I.
Рядом с одной деревней стояла высокая гора, выше неба. И слухи ходили о высоте этой горы и о путниках, отважившихся подняться на вершину. Много людей пыталось штурмовать эту гору, многие падали, многие разбивались, многие пропадали бесследно: живым никто не возвращался. Но нельзя жить без легенд. Так, легенды складывались о тех, кто прошёл этот путь. Никто и не помнил уже, почему люди из этой деревни во все времена измывались в своем желании обуздать гору, но что-то горело в груди: может, жажда славы, а может, глупость. А гора стоит себе, и обозревает все вокруг, и видит многое, и молчит.
II.
Был Илия еще маленьким и не знал он, кто он есть и кем он будет. Не знал мальчик и то, что в нем тепла много и тепло его греет, ибо маленьким святым был Илия. Было в нем много сил. И от избытка сил своих внутренних стал Илия заглядываться на гору. Думает Илия, как же мне на гору взобраться. И слушал легенды разные и истории страшные о горе. И боялся, и жаждал отправиться в путешествие. И был у Илии друг — Феодор. Феодор пришлым был, а посему жил на отшибе деревни. Феодор был уже старый, дряхлый, полуживой-полумертвый, и никто в деревне не понимал, как это Феодор и Илия подружились. Часто к нему бегал маленький Илия. Говорили Илие: «Хватит бегать к Федорке, дай ему помереть спокойно». А Илия пыжился изо всех своих скрытых сил, отмалчивался, а потом сбегал от бабки своей к Феодору во двор. Дарован был старец Илие, но не знал еще Илия зачем. И поделился вскорости мальчик со старцем о своем желании сокровенном: на гору взобраться. И не посмеялся Феодор, не закричал, а молитву зашептал, перекрестил и проговорил: «Завтра и пойдем». Испугался Илия и обрадовался, но страха много было, и доверился мальчик и рассказал о сомнении своем:
— Феодор, Феодорушка, Феодор-добрый мой, тревоги много испытываю. Не знаю, смогу ли?
— Так и не узнаешь никогда, если не пойдешь. Чего боишься ты, Илия? — проницательно спросил Феодор.
— Боли боюсь, Феодорушка. Страшно мне.
— А больно оно везде: и здесь больно тебе будет, и там больно будет.
— А разбиться больно?
— Больно, конечно.
— Не разбиться боюсь, а боли боюсь, Феодорушка, — и затрясся Илия. — Прямо душит меня страх. Добренький мой, Феодор, помоги мне.
— Так ты на гору идешь, чтобы разбиться?
— Нет, что ты!
— А зачем ты идешь?
— Понимаешь, тянет, — и взгляд Илии вверх устремленный, надежды полный. — Вершина манит. Как посмотрю на нее, так сердце мое бьется быстро-быстро.
— Если не знаешь, зачем идешь, тогда ты, наверное, разбиться хочешь.
— Нет, знаю. Я хочу святым стать.
— И веру имеешь?
— Да, имею, — твердо возразил Илия.
— Тогда не разобьешься, — махнув рукой, бросил Феодор и пошел в комнатку свою, оставив мальчик.
— Я приду завтра утром, — окликнул Илия.
Собрались два путника в дорогу: совсем юный мальчик Илия и глубокий старец Феодор. Сбежал спозаранку Илия из дома своего, записку оставил, что на гору идет; так, бабка с батьками прочитали и прокляли старца сумасшедшего, гору гадкую и чертенка маленького. И почувствовало сердце Илии, что нет ему теперь возврата в деревню. Феодору рассказал, и утешил старец маленького друга своего. И начали дорогу свою. И шли сначала они через поле к горе. Долго шли, ибо Феодор совсем старый и медленный, но справились. Устали.
— Феодорушка, как ты?
— Ничего, справимся, — вздохнул старец.
— Феодорушка, подожди. Я беспокоюсь. Может, вернуться? Давай вернемся? — «Страшно возвращаться, но примут же, не оставят мя», — подумал Илия.
— Илия, ты скажи мне: ты дойти до вершины хочешь?
— Хочу.
— Сможешь?
— Смогу.
— Веру имеешь?
— Имею, Феодорушка.
— Тогда дойдем. Если ты сможешь, то я тем более смогу.
— Стар ты, Феодорушка.
— А ты не смотри, что стар я. Многого не знаешь. К тому же, это ты хочешь в гору подняться.
— А ты не хочешь? — удивился Илия. — Подожди, подожди, Феодорушка мой добрый, зачем ты идешь?
— С тобой иду.
— Не надо тогда, Феодорушка. Жаль мне тебя.
— Ты меня не жалей, лучше за собой гляди. Моя воля: иду и иду. А ты радуйся, что меня имеешь.
— Ты же знаешь, как я рад тебе, Феодорушка, — и прижался к старцу ласковый Иленька. — Пойдем дальше тогда.
III.
Уже неделя прошла, как путники покинули деревню. Нагнал ветер туч и пошел ливень, и скользко стало на горе. Тяжело идти, до укрытия бы добраться.
— Все, не могу, не могу, Феодорушка, — заплакал Илия.
— Можешь, Иленька, можешь, давай.
— Не могу, Феодорушка. Ножки мои не идут, сил моих больше нет. Закончились силы мои, с водой утекли.
И встал Илия, и стоит недвижим. И Феодору тоже круто идти, но нельзя здесь оставаться, нужно дальше двигаться.
— Илия! — и слышится сожаление в голосе Феодорушки.
— Не могу.
— Хочешь святым стать?
— Хочу. Но не дано мне, значит. Ошибся я, родненький мой.
— Веры не имеешь?
— Имею я, имею, Феодорушка, но невмоготу идти мне больше.
— Илия, я тебе говорю, иди дальше. И веру свою держи, иначе упадешь и разобьешься.
— Силы растерял я.
— Я тебе говорю, силы есть. Отдохни и иди дальше. И веру храни.
Но стоит Иленька, голову вниз наклонил и плачет. И тепла больше нет, и веры нет, и сил нет. И как будто один, хорошо, что Феодорушка рядом, хоть и сердится на меня. А ливень все пуще и пуще бьет, все больше воды под ногами течет. И видит Илия, что Феодорушка дальше пошел, вперед.
— Подожди, Феодорушка, не оставляй меня.
— Говорю тебе, иди.
— Подожди, — и плачет, и сердце разрывается, — не уходи, не оставляй меня одного. Я не могу, Феодорушка, родненький, не уходи.
И движется вперед старец, и не оборачивается.
— Стой!! — кричит Илия пронзительно. У старца аж сердце вздрогнуло, но не остановился, не обернулся даже, дальше идет.
— Не уходи!! — и бросился вперед Илия, и поскользнулся. — Феодоооооррр! Аааааа!..
И покатился по склону Иленька. И видит только впереди спину Феодорушкину, а потом ничего не видит, ибо грязь в глаза попала, и катится вниз, катится; пытается ухватиться хоть за веточку, хоть за что-нибудь, дабы удержаться и ничего не получается, все скользит и скользит. Скоро уж край, и падет вниз, и разобьется Иленька. И страшно так, и больно, а что больно, то еще страшнее.
Слышит Иленька, сквозь шум, как в голове раздаются слова старца: «Веру держи!!». И стал Иленька стараться веру свою поймать, и стал молитвой страх преодолевать.
И сорвался… Однако сразу же чувствует Илия, как поймали его. И висит в воздухе, и глаза все в грязи, в воде, не разомкнуть. И висит Илия, и держит его что-то. Может, умер уже.
— Не умер, рано еще.
— Феодорушка!!
И стал протирать глаза свои руками, и еще больше грязи намазал.
— Не вижу, не вижу, Феодорушка. Это же ты? Ты! Ты спас меня, Феодорушка!! Спасибо тебе!
Чувствует Илия, как опустили его на землю. Чувствует ногами опору и радуется, в руках тряпка оказалась, и тряпкой глаза очищает и очистил, и видит Феодорушку перед собой.
— Как я рад! Как я рад! Феодорушка!!
И расплакался Илия. И обхватил Феодора, и плачется в него.
— Я думал, ты ушел. Я думал, что я один остался.
— Ну куда я тебя оставлю, Илия, друг ты мой маленький? — и по голове гладит Иленьку, а второй рукой за сердце свое держится.
— Я так испугался…
— Чего испугался, Иленька?
— Что умру вот так. Раньше не боялся, а сейчас испугался. Страшно мне было.
— А «вот так» — это как?
— Не сделал, что хотел. И испугался, что ты ушел. Не уходи, Феодорушка, — и разрыдался совсем Илия.
— Ну поплачь, поплачь…
И стояли они так, и плакал всю боль свою Илия, и весь страх свой плакал. А пока Илия слезами омывался, то ливень и закончился, и солнце вышло, и радуга наступила.
— Иленька, смотри, радуга.
И посмотрел Илия на радугу, и порадовался красоте природы, красоте жизни кругом. И взглянул Илия на Феодора, и удивился.
— Феодорушка, что с тобой?
— А что?
— Ты другой стал?
— Какой другой? — и оглядываться Феодор начал.
— Моложе стал.
И вправду Феодор, как помолодел немного. Волосы уже не такие седые, цвет пробивается, и морщин меньше стало на лице, и спина выпрямилась.
— Как же ты меня поймал, Феодорушка? Как ты успел? Как тебе сил хватило? Чудно это.
— Это твоя вера тебе помогла. Она тебе помогла, и мне помогла, так и успел. Ты вот тоже подрос, Иленька.
И огляделся Иленька, и увидел, что руки-ноги крепче стали, что уже не по пояс Иленька Феодорушке, а по грудь.
— Как так, Феодорушка? Что же это? Разве можно так?
— Веру имеешь?
— Имею, Феодорушка, имею. Но не понимаю.
— А зачем понимать? Ты имей, а потом поймешь.
И двинулись дальше на подвиг свой путники. И непрост путь их, и долог. Все идут вперед и идут, а вершина как будто и не приближается. Все кажется, что на месте топчутся, но это только кажется. Узнает много Илия от Феодора, и рассказывает Феодор много премудростей разных. И растет Илия, и молодеет Феодор. Спутничество хотя и нелегко, но увлекательно, и процесс радует. И растет огонь внутри Илии.
IV.
Вскоре заболел Феодор, видать на холоде простудился. И кашель все пуще и пуще становится и не проходит.
— Феодорушка, Феодорушка, ох, Феодорушка, как тебе, сильно больно? — с тревогой и заботой вопрошает Илия.
— Больно мне, друже мой. Холод в меня вкрадывается, замерзаю я.
— Что же теперь делать, Феодорушка? Как я могу тебе помочь?
— Вперед надо двигаться.
— Так как? А ты? Как ты вперед пойдешь? Ты так тяжело дышишь…
— Потом отдохну, Иленька, потом.
Двигаются дальше, и видит Илия, что старца боль одолевает все больше и больше. Кашель разрывает грудь, и рвет, и царапает; и дышать так тяжко; и знобит. И хладом смертельным веет. И видит Илия, что мучается Феодорушка сильно, и помочь хочет, и не знает как, и сердце его сжимается, и разделить хочет, и не может. Феодор же челом смутен, боль держит, не отпускает; и молится про себя: «Дай еще немного времени. Успеем, успеем, одну веру на двоих имеем, великую и необъятную. Помоги до конца путь пройти. Я верую в Тебя и в нас, и Ты в нас верь».
С каждым днем, однако, все хуже и хуже становилось — холод одолевает совсем. Наконец, закашлял старец кровью; и слег Феодорушка, и не мог больше идти.
— Иди, Илия, иди вперед.
— Феодорушка, Феодорушка, как же так? Нет, и не говори, не говори так. Я без тебя никуда не пойду. Или вместе, или никак.
— Глуп ты, Илия, глуп ты, — и жалость с печалью в голосе мужчины.
— Может быть… Но я тебя вылечу, Феодорушка, я помогу тебе. Я вылечу тебя.
— Как же ты меня вылечишь, Иленька?
— Верой своей, — заявил Илия. — И ты, Феодорушка мой, веру имей и спасешься.
Вздрогнул Феодор, ибо почувствовал в словах Илии силу великую. И ладони свои большие и широкие кладет Илия на грудь Феодорушке и шепчет молитву, а Феодор начинает чувствовать жар от ладоней. Теплом наполняется тело и сердце, но горячо уже, и невмоготу Феодору.
— Горячо, Илия.
И не отзывается Илия, не слышит словно. А жар все растет и растет. И пытается Феодор встать и не может, и недвижим стал. И страх обуял Феодора.
— Илия, Илия, Иленька, перестань, сожжешь меня.
И не отвечает святой Илия, а продолжает дело свое делать. А Феодор уже весь потом истекает, и семь ручьев с него течет, и так в груди давит…
— Илия, я прошу тебя, не могу я, не могу. Прекрати, Илия… Убьешь ты меня, Иленька ты мой. Неужели захотел ты убить своего Феодорушку?
И тревога, и ужас в душе, но хотя и жар, но спокойный жар, не душный.
Вот чувствует уже Феодор, что жар уменьшается, и живительная прохлада окутывает его. Закончилось.
— Феодорушка, — слышится голос Илии, — встань и иди.
Только Феодор хотел сказать, что крепости не имеет, но ощутил, что имеет силы и встал, и понял, что здоров и энергии полон.
— Илия, благодарю тебя за спасение мое! Ты так вырос!
И правда Илия стал ростом с Феодорушку, и плечами также широк и телом крепок. И гордился Феодор Илией, и радовался ему.
— И ты, Феодорушка, омолодился! — заулыбался Иленька.
Цвет волос Феодорушки стал золотым, как в молодости, кожа очистилась, тело опять стало гибким и крепким, мышцам вернулась былая упругость.
И стояли рядом Иленька и Феодорушка, и смотрели друг на друга, и были они как братья-близнецы — так они были похожи и возраста стали одного. Братья золотые, огненные.
V.
Наконец, добрались Илия и Феодор до вершины, два молодца, хоробрые, статные, сильные. И дивились оба, и радовались, что смогли и получилось. И смотрят кругом, озираются, каков вид с вершины открываются, и любуются жизнью и природой, ибо все далекое стало близко, и можно увидеть не оком, но сердцем. И думали раньше, что на вершине холодно, и жизни здесь нет, а наоборот все оказалось: цветы полем расстилаются, птицы поют, света и тепла много. И так спокойно, и радостно, свободно и мирно. Все животные потянулись к Иленьке и Феодорушке и ластятся, и играются.
— Феодорушка, а что теперь? Возвращаться вниз?
— Ты зачем на гору шел, поднимался?
— Чтобы святым стать.
— Стал?
— Не знаю, — задумался Илия.
— Сомневаешься?
— Сомневаюсь.
— А веру имеешь?
— Имею… Наверное, еще не все, да?
— Ты скажи.
И задумался глубоко Иленька, и смотрит, созерцает мир, и рассматривает, что далекое стало близким, а что когда-то близким было, стало далеким. И видит и деревню свою, и жителей ее, и видит лес со зверьми, и озера ближние и дальние, и города, никогда не виданные, и страны далекие, и жизнь всю. И пытается Иленька взять это и осознать, своим сделать.
— Феодорушка, я думаю, что не все еще.
— Я тоже думаю, что не все еще, — добро и уверенно произнес Феодор.
— Знаешь, мне кажется, нам нельзя теперь вернуться.
— Отчего же?
— Потому что там все по-старому осталось, а мы теперь другие.
— Каждый день люди другие становятся и там, и здесь, — отразил брат Феодор.
— Я — внутри.
— И они там також внутри.
— Эх, как мне объяснить… Я поменялся, и мир тоже поменялся.
— Так это так и работает, — почти рассмеялся Феодорушка.
— Ну, Феодорушка! Ты же понимаешь.
— Ты сам пойми, а потом мне говори. Вот ты святым стал?
— Стал.
— А зачем ты хотел святым стать?
И задумался Иленька.
— Потому что это мой путь. Мне нужно было стать святым. А кто ты и кем ты стал?
— Всю жизнь я был Феодором, а стал Феодорушкой, — и рассмеялся. — Старый был, помереть все никак не мог, а теперь молодой, может, умру, наконец. Хотя нет, не умру, наверное, уже — смерть это не мое. Не про меня старуха.
И погрустнел Иленька, что не открывается ему Феодор, и опять загадками говорит.
— Ты, Феодорушка, был, есть и будешь.
— И ты, Иленька, был, есть и будешь.
— Мал я.
— Да не вижу уж, чтоб мал ты был; вижу тебя взрослого. Ощущаешь ли ты себя таковым — это другой вопрос. Отдохнуть надо: большой путь мы проделали.
— А завтра что?
— А вниз пойдем, — зевнул Феодор, рукой махнув.
— Как вниз? — и слезы навернулись у Иленьки.
— А что тогда?
— Другое будет. Это я тебе говорю.
И опять ощутил Феодор в словах Илии силу великую, но не удивлялся больше, ибо святой в спутниках его был.
Долго не мог заснуть Илия, все ворочался, и мысли его ворочались, и не было ему покоя, что дальше делать, куда идти, и терялся он, и еще больше вопросов стало, и ответов еще меньше стало, и некуда, некуда, некуда…
— Феодорушка, Феодорушка… Один я, один. Не могу, не могу, тяжело на душе моей, тяжестью давит, и болит так, и болит, и грудь сжимается, и дышать трудно.
— Иленька, не один ты, вместе мы.
— Рад я, что ты есть, Феодорушка.
— И я рад.
И отпустило сердце Илии, и дышать оно стало легко и свободно, и опять задумался Илия. И мыслей много в голове, и ворочаются они, переворачиваются с боку на бок.
— Феодорушка, знаю я, кто ты.
— И кто же? — пытливо вопросил Феодор, и глаза его горели как угли в ночи.
— Ты тоже святой.
И сказал слова эти Илия. И задул ветер сильный-сильный, и облака вокруг горы закружились, и солнечным светом озарилось все. И запылало небо огнем, и ужас обнял Илию.
— Феодорушка, Феодорушка, что это? Страшно мне.
— Илия, столько ты прошел, столько было, а все страшно тебе, — кричал громко и задорно на ветру Феодор. — Разве нет в сердце твоем любви и доверия, что ты только боишься?
— Я не понимаю, что происходит, поэтому боюсь.
— А я говорю, что если есть доверие, вера, то и страх уйдет.
Подошел Илия ближе к брату своему ликующему. Ему не страшно, и мне не должно быть страшно, он верит, и я верю, и вера наша велика и обильна. И взглянул Илия на свет вперед, и принял и понял все, и осознал и дорогу свою, и путь свой, и увидел веру свою, и доверие свое, и многость свою ощутил и силу.
Стояли два брата и глядели вперед, и освящение получали, и стали огню подобны. И осенены, окроплены были священным огнем. И были приняты, и уподоблены.
Проснулись Илия и Феодор в чистом поле, не знают, как здесь очутились.
— Феодорушка, где мы?
— Не знаю, Илия.
— Что случилось? Ты помнишь что-нибудь?
— А ты не помнишь? «Иди и свети».
И услышал те же слова в голове своей Илия. И понял Илия, что теперь их с Феодором дорога начинается, что теперь святые Илия и Феодор будут ходить по миру и свет людям являть, и помогать, и любовью своей и верой опорой быть и направлять. Ибо истинное их спутничество здесь и начинается…
И отправились в путь огненные братья теплом своим мир от холода отогревать и верой и любовью согревать.
Эпилог.
— Вась, Вась, смотри, что здесь! — окликнул Петя.
— Да не ори ты! Ну что, что тебе опять пристало?
— Вот.
И видят мужчины на склоне горы мальчика разбившегося.
— Зачем в гору полез малой такой?.. Эх… жить бы и жить.
— Судьба! — произнес фаталист Вася. И птицы разлетелись, и ветер задул сильный, и гром прогремел. — Странное место, однако.
Вася и Петя, жители деревни, что подальше от горы, частенько поднимались на пригорок этот. И горой-то сложно назвать, так горушка. Зато самые вкусные ягоды здесь росли. Вот мужчины и пошли по ягоды, да не думали, что такое встретится. Достали Вася и Петя мальчишку и похоронили по-человечески. И шли потом дальше в горку ходоки, и чуть повыше увидели они пещерку свою любимую, где нравилось им на привале отдыхать. Зашли в нее, а там вдалеке пещеры хладом веет, удивились, подходят ближе, а там старик мертвый.
— Что за напасть! Второй уж за сегодня. И черт их дернул здесь лазать. Что малый, что старый — без царя в голове.
— Похоронить бы и этого.
Спустились пониже товарищи, и похоронили деда.
— А что на горке забыли? Вроде и невысокая. И выше много бывают.
— Ум потеряли, вот так и получилось.
— Да слышал я, что в другой деревне легенды про гору складывают, вот, наверное, бес и попутал. Может, погода плохая была, малой и поскользнулся, а старик, видать, помирать пришел…
— Судьба!