Главный европейский стереотип по поводу Китая в период заката династии Цин вполне описывается хрестоматийным четверостишием Фёдора Тютчева о нашей стране: «Умом Россию не понять…». Однако жене французского посланника, госпоже Бурбулон, похоже, удалось разгадать строй мыслей жителей «Серединной империи» и причины её фактической капитуляции перед Европой по итогам «опиумных» войн.
Петербургская типография Шмидта издала в 1885 году книгу француженки «Записки о Китае». Пока дипломат переезжал со своей резиденцией между Макао, Шанхаем, Тяньцзинем и Пекином его жена смогла весьма подробно познакомиться с общественными отношениями и обычаями народа и бюрократической верхушки страны. В сочинении обращает на себя внимание контраст между почти восторженным описанием устройства власти и явным недоумением автора по поводу несовершенства финансовой системы.
Начнём с первого. Девятиразрядная структура китайского Корпуса учёных (читай чиновничества) напоминала в середине 19 века планету из советской кинокомедии «Кин-Дза-Дза!». Только внешним атрибутом той или иной иерархической ступени служил цвет и материал не штанов, а шариков на официальных шляпах. У высшей категории мандаринов они были коралловыми, далее вниз – серебряными, лиловыми, лазуритовыми, голубого стекла, белыми, хрустальными, из позолоченной и обычной меди.
Бурбулон заметила, что преувеличенная ритуальность, как ни странно, совершенно не выхолащивает властные механизмы. Пример тому – статус и реальные возможности императора:
«К сыну Неба можно приближаться только с крайней униженностью во внешних формах, но его могущество весьма сдерживается правилами и обычаями. Приближаясь к его трону нужно 9 раз дотронуться лбом до земли, но он не может выбрать супрефекта иначе как из листа кандидатов, составленного учёными. Если бы в день затмения он позабыл поститься и признать ошибки своего управления, то сто тысяч памфлетов напомнили бы ему его обязанности».
Помимо Корпуса учёных (исполнительная власть) центральным институтом управления являлось Учреждение цензоров – сановников, «наблюдающих за нравами и поведением мандаринов, принцев и самого императора».
Правящий класс формируется не по «случайности рождения», а меритократически, то есть в результате «постоянных экзаменов и конкурсов».
«Наследственные титулы в Китае не признаются, исключая потомков знаменитого Конфуция. Однако существуют обратные титулы, которые облагораживают предков знаменитого человека, которого хотят вознаградить. Этой почести китайцы придают громадную цену».
Писательница не скрывает своих восторгов по поводу «античной» системы правления в Китае. Имеется в виду, вероятно, её сходство с идеальным государством Платона.
Как же при столь совершенном правлении Тайпинское восстание и «опиумные» войны смогли подорвать имперские устои? Рискнём предположить, что роковой песчинкой в стройном механизме оказалась организация финансов. Философы в счетоводстве традиционно слабы. Отсюда и «погорели».
По наблюдению госпожи Бурбулон, ханьцы – прирождённые естественники, то есть физики, химики и биологи:
«Они гораздо раньше нас открыли свойство намагниченной иглы, бурение артезианских колодцев, разложение растительных соков для образования красок, фабрикацию пороха. Но математические науки, с таким успехом разрабатывавшиеся арабами средних веков, у китайцев остались в первобытном состоянии».
Возможно, поэтому в Китае середины 19-го века господствовало странное убеждение в благотворном влиянии на экономику высоких процентных ставок.
Цитата из книги:
«Кредитные учреждения дают займы под залог всевозможных движимостей, недвижимостей и даже жатвы. Они берут за это процента два или три на сто в месяц. Цифра, которая показалась бы невероятной, если бы не было известно, что в Китае законный денежный процент есть 30 на 100 в год. Все китайские экономисты, писавшие на этот счёт, всегда советовали возвысить процент, считая это прекрасным средством для развития общественного богатства».
Ставка 36% годовых, при базовом уровне 30%. Ещё недавно в России подобные кредитные условия считались бы льготными. Даже для банков. Не говоря уже о микрофинансовых организациях, где законодателям с трудом удалось снизить максимальные ставки до уровня 292% в год.
Но это Россия, как и императорский Китай живущая по Тютчеву. А главный китайский конкурент – Британия – уже тогда выдавал намного более дешевые кредиты. Процентной базой у них была доходность государственных долговых бумаг. В 1851 году (описанием событий этого года начинается книга) она равнялась 3,5% годовых. В 1888 году Минфин сократил её до 3%. Предприятия могли привлекать деньги, например, через выпуск собственных облигационных займов под 5%.
Многочисленные китайские ссудные кассы, о которых пишет Бурбулон, принадлежали правительству. То есть на государственном уровне проводилась политика поощрения спекуляций, блокировалось развитие промышленности. При этом капитал мелкого торговца был очень скуден – около 200 сапеков. На одну монету можно было купить апельсин, 4 ореха, небольшую жареную рыбу, выпить чашку чая.
Кстати, ни на одной китайской монете 19-го века нет изображения императора. Считалось оскорбительным пускать образ сына Неба в грубый оборот. Сегодня на металлическом юане Си Цзиньпина тоже не чеканят, но отношение к финансовой политике стало гораздо более здравым. Отсюда, вероятно, и китайское экономическое чудо 21-го века.