Я помню это как сейчас – в деталях. Мы летим на свадьбу двоюродного брата моего мужа. Когда самолет поднимается в пасмурное небо, я, как обычно, пытаюсь подавить беспокойство. Я всегда боялась летать и у меня есть трюк: перед полетом я мало сплю, чтобы вырубиться в самолете еще до набора высоты. В этот раз также: я усаживаюсь, вставляю в уши беруши, закрываю глаза и проваливаюсь в сон, просыпаясь только, чтобы отказаться от напитков, и тут же возвращаюсь в сон снова.
Спустя чуть более часа полета я ощущаю легкий толчок, за которым следует отчетливый щелчок, я открываю глаза как раз в тот момент, когда панели над головой открываются и выпадают кислородные маски. Затем самолет начинает падать.
«Сохраняйте спокойствие», — объявляет капитан и все тут же впадают в панику. Никто не кричит, но ужас и оцепенение наполняет воздух. «Пожалуйста, наденьте кислородную маску и затяните ремни безопасности. Прямо сейчас».
Я умоляюще смотрю на своего мужа.
«Все в порядке», — говорит он, как и во всех других перелетах, когда я паниковала. «У нас все будет хорошо».
Но на этот раз все по-другому. Самолет мчится вниз, ремень безопасности туго натянут и от давления врезается до боли в животе. Мой разум пытается собрать картину происходящего, но все кажется несвязанным и абсурдным. В салоне устрашающе тихо. Разве не должны пассажиры кричать? Разве не так описывают в фильмах про катастрофы?
Кажется, я все же слышу приглушенный всхлип, но мне так страшно, что я не могу обернуться и посмотреть кто это. Стюардессы, согнувшись вдвое, подтягиваются по проходам за подлокотники, как альпинисты при восхождении. Одна из них прижимает к лицу кислородную маску.
Все молчат. Пахнет чем-то тлеющим. Пожар? Сгоревший двигатель? Я смотрю мужу в глаза, моля его о словах утешения или объяснения. Он снова говорит шепотом: «Мы в порядке».
Запах гари становится сильнее. И мы смотрим друг другу в глаза и говорим то, что говорят люди, когда думают, что это их последние слова.
Сквозь маски, наши голоса звучат так, как будто мы находимся под водой: «Я люблю тебя». «Я тоже тебя люблю».
Сцена в падающем самолете кажется постановочной, отрепетированной, как будто мы готовились к этому событию всю свою жизнь.
Я чувствую, как мое сердце колотится даже на кончиках пальцев, а мои зрачки, кажется, вот-вот лопнут, но ни чувства паники, ни желания кричать или плакать нет. Ничего не проносится у меня перед глазами. Нет ни ушедших родственников, ни ангелов. Последние минуты довольно банальны.
Единственное мое чувство – печаль за наших родителей и мою сестру. Волна жалости к нашим друзьям, когда они услышат новости о крушении. Хотя... я знаю, что жизнь для них продолжится, рано или поздно горе их отпустит. Так устроен этот мир.
И вдруг самолет перестает падать. Он выравнивается, опускается, снова выравнивается, чуть поднимается. Дрожащий голос капитана сообщает нам, что мы совершаем вынужденную посадку. Мы можем снять наши маски. Не нужно сворачиваться калачиком, как призывает инструкция по аварийной посадке – мы сядем без проблем. Некоторое время спустя мы действительно приземляемся в маленьком внутреннем аэропорту крошечного городка в Сибири.
Пока самолет рулит по полосе, в салоне тишина. Стюардесса вытирает слезы.
Не говоря ни слова, мы шаркаем по проходу и спускаемся по металлической лестнице.
Нет истерик, нет радости, нет объятий спасенных.
Только топот уставших от ужаса пассажиров. Пилот стоит в кабине с бледным лицом и кивает, пока мы проходим мимо, но никто с ним не разговаривает, и сам он тоже ничего не говорит.
В крошечном зале ожидания аэропорта мы разбегаемся группами, избегая зрительного контакта. Я пытаюсь заговорить с молодой девушкой, которая сидела позади нас. Я вижу, что она плакала.
«Это был мой худший кошмар», — мотает головой она.
«Моя тоже», — отвечаю я. Но когда я говорю это вслух, кажется, что это просто банальные слова.
Мы звоним родителям и услышав расслабленное папино «алло», я не выдерживаю и передаю трубку мужу. Папа ничего не знает. Потом мы пишем родственникам мужа, что встречать нас не надо – была экстренная посадка в совсем другом городе. Все охают, но по факту ясно, что они не осознают даже близко всего ужаса, который мы пережили.
Появляется сотрудник авиакомпании и говорит, что, возможно, они починят самолет к вечеру, но пассажиры впервые за все время дружно протестуют — никто не хочет снова садиться в этот самолет.
Мы берем такси и едем в отель, чтобы принимать решение на свежую голову.
Следующее утро, как и ожидалось, омывается солнечным светом. Гости отеля выстраиваются в очередь за завтраком «шведский стол», толпятся вокруг алюминиевых подносов с глянцевой едой, набивая себе тарелки яйцами, колбасой, блинчиками, вафлями.
Я стою и заворожено смотрю на их безмятежные лица. Мы с мужем почти не разговаривали после вчерашних событий, а если и разговаривали, то вполголоса, как будто смотрим спектакль, который не хотим прерывать.
Той ночью в постели я цеплялась за него так же, как в самолете, и он говорил мне то же самое, что и тогда, когда мы падали: «Все будет хорошо».
Мы пытаемся говорить о том, что произошло в самолете, пытаемся вспомнить. «Нам повезло», — повторяет он.
Я киваю. Но правда в том, что мне не повезло – у меня отключились эмоции. Я чувствую себя равнодушной. Все, что я могу сделать, это наблюдать, как люди вокруг меня испытывают то, что я должна чувствовать. Нет, даже хуже: я смотрю на них и осуждаю за полную ненужность их радости.
Я говорю себе, что это чувство пройдет. Просто я все еще в шоке. Мне нужно еще один день отдыха.
На следующий день мы едем до местного аэропорта, чтобы лететь домой. Мы слишком устали для чужих эмоций. Я жду знакомого всплеска тревоги при посадке в самолет. И не чувствую.
Впервые в жизни я не боюсь лететь. На самом деле, я ничего не боюсь.
И это не чувство освобождения. Я все еще ищу что-то — даже мой старый страх — чтобы привязать меня к моей прошлой жизни, но есть только это чувство полного удаления.
И вдруг, когда наш самолет устремляется ввысь, его двигатели ревет, я возвращаюсь в тот момент, когда вселенная сжала свою хватку, угрожая оторвать меня от моей семьи, моих друзей, моих воспоминаний, будущего, которого я никогда не узнаю.
Секунду я сопротивлялась. Я спросила: как мы с близкими можем существовать порознь? Как я могу потеряться в этом мире? Мы проводим свою жизнь, привязываясь друг к другу, привязываясь к этой жизни, как моллюски, цепляющиеся за риф.
Но когда тот самолет падал, я поняла, что мир будет жить без меня. Мои друзья погорюют и пойдут дальше. Мои близкие выдержат потерю.
Дома я хожу в супермаркет, чешу собаке пузо, глажу белье, отвечаю на звонки мамы — все те ритуалы, которые должны придавать жизни структуру и смысл. Но неделя идет за неделей, а я все еще нахожусь в режиме эмоциональной глухоты и не известно – смогу ли когда-нибудь вернуть себя яркость.
Автор неизвестен