40
Часть вторая.
Человек.
— В итоге, ничего не произойдёт, — человек повернулся ко мне спиной и махнул в сторону оконца под потолком собранной в трипе́рстие, будто мумифицированной, кистью правой руки.
Его поросший седым пушком затылок, с приплюснутыми, словно специально вплавленными пластическим хирургом в череп, ушами, маячил перед моими глазами э́таким центром притяжения мироздания и мешал сосредоточиться.
«О чём это он говорит? Бредя́тина какая-то...»
— Вы это о чём сейчас... — попробовал я вставить свой сжатый до размеров ничтожности вопрос.
— Одно преобразуется в другое, — словно не услышав мою реплику, — монотонно продолжает говорить человек, — другое перетекает в третье. Время вылечит, если есть что лечить, или сотрёт, если есть что помнить. Всё, так или иначе придёт к своему законченному равновесию.
Человек вновь развернулся ко мне, застыл стройным изваянием в метре от меня, и я безуспешно пытаюсь рассмотреть его лицо. Навестись на резкость. Я хочу стабилизировать изображение, но ничего не получается. Лицо незнакомца плывет, деформируется, можно лишь высмотреть некоторые отдельные детали.
Вот его правый глаз мигнул зеленью, потом стал серым, подёрнулся синевой, изменился в размере, сузился на китайский манер, затем вновь принял европейские очертания. Также с запозданием, вслед за правым, метаморфозы постигли и его левый глаз. Примерно то же самое можно было сказать и о форме его носа, и о разрезе губ, они конечно же не меняли цвет как глаза, но тоже асинхронно и как-то периодично видоизменялись.
— Ну вот и ты теперь здесь. Смотришь на мир, на меня, удивлённым бараном и не знаешь что сказать. Вопросы задаешь нелепые, — продолжает говорить человек. — А ты ведь завтра можешь умереть. И времени тебе отпущено мало, и ты должен сейчас, пока ещё не поздно в этой реальности, что-то мне сказать. Ты ведь понимаешь что дожив до седых волос, ты должен был сделать какие-то глубокие выводы.
Человек умолкает, выдерживает короткую паузу.
— Так вот — тебе есть что мне сказать, по-существу?
Его вопрос вызывает у меня чувство немоты — я трясу головой точно как удивлённый барашек и не могу, не знаю что ему ответить. Слов нет, внутри меня звонкая, глупая, такая же нелепая как и мой недавний вопрос, пустота. Существа внутри меня нет, остался только бессознательный вакуум.
Мне кажется, губы моего собеседника кривятся, он понимает моё безумное состояние и на несколько мгновений его видоизменяющееся как горный ручей лицо принимает брезгливое выражение. — И поверь мне, твоя смерть ничего, ничего не изменит. Бабы ещё нарожают таких же бесполезных существ как и ты. Мы ещё встретимся с тобой в тот миг, когда тебе будет что мне сказать. Когда твоё безумие закончится. Если твоё безумие закончится.
Человек грустно смотрит на меня своими текучими глазами.
«Нет всё-таки он чем-то походит на старого, ворчливого еврея, уставшего пересчитывать свои медяки» — думается мне в звонкой бессознательной пустоте.
Бьющее в зарешеченное маленькое оконце закатное солнце кутает его тонкую фигуру жадно вбирающими материальную тяжесть красными бликами и он постепенно исчезает. Стирается с ткани бытия вселенским пятновыводителем, как и память человеческая. Непостоянная и горькая.
Теперь только пылинки искрятся невесомой взвесью в закатных тревожных лучах.
«Наша память и правда горькая на вкус, обжигает гортань как рюмка водки, и не сглотнуть бывает с первого раза, комом застревает в горле» — думаю я и хмурюсь.
«Значит, вот как он сказал, мол застыл я удивлённым бараном. Так-так...»
Я задумчиво тереблю подбородок.
«И не поговорили толком, и не выяснили ничего...»
Я грустно осматриваю комнату. Я безусловно теперь один законсервированный в своём безумии в мягкой комнате безумного дома.
Я утыкаюсь лбом в мягкую стену и замираю.
Надо бы вспомнить, или хотя бы попытаться восстановить последовательность событий до моего появления здесь.
И времени мне, судя по всему, действительно осталось до завтра.