— Давайте, Марк, начинаем... — собранно произнёс мужской голос за объективом — и звуки вокруг растворились.
Творческая команда превратилась в немую картину, застыв на задворках студийной циклорамы. Все взгляды были обращены на респондента, одетого в белый винтажный костюм и крайне подходящего синеве атласной ткани, повешенной здесь для фона. Словом, парусник в море Ованеса Айвазяна.
«Этот фильм был снят с целью всмотреться в настоящее, осознанным взглядом. То есть, остановив время. Мы предлагаем забыть все постулаты прошлого и будущего, все их отражения, плёночные кадры, лозунги, логотипы, филиграни, истины, поющие отзвуками колоколов на окраине города, коды таблеток, этикеток, выплюнутых модой против ветра, — и просто мечты, фланирующие между диджитал и подсознательным. Вам сложно?
Вы спросите: «А что же мы получим взамен?»
Нечто более важное: Новую жизнь. Поверьте, наш герой, всецело преданный человеку и Природе, выкроит для Вас беспрецедентную модель мира, концепцию чрезвычайно новой формы любви (снабдив её свободой ума, лишённого всяких форм меланхолии). Дело обещает стать прорывом, а реализация требует немалых жертв, к которым нам следует ответственно подготовить современного человека. Станет ли это решение о Новом мире для нашего героя смертельной ошибкой?
Зритель — судить только вам.
Впрочем... Не менее важным мотивом к созданию сценария послужили именно наши чувства... *усмехается*. Это чувства людей, которые познают реальность, сближаясь с подобными себе. А что может быть лучше, если это происходит в вашей Юности?
Не ведите дневники — снимайте фильмы...»
— Стоп-стоп-стоп. Ты волнуешься: забыл фразу про стыд...
— Про стыд? Какую?
Встреча первая
Фетровый чёрный берет и такого же цвета шуба делали его героем холодного апреля.
Он любил держать голову прямо, напоминая самому себе мужчин с холстов Рафаэля. Он репетировал себя в зеркале всякий раз, когда с ним сталкивался. Это помогало оттачивать повороты головы, взгляды, улыбки и отказы. Он всегда был доволен собой — и так начиналась его болезнь гордеца.
Проходя генеральской походкой в своём мрачном образе по одной из центральных улиц города Л., он заметил, что является воплощением своего персонажа из зеркала: на него роняют взгляды прохожие.
Шествие закончилось в баре у переулка. Этот бар давно устарел и являл собой пародию на бары из фильмов Вонга Кар Вая. Но музыка играла всегда восхитительная, за что было приятно бросаться чаевыми в бармена.
Сегодня он не слышал музыки, так сильно билось его сердце.
Мэри...
Пустующий бар-океанариум, где за стеклянными стенами суматошно двигались рыбы, сегодня заполнял эмбиент.
Он заметил, что едва уловимое неоновое освещение, воссозданное здесь для ещё большего акцента на том, что это место есть океан, стало ещё менее уловимым. Где-то сломался светодиод...
Он попросил свечу и занял дальний столик, где, по его подсчётам, рядом с ним плавало бы поменьше рыб в стенах-аквариумах.
Молодой официант с голубыми глазами уже не удивился, когда он заказал два эспрессо. Всё по-старому. Он не привык ошибаться и двигаться в неизвестных направлениях. Да и это была традиция.
Когда ему принесли две глиняные зелёные кружки, украшенные влажной глазурью, он заметил, что на одной из них выгравирована надпись "Impermanence is permanent" ( Непостоянство является постоянным). Он усмехнулся закономерности, ведь именно из этой чашки он пил здесь кофе впервые, с Мэри, ровно три года назад. С тех пор она ему не встречалась и он подозревал, что этот приятный на ощупь предмет сервиза разбил аккуратный официант с глазами небес.
Она появилась вовремя — когда кофе остыл до шестидесяти градусов. Её любимая температура.
Он всегда был готов к её особой системе пунктуальности, а она — к любым его идеям и требованиям. Блестяще они сходились и на том, что в любом деле необходим тонкий расчёт — будь то романтические отношения, дружба или деловое партнёрство. Расчёт действий был их Конституцией, которую они вместе переписывали в каждую новую встречу, а расчёт желаний — любимым предметом обсуждений. И ни один участник этого расчетливого дуэта и не предполагал, что, как только Алевтин вернётся к своей жизни на свободе, их обоих захлестнёт хаос.
Встреча первая. Продолжение
Миниатюрная девушка со смуглым лицом и августовскими веснушками вошла в заведение. Алевтину нравилось, что она не тратит больше пары секунд, чтобы заметить его силуэт в любой обстановке. Словно игра. Вот и сейчас она сделала верный интуитивный ход в его сторону, блеснув большими золотистыми глазами.
Он вперил взор в открытое личико и прочитал: непринуждённость. И его окутал знакомый сладкий аромат, словно вырвавшийся из букета запахов, что обычно сливаются воедино на крайне туристической набережной ближе к закату, и вскрикнувший «Я здесь!»
И ты пытаешься сосредоточиться и понять: молочный коктейль это или флюиды чужого детства, но так или иначе — этот невесомый шлейф уже ускользнул от тебя.
К чему он опять так отдаётся моменту...
— Ты виделась с Марком? — неожиданно прозвучал он, целуя её в изогнутую кисть. У неё были руки танцовщицы.
Мэри с улыбкой садится напротив него, не снимая пальто из змеиной кожи. Властный жест: она кладёт локти и ладони на стол, подаётся вперёд. Но он не поверит ни единому женскому проявлению своеволия, пусть даже независимости. Ему и в голову не может прийти, что все женщины тайком, в своей душе, могут не хотеть принадлежать кому-то. Все они одинаковые, отчего их маскулинные жесты только забавляют. Но за это он и любил женщин, особенно тех, что предпочитают гордо носить мужские костюмы. Вызывающая притягательность и сила женского гротескного образа, который потом желает подчиниться ему в постели. Или, может, сделать всё, что он захочет, на утро? А вы видели, чтобы на утро ваша дама пыталась заниматься самоуправством в вашем или своём доме? О, нет, она лишь тает часами после пробуждения, как карамельное мороженое.
И при всём своём абсурдистском воззрении на женщин в глубине души он тонко чуял, что всё же... представительницы прекрасного пола — ангелы, о которых нельзя говорить дурным образом, ведь они достойны лишь мягкого поклонения. Их следует слушать, как Баха или стихиру, а если вы их не понимаете — не слушайте вовсе.
— Виделась — это когда беззаветно идёшь гулять с человеком, смотришь на него и наслаждаешься. А мы опять ездили на этот чёртов склад, забирали ноутбуки, тестировали, смеялись с шуток этого испанца. В общем, всё готово. Ты про это ведь хотел спросить?
Её голос был подобен равнине.
— Верно. Личные вопросы мы ведь не задаём...
— Рада, что ты это помнишь.
Девушка обратила наконец внимание на знакомую чашку, что он меланхолично вертел длинными пальцами, размышляя о природе венерианок (по Джону Грею); её улыбка стала чуть шире. Они оба вспомнили тот день — и промолчали.
Она взялась за эспрессо, а он — за рефлексию.
Близится день, когда он покинет свою духовную школу. Вернётся к Марку — лучшему другу — и Мэри — возлюбленной и партнеру. Он войдёт в обжитую квартиру, которую она снимает на его деньги и называет их будущим домом. Она ему не понравится, но он тоже будет называть этот авангардный шатёр домом. Почему там так мало света? Его будет слегка напрягать маслянисто-бумажное творчество Мэри, потому что она слишком ярко его выражает и любит развешивать всюду полотна с обнажёнными мужчинами, копирующими Танец Эроса. Он привыкнет не смотреть на стены. И привыкнет к своим новым ноутбукам. Они для него станут всё равно что усыновлённые револьверы Бодео за поясом нахмуренных мужчин, что вечно в бегах. Но так было когда-то давно и в фильмах. А сегодня, сейчас — все спасение и гибель в киберпреступлениях. И в один грандиозный момент случится самое важное: он реализует свою культовую цель или его поймают. В обоих случаях требуется обеспечить теургическую безопасность и “high life” для Мэри и Марка. Иначе зачем это всё.
Он повторял эти абстрактные мысли в своей голове неоднократно, словно молитву. И чем ближе он подшагивал к своей цели, тем острее обозначался ещё один облачный вопрос в его уме: «А когда рванёт Везувий?»