Луизианская покупка - воистину великая удача американской истории. Но, чтобы разобраться, что сделало её возможной, нужно вернуться чуть назад из 1803 года – и переправиться на другую сторону Атлантики. Итак, мы уже отмечали, что государственный секретарь (а главное – фаворит одновременно короля и королевы) Испании Мануэль Годой после серии метаний решил сделать ставку на Францию и, вскоре после заключения мира с французами в Базеле в 1795 году, уже 27 июля 1796 оформляет с ней союзный договор. Трудно сказать, какими виделись перспективы этого альянса Годою, или королю Карлу IV – вероятно нечто вроде новой инкарнации родственного альянса Бурбонов, существовавшего почти век с момента окончания Войны за Испанское наследство.
Какие выгоды испанцы предполагали получить? Восстановить прежнее влияние в Италии после того, как французы окончательно возьмут верх над Австрией? Возможно, но, в любом случае переход в новый лагерь делал для Испании неизбежным конфликт с англичанами. Формально война была объявлена в августе 1796, но реально до 1797 года боевых действий не велось. Испанцы фатально упускали время. Со вступлением их в войну на стороне Франции радикально менялся баланс сил на Средиземном море. Если до середины 1796 там господствовал английский Средиземноморский флот, то теперь он со своими 15 линкорами более чем вдвое уступал соединённым франко-испанским силам, располагавшим 38 линейными кораблями. Без каких-либо действий со стороны врага уже сам этот факт вынудил британцев перебазировать свои суда в Гибралтар – к самому выходу из Средиземноморья, где можно было в критической ситуации избежать боя и отступить в Атлантику, а затем на соединение с силами Метрополии. Были эвакуированы Эльба и Корсика, да и в целом с позиции на Гибралтаре контролировать действительно весь огромный бассейн восточнее было просто нереально.
Все свои преимущества испанцы умудрились упустить. Во-первых, Годой и Ко, видимо, полагали, что французская мощь принесёт им всё без борьбы на тарелочке с голубой каёмочкой – нужно лишь подождать. Во-вторых же, государственное управление было столь расстроено, что это сказывалось и на возможностях страны к военной мобилизации: буквально на всё не хватало денег, флот, списочно сильный, был совершенно небоеспособен из-за нехватки матросов. Всё это привело к тому, что англичане опомнились и, после первых незначительных столкновений декабря 1796, с января 1797 года приступили к организации блокады атлантического побережья Испании по аналогии с такой же блокадой французского. Испанцы попытались предпринять ответные шаги – и в итоге дело дошло 14 февраля 1797 года до сражения при Сент-Винсенте, которое можно с полным правом назвать генеральной репетицией Трафальгара. В этой истории многое замешано на случайности и неверной интерпретации информации. Началось всё с решения испанцев повести свои 27 линкоров на соединение с главными силами французского флота в Бресте. Данное решение было бы логично, если бы готовилось полномасштабное вторжение в Англию – но в кампании 1797 года основным противником Франции продолжала быть Австрия, и приоритет отдавался сухопутному фронту. Сам по себе переход был сопряжён с большим риском – удар вполне мог быть нанесён не только силами Средиземноморского флота, но и Флотом Канала – т.е. основной массой британских ВМС. Матросы были совершенно неподготовлены для такого рода перехода – собственно, большую часть экипажей линкоров адмирала де Кордобы и матросами то можно было назвать с натяжкой – в большинстве своём это были недавние солдаты сухопутной армии, в срочном порядке переквалифицированные в моряков. Из примерно 650-700 человек в экипаже только около 100 имело до начала войны опыт службы на море. Возможно существенным фактором при принятии решения было то, что линкоры обеспечивали помимо прочего встречу крупного конвоя из 57 торговых судов идущих из колоний в Кадис. Итак, 1 февраля испанские силы выходят из Картахены – своей главной базы на Средиземном море – и идут в Атлантику. Проходят Гибралтар - и при этом никто не пытается их атаковать, оказываются в открытом океане. И тут их внезапно сносит ветром дальше на запад – вроде бы как в том году был особенно сильный левантер (хотя на самом деле причина наверняка кроется в банальном неумении нормально управляться с парусами). Испанцы теряют время на то, чтобы привести себя в порядок, и вновь направляются к Кадису. Параллельно англичане под командованием адмирала Джервиса находятся в португальских водах в устье реки Тахо. Португалия – союзник Англии, но с испанцами военных действий не ведёт. Полагая, что речь идёт не обо всём испанском флоте, а только о его части, цель которой – обеспечение прохода конвоя в Кадис, британский адмирал принимает решение идти на перехват. К имеющимся в его распоряжении 10 линкорам вне связи с происходящим, но очень своевременно прибывает подкрепление из флота Канала в составе ещё 5 кораблей. Британские эскадры встречаются 6 февраля у мыса Сан-Висенте. По всем расчетам испанцы должны быть уже здесь – но их не видно (мы то с вами знаем почему). Рассылаются во все стороны лёгкие суда для поисков. 11 февраля британский фрегат Минерва под командованием знаменитого коммодора Горацио Нельсона, прошёл сквозь испанский флот, оставшись незамеченным благодаря очень сильному туману (и, очевидно, испанской беспечности). Нельсон вернулся к своим 13 февраля, и сообщил о местонахождение испанских сил Джервису. Не имея понятия о размере флота противника — в тумане Нельсон не имел возможности сосчитать корабли — Джервис отдаёт приказ немедленно начинать преследование с намерением атаковать неприятеля. Ночью 14 февраля послышались звуки, которых ждал английский флот: сигнальные пушки испанских кораблей в тумане. В 2:50 ночи был получен доклад, что испанский флот находится на расстоянии около 15 миль. Рано утром, в 5:30, фрегат Нигер доложил, что испанцы ещё ближе. Капитан Томас Трубридж на корабле Каллоден шёл головным. В 6:30, Каллоден поднял сигнал, что видит 5 вымпелов противника на юго-востоке, и вместе с Бленхейм и Принц Джордж повернул на испанские корабли. С рассветом туман начал рассеиваться, и противники получили возможность рассмотреть друг друга. Испанцы, наконец, сообразили, что за ними гонятся – и вот уже в прибывающем свете Джервис увидел вражеские силы, выстроенные в две линии для боя. Он повернулся к своим офицерам на шканцах Victory и сказал, «Победа сейчас очень важна для Англии», после чего отдал приказ флоту готовиться к сражению. При этом Джервис по-прежнему не имел понятия о силе противостоявшего ему флота. Когда он начал проступать, по мере того как дымка рассеивалась, корабли, по словам участвовавшего в бою английского лейтенанта смотрелись как «громадины, похожие на мыс Бичи-Хед в тумане». Английская эскадра, набирая ход с ветром, начала движение, чтобы пройти между двумя испанскими колоннами и тем самым разобщить их, сами имея возможность вести огонь разом с двух бортов – т.е. во многом сделать то же, что сделает участвовавший в бою при Сент-Винсенте Нельсон 8 лет спустя. Параллельно на шканцах флагманского линкора Виктори капитан Кальдер и капитан Халлоуэлл считали корабли. Именно тогда Джервису доложили, что противник вдвое превосходит его численностью. Якобы при этом имел место следующий диалог:
- Вижу 8 линейных кораблей, сэр Джон!
- Очень хорошо, сэр.
- Двадцать линейных, сэр Джон!
- Очень хорошо, сэр.
- Двадцать пять линейных, сэр Джон!
- Очень хорошо.
- Двадцать семь линкоров, сэр Джон, почти вдвое больше нашего!
- Довольно считать, жребий брошен! Будь их хоть пятьдесят, я всё равно пройду сквозь них!
Тут, конечно, была толика типично британского упрямства, но, в общем, адмирал Джервис был прав – поворачивать действительно было поздно. Испанцы заметили врага, оценили его силы. Всё, что можно было сделать в этой ситуации, это или атаковать, или лишиться в попытке бегства двух своих единственных преимуществ – ветра и шанса разбить противника по частям. Не пересказывая всего хода сражения, хотя там была масса интересных моментов, включая Нельсона, дающего приказ абордажной команде атаковать с криком “Вестминстерское аббатство или блестящая победа!” и едва не взятый англичанами самый крупный линкор своей эпохи – 130 пушечный Сантиссима Тринидад – гордость всей Испании, оно окончилось решительной победой британцев. 4 линкора они смогли захватить в качестве призов, остальные испанские корабли отступили с разной степени тяжести повреждениями.
Почти в это же время – 16 февраля на противоположной стороне океана эскадра из 5 линкоров, 2 фрегатов, 5 шлюпов и множества транспортов, на которых находился 10 000 экспедиционный корпус, десантировалась и захватила старейшую испанскую (да и вообще европейскую) колонию в Новом Свете – остров Тринидад. 2100 испанских солдат сдалось в плен, 4 старых линкора и один фрегат были сожжены.
После поражения при Сент-Винсенте судьба испанской колониальной империи повисла на волоске – шансы на поддержку из метрополии резко уменьшились, британцы действовали напористо и, что ещё важнее, могли сконцентрировать в нужной им точке превосходящие силы. Ободренные такой лёгкой победой на Тринидаде, британцы решили захватить ещё одну испанскую колонию в этом регионе — Пуэрто Рико. 8 апреля, после того, как были приняты все меры, необходимые для обеспечения безопасности Тринидада, контр-адмирал Харви и генерал-лейтенант сэр Ральф Эберкромби с четырьмя линкорами и примерно 6700 солдатами отплыл с Мартиники. Бои после высадки продлились две недели до 2 мая и завершились для британцев уже куда менее удачно – им пришлось отступить. Впрочем, они, ничего не выиграв, ничего и не потеряли. Сам адмирал Эберкромби в частном письме объяснял свою неудачу тем, что сама идея экспедиции и её организация была чересчур легкомысленной. Испанцы доказали, что их нельзя взять просто на испуг – но стратегически это ровно ничего не меняло. Успешная оборона Пуэрто Рико и имевшая место чуть позже неудача англичан при попытке захватить остров Тенерифе и Канарские острова вообще 22-25 июля 1797 тешила испанское самолюбие, но порт Кадис оставался блокирован – и все испанские линкоры в нём тоже. Связь с большей частью заморских территорий была прервана. Британцы не спешили – испанцев должна была доконать экономика. В ноябре 1798 они захватывают Менорку и угрожают целиком взять под контроль Балеарские острова. После – снова затишье до августа 1800 года. Англия в первую очередь воевала всё же с Францией – и не имела намерения оттягивать с фронтов противостояния с ключевым врагом свои силы.
Тем временем испанское хозяйство переживало жесточайший кризис. Все нищали с огромной скоростью – все, но только не Годой. К концу 1797 года дошло до того, что общая стоимость принадлежащего ему имущества превысила годовой бюджет государства! В мае 1798 года даже придворная камарилья смекнула – Годоя нужно убрать, иначе будет взрыв. Население было доведено последствиями войны до ручки. Король со страшным скрипом утверждает отставку любимца, но уже в 1801 году Годой вернётся во власть. Судя по всему, не без участия к этому времени взявшего в свои руки судьбы Франции и Европы Бонапарта. Годой сохранял безоговорочно профранцузскую ориентацию, при том, что без его руководства Испания и вовсе могла выйти из войны. Наполеону же напротив нужен был второй – и более активный раунд противостояния с англичанами. Ещё в 1800 году Александр Бертье со стороны Франции и дон Мариано Луис де Уркихо со стороны Испании подписали 1 октября договор в Сан-Ильдефонсо, согласно которому испанцы возвращали исконным владельцам Луизиану. Договор заключался при изрядном давлении со стороны Бонапарта, но всё же испанцы смогли, вроде бы уступив в главном, сделать его предельно размытым. Во-первых, не была толком оговорена сама территория, значащаяся как Луизина, её границы. Во-вторых, весьма смутными были и вопросы о сроках передачи. Наконец, он вообще был тайным – и в Испании вполне могли надеяться, что придавать его гласности не придётся никогда. Однако 25 марта 1801 года Наполеон заключает новый, Аранхуэсский договор – уже с Годоем. Сам временщик за поддержку своего нового возвышения влиятельным повелителем Франции был, видимо, готов вообще на всё, а короля и других влиятельных людей купили обещанием выкроить в Италии на землях бывшего Тосканского герцогства некое Королевство Этрурия, которое достанется испанским Бурбонам. Только после этого процесс передачи Луизианы был реально запущен. Параллельно тем же договором Испания обязалась объявить войну Португалии, если та не порвёт с англичанами.
Какими путями о содержании Договора узнали в США – это вопрос интересный. Но факт остаётся фактом – уже в 1801 году, когда в Луизиане ещё функционировала испанская администрация, в Вашингтоне уже приняли принципиальное решение - в Париж были отправлены послы для проведения переговоров о продаже Нового Орлеана. Первоначально, к слову, французская сторона ответила категорическим отказом. Зачем американцам был нужен Новый Орлеан? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно кое о чём вспомнить. Когда после Семилетней войны Луизиана вдруг сделалась испанской, то там, помимо Орлеана (тоже, мягко сказать, не великого) попросту не было поселений, которые можно бы было без огромной натяжки назвать городом. Именно по этой причине выстраивание какой-никакой испанской власти затянулось до 1769 – её попросту негде было размещать, а чтобы строиться с нуля не хватало средств. Стоило делам более-менее пойти на лад – и в 1788 году Орлеан почти полностью сгорает в пожаре. В итоге вкладываться в город пришлось практически поневоле. Испанцы, поднатужившись, отстраивают его заново и превращают в нормальный порт – примерно к 1793 году. При этом Луизиана в целом продолжает оставаться для Испании самым настоящим чемоданом без ручки – огромная, заманчивая, но на практике приносит больше трат, чем доходов. И вот в 1795 году, как мы помним, заключается Договор Пикни, одним из условий которого было получение американскими гражданами права на перевозку и перевалку грузов через Орлеан и далее по Миссисипи. Выигрывали все – испанцы могли рассчитывать на то, что пусть и чужими усилиями, но в их громадной колонии оживится экономическая жизнь, а США, особенно южный штаты, получили очень ценный порт для вывоза из глубины страны большого объёма грузов – их начали сплавлять вниз по реке, что обходилось намного дешевле. А довольно скоро подключился и Север, используя крупный приток Миссисипи – реку Огайо. В 1798 году испанский губернатор маркиз де Каса Кальво неожиданно запретил американский транзит. Причины этого решения не вполне ясны до сих пор: то ли он рассматривал США как потенциального противника Франции, а значит и Испании, ставшей её союзником, то ли видел в транзите и некую английскую выгоду – в самом деле, многие товары шли далее на британский рынок. А может просто банально хотел, чтобы ему заплатили. Менее чем через 2 года новый губернатор – Хуан Мануэль де Сальседо отменит решение прежнего, но уже этого времени будет достаточно, чтобы многие важные люди в Штатах понесли большие убытки. Плантаторов Юга попросту кинули на деньги – и второй раз оказываться в подобной ситуации они не желали ни за что.
Итак, первый ход делают американцы. Цель – покупка города Новый Орлеан и небольших прилегающих к нему окрестностей (даже меньших, чем нынешний штат Луизиана). Французы заинтересованности не проявляют. Американцы продолжают попытки в 1802, пытаются завязать переговоры лично с Бонапартом. Параллельно возникает идея силового давления – дескать, французы очень сильно связаны в Европе войной со второй Коалицией – и если действовать решительно и агрессивно, то можно будет вынудить их пойти на сделку. Тут уже несколько сдал назад президент Джефферсон. Во-первых, он был вообще не уверен, что американский президент имеет конституционные полномочия для организации такого рода сделок и, что весьма важно, она ко всему прочему, привносит элементы диктата федеральной власти над властью отдельных штатов – ведь у центра нет денег, которые потребуют даже в случае удачи французы – и их придётся собирать. А в отдельных штатах на этот счёт очень может быть особое мнение. Во-вторых, он совершенно не желал и слышать о войне с кем бы то ни было. Можно было подумать, что идея умерла не родившись. Но…
В том же 1802 году французские экспедиционные силы под командованием зятя Наполеона генерала Шарля Леклерка пытались подавить восстания рабов в Сан-Доминике (в настоящее время территория Республики Гаити). В октябре 1802 французский чернокожий офицер Жан-Жак Дессалин и офицер-мулат Александр Петион перешли на сторону восставших рабов и начали полноценную партизанскую войну против колониальных войск метрополии, которая радикально изменила обстановку на острове. Большая часть французов эвакуировалась во Францию ещё в июне 1802 г., параллельно эпидемия жёлтой лихорадки скосила значительную часть оставшихся французских солдат. Жертвой эпидемии стал и генерал Леклерк. По сути, остров был Францией потерян. В условиях сохраняющейся напряжённости в Европе, где хоть и был заключен 25 марта Амьенский мирный договор, будто бы покончивший с войной, но существовала перманентная угроза её возобновления, Наполеон совершенно не желал тратить силы за тридевять земель в далёких колониях. Появилась мысль о том, что жители Нового Орлеана могут восстать, подобно рабам на Гаити – ведь экономические их интересы тоже полностью лежат в плоскости укрепления связей с США. В подобной ситуации могут подключиться и сами американцы. Всё это было абсолютно лишним и ненужным.
В сентябре 1802 года Англия в нарушение Амьенского договора, не вывела свои вооружённые силы с Мальты. После длительных политико-дипломатических консультаций Бонапарт приходит к выводу – новый раунд войны – во всяком случае, против британцев, неизбежен. 11 марта 1803 года он отдаёт приказ о подготовке и усилении своего флота. В Булонском лагере концентрируются воска, которые должны были быть задействованы в будущей грандиозной высадке. В новых условиях колонии становились едва ли не обузой – их нужно было защищать, снабжать, при том, что англичане имеют массу возможностей для их взятия под контроль – а весь флот до последнего судна был критически нужен в Европе – в Ла-Манше. Если вторжение увенчается успехом, то все минусы и угрозы не столь важны. А если нет? Наполеон обязан был предусмотреть и этот вариант. Если нет, то имелась более чем вероятная перспектива перехода в руки британцев всей территории Луизианы – одновременным выступлением сил из Канады и высадкой с островов Вест-Индии. И это могло стать очень значительным фактором их усиления. Противоборство с Англией к тому же требовало денег. Всё это вместе заставило Бонапарта принять решение – окончательное и полностью в своём духе – масштабное, без полумер. Наполеон отдал распоряжение своему министру финансов Франсуа де Барбе-Марбуа 10 апреля 1803 уведомить американскую сторону о своём согласии продать всю территорию Луизианы Соединённым Штатам. Маркиз де Барбе-Марбуа 11 апреля 1803 года, за день до прибытия Джеймса Монро в Париж, довёл до сведения Роберта Ливингстона предложение Наполеона о продаже всей Луизианы, а не только территории Нового Орлеана. Однако, как оказалось, американская сторона была абсолютно ни к чему подобному не готова. Напомню, что условия США включали в себя продажу за 10 миллионов долларов лишь Нового Орлеана и прилегающих территорий. Теперь же речь шла о том, чтобы за сумму всего на 5 миллионов дороже приобрести Луизиану ЦЕЛИКОМ! Это предложение, что называется, не из тех, от которых можно отказаться – но именно это заставило американцев очень сильно занервничать. Все ждали некоего подвоха. А ещё все – и США, опасавшиеся упустить такой великолепный шанс, и Наполеон, опасавшийся, что война с Англией может вот-вот возобновиться и он попросту не сможет получить из-за океана причитающуюся оплату, начали всё больше и больше спешить, увеличивая напряжение. Президент Джефферсон оказался перед лицом необходимости срочно собрать ещё 5 миллионов. И он это сделал – 11 апреля 1803 новые французские условия были получены – а уже 30 апреля, очень быстро по меркам эпохи, договор о купле-продаже был составлен и 2 мая подписан. Для сравнения на то, чтобы просто привезти уже подписанный текст в Вашингтон потребовалось куда больше времени – его доставили туда только 14 июля.
Джефферсон мог праздновать победу колоссального масштаба – в некотором роде не менее значимую, чем победа в Войне за независимость. Общая площадь приобретённой территории в два раза превосходила на тот момент размеры самих Соединённых Штатов! Цена одного акра земли по результатам сделки составила 3 цента (т.е. примерно 7 центов за гектар). Потрясающий успех! Но он же едва не разрушил и карьеру Джефферсона и единство страны. Как мы помним, Джефферсон в качестве основного политического противника имел Гамильтона и его партию федералистов, сторонников усиления властных полномочий и возможностей центра. Сам действующий президент пришёл во власть с во многом противоположной программой. Сокращение общефедеральных расходов, снижение трат и налогов, реальная автономия штатов. И что же выходило теперь? Он делает то, чего не делал и даже не предлагал никто до него – он берёт большую сумму денег на покупку земли, которая не будет принадлежать ни одному из существующих штатов, а будет управляться и администрироваться центром. И она будет больше по площади, чем существующие США. Мнения отдельных штатов при этом особенно никто не спрашивает. В общем, Джефферсон топчет собственную предвыборную программу ногами. И Гамильтон этим мгновенно пользуется. Федералисты устраивают бурю в прессе, с разных сторон нападая на сделку и подвергая сомнению её целесообразность. Во-первых, они ни на грош не верят Наполеону. Сделка – фикция! США отдают миллионы за… войну! Как только деньги окажутся у французов, Испания объявит, что по тем или иным причинам считает ничтожными договоры в Сан-Ильдефонсо и в Аранхуэсе – а французы не будут иметь ничего против, а то и поддержат своего союзника. Во-вторых, они напоминают о том, что Англия – ключевой торговый партнёр США. И когда в Лондоне узнают, что американцы по существу профинансировали возобновление войны Наполеоном, то лорды и пэры будут просто в бешенстве. Следствием может быть что угодно – новая торговая война, в которой снова придётся идти на унизительные уступки, вроде Договора Джея, или война реальная. Как минимум на территории Луизианы, а может и везде. И на чью-либо помощь, даже тех же французов, рассчитывать особенно не приходится. Подвергались сомнению сами полномочия президента на заключение такого рода сделок. Обсуждалась судьба франкоязычных и испаноязычных жителей Луизианы. Им предоставят гражданство? Если так, то смогут ли эти непривычные к демократии люди стать настоящими гражданами? Да, такие разговоры были уже в начале XIX века, дорогой читатель…
Но ничто не смогло остановить Джефферсона – как мы помним, чрезвычайно напористого и упрямого – и в хорошем, и в плохом смысле человека. Сделка стала фактом. Или нет? Есть ещё последний рубеж – ратификация Конгрессом. Но все сенаторы-южане обеими руками “за” – они чётко и ясно видят коммерческую выгоду. Им нужен порт Нового Орлеана, нужна Миссисипи, да и просто большой массив новых территорий с подходящим климатом тоже определённо не помешает – бизнес нужно расширять. Где то на фоне в воздухе повисает вопрос о рабстве – будет ли оно разрешено на новых землях? Южане считают это едва не само собой разумеющимся. Вообще в этот период времени Юг явно политически преобладает. И вот здесь мы подошли к очень важному моменту. В период от создания США и до 1803 года между северными и южными штатами имелись противоречия, обусловленные их вполне объективными экономическими различиями, но они никогда не доходили до крайности, потому что Север и Юг были примерно равны, политически уравновешивали друг друга – и не было фактора, который мог бы в кратко и среднесрочной перспективе этот баланс подорвать. А вот теперь такой фактор появлялся. К двум столпам добавился третий. Есть Север, есть Юг, а ещё есть Запад. Дикий Запад, огромный Запад – но с годами – это понимали все, он будет становиться меньше. И северяне, и южане будут своим постепенным продвижением окультуривать и менять под себя это громадное пространство. И те, кто справится с задачей лучше и быстрее, получит решающий перевес. В борьбе партий. В борьбе внешнеполитической и, особенно, внешнеэкономической ориентации. И во всех прочих конфликтных зонах тоже. На 1803 год были основания полагать, что Юг справится быстрее. Он был готов к этому, он этого желал. Северные фермеры не могли эффективно и, главное, быстро совладать с таким пространством – просто в силу природы своего хозяйственного уклада. У каждого отдельно взятого Джонни попросту не было денег на масштабную экспансию – в лучшем случае он мог погрузить пожитки в фургончик-кибитку и отправиться в неизвестность. Там он чуть не своими руками будет строить дом, начнёт пахать и сеять – и, в лучшем случае, при большой удаче, его сын сможет сказать, что они крепко обосновались на этом месте. У южного плантатора совсем другие ресурсы. Он скупил землю, купил и завёз рабов – и процесс пошёл буквально через два-три года. А уже через пяток лет он отобьёт расходы сторицей. На севере развивается промышленное производство – но как раз промышленники никак не могут осваивать Луизиану – им там негде закрепляться. Там даже городов то ещё нет, кроме Нового Орлеана по большому счёту! Времена, когда по кличу “Золото!!!” можно было в чистом поле построить, конечно, не город-сад, но просто город в рекордные сроки ещё не пришли – пока что техника не достигла такого уровня развития. Напротив, Гамильтон и Ко не без некоторых оснований опасались, что промышленность Штатов не сможет обеспечить всем необходимым людей, которые пойдут на Запад (а они неизбежно пойдут – там самая ценная вещь на свете – свободная земля) – и придётся “впустить” экономически иностранцев. А те, освоившись, могут и вовсе подмять под себя Штаты целиком! Гамильтон интересовался Англией, в некоторых пунктах он видел в ней образец. И он не мог не знать об успехах промышленной революции на Альбионе.
В общем, Луизианская покупка угрожала обострить (да и на самом деле обострила) отношения между двумя составными частями США до предела. Север почувствовал, что его роли в жизни страны, его укладу, его позициям грозит большая опасность. И начал действовать. Позднее ситуация изменится, доска перевернётся – и так же и по тем же причинам действовать будет Юг. Итак, на дворе лето 1803. И ряд активистов Федералистской партии, понимая, что сделку им уже никак не сорвать – даже в Конгрессе, начинают думать, что делать дальше. Сенатор от штата Массачусетс (обратим внимание – всё от того же Массачусетса – этот штат – настоящая душа Севера) Тимоти Пикеринг выдвигает идею, которая потрясает всех – северные штаты должны выйти из состава Союза! Отделиться, пока не поздно. Вообще во всём этом, конечно, много и политической интриги: с началом президентства Джефферсона и, особенно, его компромиссов с Гамильтоном по финансовому и кадровому вопросам, партия федералистов начинает резко сдавать. Республиканско-демократическая партия теснит их по всем фронтам. В народе Джефферсон популярен – не так сильно, как Вашингтон, но гораздо больше, чем Адамс. И тренд, как сейчас бы сказали, для федералистов тоже отрицательный. Им нужен шаг, который позволит полностью изменить рисунок политической борьбы. А потому они готовы идти на обострение – некоторые – даже ценой политического единства нации.
И есть ещё кое-кто. Это Аарон Бёрр. Он – член республиканско-демократической партии, вице-президент, но при этом ещё и человек огромных амбиций. При этом как назло имел место быть следующий случай: на выборах 1800 года Джефферсон и Бёрр шли в паре – но, конечно, именно Джефферсон был основным действующим лицом – его политический вес был гораздо, на порядок выше. При этом система была устроена следующим образом – тот, кто получил больше всего голосов выборщиков, становился президентом США, а тот, кто был на втором месте – вице-президентом. Уверенные в том, что Джефферсон победит, и имевшие преимущество республиканцы-демократы, сговорились провести не только главу государства, но и своего вице-президента, а потому часть голосовала за Джефферсона, часть – за Бёрра. Своих противников федералистов они одолели, но… из-за несогласованности действий, Джефферсон и Бёрр получили равное количество голосов. Был скандал, из-за которого позднее даже изменили процедуру и ввели раздельное голосование по кандидатурам президента и вице-президента, Джефферсон в итоге, естественно, одержал верх. Но Бёрр, видимо, запомнил и посчитал для себя, что он был без пяти минут президентом Соединённых Штатов.
Федералист Пикеринг обращается именно к нему – и именно ему предлагает возглавить Север после сецессии. Цель – создать видимость того, что вся эта история целиком является лишь способом спасения политической репутации федералистов. Кроме того, Бёрр, бывший в своё время сенатором от Нью-Йорка, и имевший там влияние, должен был убедить руководство этого штата поддержать сепаратистов. Судя по всему, вице-президент согласился. Но тут в дело вмешивается Гамильтон. Да-да, тот самый Гамильтон, который был лидером федералистов много лет. Теперь же он решительно требует их отказаться от уже начавшего реализовываться плана. Нельзя сказать наверняка, но очень возможно, что Александр Гамильтон в 1803 году спас страну от перспективы гражданской войны уже в начале века – а может и от распада. Он решительно делает благородный выбор в пользу государства и его целостности, а не собственных политических амбиций. Его вес в среде федералистов всё ещё достаточно велик, чтобы их подрывная работа резко пошла на спад. В итоге самым последовательным оказывается формально республиканец-демократ Бёрр. Тот, как мы помним, должен был сагитировать Нью-Йорк – и он делает это, продвигая своего кандидата на выборах мэра города – предполагая, что тот в свою очередь сможет решающим образом повлиять на политическое будущее штата. Гамильтон едва ли не активнее всех борется с ним, причём именно с ним – Бёрр, вроде бы не участвующий в выборах, мишень целого ряда сатирических и оскорбительных памфлетов. Гамильтон всегда был остёр на язык, особенно в письменной речи. Бёрр и его протеже проигрывают. История с возможной сецессией Севера на этом кончается.
И здесь стоит немного отвлечься от нашей основной темы, чтобы рассказать о весьма интересном сюжете в ранней истории Соединённых Шатов – о дуэли Бёрра и Гамильтона. Вице-президент после всего случившегося был в ярости – он потерпел катастрофу на всех фронтах. Приближались выборы 1804 года, и было ясно, что и своего поста он не удержит. И во всём виноват Гамильтон! Бёрр начинает подозревать, что вообще вся история с обращением к нему Пикеринга была подстроена федералистами в целом и лично Гамильтоном, чтобы свалить его, обрушить его политическую карьеру. Он мечтает о мести – но политических рычагов у Бёрра мало. Тогда он решает пойти другим путём. Он находит самые оскорбительные выдержки из памфлетов своего ненавистного врага, а затем в качестве оскорблённой стороны посылает Гамильтону вызов. Тот принимает его. И вот 11 июля 1804 года происходит, видимо, самый известный поединок такого рода в американской истории. После того, как прозвучала команда, Бёрр поднял пистолет, но Гамильтон медлил.
Как позднее выяснилось, намеренно. Это стало ясно, когда прочли его предсмертную записку: «Мои религиозные и моральные принципы, — писал министр, — решительно против практики дуэлей. Вынужденное пролитие крови человеческого существа в частном поединке, запрещённом законом, причинит мне боль… Если Господу будет угодно предоставить мне такую возможность, я выстрелю в сторону первый раз и, думаю, даже второй». Гамильтон, стреляя первым, сознательно промахнулся. Роковой выстрел Бёрра поразил печень и позвоночник Гамильтона. После ранения Гамильтон прожил ещё полтора дня. 12 июля 1804 один из самых выдающихся политических деятелей США своей эпохи скончался. Америка лишилась очень ценного кадра, федералисты – лидера. Бёрру, впрочем, дуэль тоже не принесла ничего хорошего. Его политическая карьера не просто идёт под откос – она обрывается с треском. Мало того, Бёрр становится, так сказать, нерукопожатым в обществе. Оканчивается это всё тем, что он в самом натуральном отчаянии решает полностью переменить свою жизнь и окунается в пучину авантюризма. Может быть, даже сознательно ищет смерти. В 1807 году Бёрр отправился на Запад США, где пытался вести нелегальную войну против испанских колоний. Некоторое время дела шли успешно, но после он был предан и вынужден тайно прибыть в Филадельфию, где и сдался властям. Бёрр предстал перед судом по обвинению в измене, но был оправдан. После он отправился в добровольное изгнание в Европу, где прожил не один год, и, наконец, после возвращения в США вёл уединённую жизнь, был практикующим адвокатом. Умер Аарон Бёрр только в 1836 году. Подробно расписывать его жизнь здесь нет времени и места, но всем интересующимся советую о нём почитать – героем его назвать трудно, но это был сложный человек и его очень сильно помотала жизнь. Неплохой, наверное, можно бы было снять фильм, с темой искупления в центре сюжета – ну да оставим это…
20 октября 1804 года Договор о покупке Луизианы ратифицирует Сенат. За ратификацию договора проголосовало 24 члена Сената, против — семеро. На следующий день после голосования в Сенате Томас Джефферсон получил возможность взять под контроль приобретённые территории и установить временное военное правительство. Специальным законодательным актом, принятым 31 октября 1803 года, Сенат установил временные правила для местных гражданских властей присоединённых территорий, следовать законам Франции и Испании и позволил президенту использовать военные силы для наведения порядка в случае необходимости. В целях исследования и составления карт приобретённых земель Луизианы предусматривалось постройка четырёх фортов. А ещё – проведение экспедиции. США были вообще в исключительном положении – они натурально купили “то – не знаю что”! Восточные границы Луизианы определялись по устью реки Миссисипи на 31-й параллели, при этом расположение устья Миссисипи на тот момент известно не было! Восточная граница ниже 31-й параллели была не определена. Южная граница с Испанскими владениями не была определена. Полный паноптикум! В 1804 году, по сути, в качестве приоритетного задания президента формируется и отправляется отряд, официально именовавшийся Корпусом открытий, а ныне известный как экспедиция Льюиса и Кларка. Эти люди станут первыми гражданами США, которые достигнут побережья Тихого океана. Опять же, в рамках этого цикла писать об экспедиции нет места и времени, но сюжет более чем любопытный – всем любителям приключений, индейцев и новых горизонтов, которые достигают люди несмотря ни на что, советую отдельно почитать.
США постепенно привыкали к мысли, что всё это гигантское “не знаю что” принадлежит им – и никто этого у них не отнимет. Франция получила деньги и забыла о Луизиане – у неё хватало в 1803-1804 годах совсем других забот. Англичане не проявили почти никакого интереса и только обрадовались тому факту, что с колониальной империей Франции теперь уже полностью покончено. Испанцы хоть и оспаривали в ряде мест границы Луизианы, но и не думали подвергать сомнению сделку в целом. К тому моменту, когда в 1804 году состоялись новые выборы президента, всё общество уже смотрело на сделку как на эпических масштабов успех. Не удивительно, что и без того популярный Джефферсон выигрывает с большим отрывом – он набирает 72,8% голосов, а его соперник Томас Пикни (да, тот самый подписант Договора) – лишь 27,2%.
Федералисты после всех событий – возникновения и краха идеи сецессии, смерти Гамильтона находятся в жестоком кризисе. Партия будет официально распущена в 1824 году, но по большому счёту она уже начинает медленно сходить с политической сцены. Идея дальнейшей централизации – во всяком случае в тех формах, которые предлагают федералисты, больше не находят поддержки. И буква, и дух конституции устоялись, как и форма страны – она состоит из штатов, имеющих заметную автономию.
Именно этот вопрос – о штатах мы разберём в этой главе последним. Мы помним, что за независимость некогда боролись 13 колоний. Но на выборах 1804 года голосовали выборщики уже от 17 штатов. Откуда взялись новые? Первым возник штат Вермонт. Корень его появления лежит в земельном споре ещё колониальных времён, когда колонии Нью-Йорк и Нью-Гэмпшир не могли поделить между собой кусок земли на границе. Спор шёл вяло и долго – и в итоге жители Вермонта были вынуждены в значительной мере развить самоуправление. С 1777 по 1791 год на этой территории и вовсе существовала некая Республика Вермонт с очень неясным статусом. 4 марта 1791 её приняли в состав США в качестве 14-го штата. Следующим стал штат Кентукии – и вот это было уже связано не с переделом, а реальным расширением территории США. Ещё до Войны за независимость из Вирджинии шло активное движение на запад – к горам Аппалачи. Там жило довольно много индейских племён, не собирающихся сдаваться без боя. Согласно правительственному отчёту США, датируемому 1790 годом, 1500 европейских поселенцев на этой территории были убиты во время индейских набегов после окончания Война за независимость. Тем не мене, число поселенцев неуклонно росло. В это время территории, заселяемые выходцами из Вирджинии, стали известны как округ Кентукки. Позже жители этой области подали прошение о выходе их территории из состава штата Виргиния. Зачем? Размер округа вполне позволял ему претендовать на статус самостоятельного штата – а это давало его жителям дополнительные политические возможности. Шансов остановить переселенцев без вооружённого вмешательства у властей Вирджинии не было. В 1790 году были приняты условия выхода, и позже, в 1792 году, была принята конституция штата Кентукки, а сам он 1 июня 1792 года вошёл в состав Союза. Несколько более интересно развивались события в Тенесси. Там тоже освоение началось уже давно – ещё с 1760-х, при британцах. В конце того же десятилетия на востоке стало вновь появляться постоянное белое население. Во время Войны за независимость здесь планировалось создать колонию Трансильвания, но индейцы чероки, заключившие союз с лоялистами, активно сопротивлялись колонизации и присутствию официальных лиц США. К 1780 г. белое население удерживалось только в регионе форта Ватагуа на виргинской границе, который при этом превратился одновременно в центр борьбы и с индейцами, и с любыми пытающимися взять под контроль этот район войсками белых. Одним словом, местных страшно допекло и от отчаяния, как загнанная в угол крыса, они решили защищаться агрессией и бросались попросту на всех. В середине 1780-х годов Ватагуа и вся западная часть Северной Каролины и вовсе как бы отделилась от США в независимое государство, вот только население его было таким крошечным, а развитие таким слабым, что не вышло создать никаких реально действующих государственных институтов. Вскоре без поддержки с востока оказалось, что Ватагуа не может организовать оборону против индейцев и через четыре года тамошним жителям вновь пришлось объединилась с Северной Каролиной. Тем не менее, люди там оказались до того беспокойными, если не сказать буйными, что в 1790 году штат сам и по доброй воле уступил эту территорию под контроль федерального правительства, которое и управляло ей в составе Юго-западной территории до образования нового штата Теннесси 1 июня 1796 года. Наконец, в 1803 году появился штат Огайо. До конца Семилетки это была территория французов. В отличие от Луизианы, она по итогам мира досталась англичанам – вот только приступить к планомерному её освоению они так не успели. В целом там было куда спокойнее, чем на Аппалачах, так что медленно, но верно переселенческое население стало расти. В 1800 году его насчитывалось уже около 45 000. А 1 марта 1803 Огайо мирно и спокойно стал ещё одним северным штатом. В общем, США медленно, постепенно, росли на свободной почве. Сохранялся и баланс. Теннеси – Юг, Огайо – Север. Кентукки были близки к промежуточной Вирджинии. Но 1803 год изменил здесь всё. Пройдёт некоторое время, необходимое для хоть минимального переваривания приобретений – и новые территории и штаты начнут появляться с огромной быстротой.
Итак, выборы 1804 года прошли, Джефферсон победил Пикни. И в ходе второго срока ему пришлось заниматься двумя важнейшими вопросами. Первый лежал в сфере внешней политики: ещё в 1801 году начался конфликт, который мы сейчас знаем как 1-ю берберийскую войну. А второй, более важный вопрос во весь рост встал перед президентом и страной в 1807 году – в 1808 истекал срок паузы, взятой властями США в вопросе о рабстве.