда шок отступил, он чувствовал себя так плохо, хоть ложись и умирай. Подкатившая боль уже опутывала его от самых ног до макушки. Не в силах удержаться на ногах, Максим сел рядом с проводницей. Та поглядела на него и вытерла рукой нос, из которого текла кровь на ее форменный костюм.
—И куда делся этот грузовик? — спросила Анна. — Он в чистом поле появился, по бездорожью, врезался в бок и улетел?
В ней вновь проснулась судебная крокодилица, вырывающая у людей печень за неправильную формулировку или постановку вопроса или ответа. Похоже, это раздражало даже незнакомых, поскольку полицейский майор сморщился, словно у него разболелись зубы, но ответил вполне миролюбиво.
—Мадам, давайте не будем теоретизировать, — предложил Рязанов. —Я знаю столько же, сколько и вы. Что-то случилось, и этому есть объяснение. Не это сейчас самое главное. Я плохо разбираюсь в подвижном составе, но знаю, что машинисту подают сигнал через определенный промежуток времени, и, если он не отвечает, вызывают. Так что скорее всего о произошедшем уже знают. Сюда скоро прибудут спасатели, надо их только дождаться. Так что не нужно поддаваться панике, в нашем положении это самое хреновое. Давайте подумаем о себе и своей безопасности. Есть тяжело раненые?
Все внимательно оглядели себя, насколько позволял полумрак. Рязанов повторил вопрос, зычным голосом. Женщина с сыном медленно подняла руку.
—Я сына не могу разбудить, — всхлипнула она. — Он не приходит в себя. Ему надо в больницу.
—Ей самой надо в больницу, — негромко сказала Анна. — По-моему, у нее нога сломана.
Она вдруг двинулась прочь и, не обратив внимание на попытку Рязанова остановить ее, исчезла в темноте. Максим проводил ее взглядом, не испытывая сожаления. Пусть. Даже сейчас эта рептилия сохранила ясный ум, в то время как сам он сидел в шоке.
—Надо вызвать помощь, —вздохнул Рязанов. Он вынул телефон. Максим последовал его примеру и вытащил из кармана свой. — Чтобы сориентировать спасателей. Темнотища, хоть глаз выколи… Черт…
Рязанов озадаченно уставился на экране телефона. Экран мигал, словно пытаясь подать сигнал «S.O.S».
—У меня связи нет, — ответил Максим, глядя на свой телефон. Его экран тоже мигал, пульсируя раздражающими всполохами синего. —А у вас? Где мы вообще находимся хотя бы чисто теоретически, кто-нибудь знает?
Телефоны, как оказалось, не работали ни у кого. Парочка молодежи пыталась загрузить оффлайн-карту, но та мигала и глючила, не указывая даже примерный ориентир. Телефон старухи издавал лишь пронзительные переливы, у женщины с сыном телефон остался в вагоне, а мобильник Крупинина оказался разбит. Рязанов зло поджал губы.
—Мы проехали Каргат и еще не добрались до Барабинска. Значит, где-то посередине. До города в принципе недалеко, но, может, тут вышки не добивают… У вас рация есть? — спросил Рязанов у Алены.
—В вагоне, — вяло ответила она. — Связь с начальником поезда.
—Ну, лучше, чем ничего. Идемте, вызовем начальника… А, погодите… Лех, что там с поездом?
Молодой напарник возвращался бегом, и это пассажиров насторожило. Тихомиров, спотыкаясь, подошел вплотную. Выражение его лица Рязанову не понравилось. Тихомиров явно был напуган.
—Там такое дело… — шепотом, который расслышали все, начал он, — В общем, впереди поезда нет.
Это вызвало единодушный вздох, но ни одного вопроса не прозвучало, поскольку, навострив уши, они вслушивались в каждый звук, решающий в данный момент их судьбу. Рязанов покосился на пассажиров, но деваться было некуда, и он спросил:
—Как это — нет? Ты хорошо смотрел? Может, он под откос свалился?
—Если и свалился, то где-то очень далеко, — помотал головой Тихомиров. — Не поручусь, что его не отнесло куда-то в сторону, но я даже следов крушения не заметил. А я с полкилометра пробежал. На путях ни следочка, ни стеклышка, ни барахла, ни… людей.
Крупинин издал сиплый писк. Максим поглядел на него с раздражением, Рязанов — свирепо. Крупинин съежился, втянул голову в плечи, но не двинулся с места. Казалось, что вонь от его обгаженых штанов распространилась вокруг и впиталась в землю.
Рязанов же как-то сник и будто сдулся, его широкие плечи поникли.
—Это что, нас в чистом поле как-то отцепили и бросили? — ошарашено сказал он. — Погоди, до меня, кажется, дошло… Надо с другой стороны посмотреть…
—С другой стороны тоже ничего нет, — вмешалась Анна. Они не заметили, как она показалась с другой стороны вагона, обойдя их и оказавшись за их спинами, и это заставило всех вздрогнуть, а Крупинин даже взвизгнул.
—Откуда вы знаете? — сердито спросил Рязанов.
—От верблюда, — нахамила Анна, но, скорее, от страха и усталости. — Откуда я еще могла узнать? Сходила и посмотрела. Наш вагон тут один-одинешенек… Есть этому какое-то разумное объяснение?
Рязанов пожал плечами и вдруг широко улыбнулся. У него отсутствовал передний зуб, так что улыбка его не украсила.
—По-моему, нас крупно разыграли, — заявил он. — На последней станции нас подцепили к другому локомотиву, а по пути бросили. Скажите… как вас…
—Алена, —ответила проводница.
—…Алена, можно ли вагон отцепить на полном ходу?
—Можно, только это не по технике безопасности, — равнодушно ответила она.
—Ну вот вам и объяснение. Алена, ведите нас, попробуем вызвать подмогу по рации, — приказал Рязанов. Он суетливо направился к вагону. Максим же отчетливо понял, что полицейский говорит эту ахинею просто так, забивая эфир, усыпляя внимание, но на самом деле не верит ни во что, поскольку или сам не понимает, что случилось, или же знает то, чего не знают все остальные. Максим встал и двинулся следом.
— Это какой-то очень странный розыгрыш, майор, — сказал Максим. — Разве такие проводят на живых людях?
—В дурацкое время живем, — беспечно ответил Рязанов, и его голос прозвучал фальшиво. —А вы куда?
— С вами пойдем, — сказала Анна. —Мы вполне можем заняться рацией вместе с Аленой, а вы — решите проблему со своим пассажиром.
—Каким пассажиром? —не понял Рязанов. Анна подняла палец кверху. Их окна на них, корча злобные гримасы, смотрел Балашов. —По-моему, оставлять его там в наручниках как-то неправильно, нет?
—А куда я должен был его деть? – окрысился Рязанов. — В багаж сдать?
—Как минимум, не провозить в пассажирском вагоне, — отрезала Анна. —Для этих целей спецтранспорт есть.
—Умная, да? Много ты в этом понимаешь?
—Да уж побольше тебя…
Вот теперь от невозмутимости Анны и мнимого спокойствия Рязанова не осталось ни следа. Они были готовы броситься друг другу в глотки. Они сразу перешли на «ты», словно понимая, так будет проще бросаться обвинениями и оскорблениями, чем соблюдая политесы.
—Погодите, — вмешался Максим. — С нами что, ехал преступник?
Анна и Рязанов поглядели на Максима с одинаковым отвращением. Рязанов сплюнул, велел Тихомирову лезть в вагон, сам двинулся следом. За ними поднялась Алена. Анна посмотрела на Максима.
—Ну? — сердито спросила она. — Вы идете?
Он сделал широкий жест, пропуская даму вперед, думая, что выглядит в ее глазах, как клоун, и, судя по ее гримасе, она именно это и подумала. Анна поднялась в вагон, он последовал за ней. Крупинин забираться в вагон не стал, он что-то пробормотал себе под нос, вороватым движением провел себя по заднице, понюхал ладонь и всхлипнул.
Впереди, в коридоре, Тихомиров и Рязанов о чем-то негромко переговаривались со своим задержанным. Анна навострила уши, но поморщилась и отвернулась. Было слишком далеко, чтобы разобрать хоть слово. Рязанов вернулся к ним и вошел в купе проводников, брезгливо отпинывая валяющиеся вещи. Не вместившиеся в купе проводников Анна и Максим, смотрели, как Алена безрезультатно пытается достучаться до начальника. Рязанов хмуро глядел на проводницу. Рация не издавала даже треска. Алена сделала несколько попыток, выругалась и, не глядя на пассажиров, пожала плечами.
—Факир был пьян, и фокус не удался, — разочарованно сказал Рязанов. —Ну, мы хоть попробовали…
—Мне кажется, ваша теория о розыгрыше и внезапно отцепленном вагоне не выдерживает никакой критики, — внезапно сказала Анна.
—Почему это? —насторожился Рязанов.
—Потому что и вы, и я ехали в купе, — ядовито пояснила она.
—И что?
—И ничего. Просто это — плацкартный вагон.