Отношения между тёщами и зятьями в каждой семье складываются по-разному. В одних эти отношения ни печалью, ни радостью не назовёшь, а в других тёща любую беду своими руками отводит, не тёща, а настоящий громоотвод. Моя приятельница Петровна как раз из таких.
«С клюквой бы поел…»
Когда Вовка ушёл из их семьи, Петровна думала, что умрёт от обиды. Вовку-то дочке в мужья она сама выглядела, та засиделась что-то в девках, ни замуж, ни детей рожать – ничего ей неохота, придёт с работы да валяется с телефоном на диване, даже по дому что-нибудь перепехнуть не удосужится. А годики-то уплывают. Скажет, бывало, мужу Петровна:
- Иди, подними этого жереха-то, пусть хоть за дровами сходит, поразомнётся…
Но муж будто стеснялся их повзрослевшей дочки или связываться не хотел. Оденется, да и сходит сам, и опять всё в их семье катится по привычным рельсам.
А тут Петровну в город на собрание пригласили, какие-то успехи в её работе высмотрели. Она знала, что не было никаких успехов, просто поразбежались все из колхоза, осталась одна пьянь да вот они ещё с Наташкой не уставали дёргать за соски, выдавать на гора хоть и невелику, но всё же продукцию. И перед самым собранием в доме культуры к ней Вовка и подсел, как-то узнал, что она Людкина мать, оказывается, учились они с Людкой в городе в одном классе. Он за больным отцом остался ухаживать, не бросил его, а, когда отца не стало, поздно уж было учиться-то куда-нибудь идти, так и остался в деревне, тоже на ферму пошёл, по стопам матери. Сначала посмеивались над ним приезжавшие на выходные городские друзья, а потом ничего, кто женился, кто чего, не до смеху стало, так он и остался на ферме с бабами. Вот ещё и в передовики попал, грамоту дали.
- Не женатый? – спросила Петровна
- На ком жениться-то? На бабке Филаретовне что ли? Нет у нас никого, у вас хоть школа, а у нас и школу закрыли, раскурочили уж всю, полы и те вынесли…
- Худо одному-то?
- Так чего хорошего? Пожрать и то некому сготовить, живу на сосисках да на яйцах, скоро сам нестись начну… А мамка, бывало, такие пироги пекла, пальчики оближешь…
- Хочется пирогов-то?
- Да поел бы…
- Так приезжай в воскресенье к нам, я напеку, ты с чем любишь-то? С капустой али с клюквой…
- Да с клюквой бы поел…
- Таких и напеку… Приезжай… И с Людкой поговорите, а то, я боюсь, она со своим телефоном и говорить разучится…
Обещал быть хорошим мужем
Вовка и приехал. Причепурился, при костюме и при галстуке, как жених, только в резиновых сапогах, так в других по нашим дорогам идти лучше и не пытаться. Людка, удивительное дело, с дивана поднялась, хвост распушила, заходила, прям павой, что и есть…
Чаю с пирогами попили, смотрит Петровна, уединились молодые в спаленке, а она и рада. Так и пошло, что не воскресенье, Вовка у них в гостях, то конфет коробку принесёт, то шоколадку, Людка вся разулыбалась, расцвела, платьев новых нашила, она рукастая девка-то.
И вот тут по весне как-то Вовка ушёл от них, а Петровна возьми да и спроси её:
- Людк, замуж-то Вовка тебя не зовёт?
Петровна-то без всякой задней мысли, просто так спросила, Людка, как выжала, ответила ей сухо и невнятно:
- Не зовёт… Женилка у него не выросла…
Петровна так и охнула: готова ведь девка, перезрела, того гляди, лопнет. Что же это он, паразит, раззадорил, а дальше чая с пирогами дело не двигает. Стала приглядывать за дочкой, слышит, как она плачет по ночам, уткнётся носом в подушку и скулит.
Пришёл Вовка к ним в другой раз, а Петровна и пирогов не напекла, показала такого фону, что другой бы выскочил, да и айда по снежному двору к своему дому. А Вовка взял Людку за руку и к Петровне:
- Чем я провинился, вели не казнить, а миловать?
- Ничем не провинился, но пустые посиделки надо прекращать, Людке скоро тридцатник стукнет, ей надо успеть деток нарожать, а ты только канителишь… Ни рыба, ни мясо…
Рассказывала мне потом, не знаю, мол, где и сил нашла, чтобы такое высказать. А Вовка – не дурак, сразу понял её, плечи расправил, подбородок повыше поднял и подходит таким-то гоголем, разрешите, мол, мне, голодранцу, в вашу семью войти. И всё в этом роде, обещаю, мол, Людмиле хорошим мужем быть, а вам зятем, если, конечно, не побрезгуете.
Так и сошлись молодые, свадьбы большой не было, расписались да роднёй собрались чайку попить и стали жить у Петровны, Петровна на пенсию, а Вовка на ферму вместо неё. Две группы взял, чтобы заработать побольше, Людка-то к осени уж в декрет ушла. Петровне казалось, что не сдюжит Вовка, бегала, чтобы протянуть ему руку помощи, а он только посмеивался. Взялся ещё по ночам и сторожить, сказал, что всё равно Людка тяжёлая, не спит с ним, а ему не привыкать около котла ночи коротать.
Поверила Петровна его благим намерениям, даже обрадовалась, надо же, как зять о благе-то семьи заботится, и день, и ночь готов пахать. Но постепенно в душу Петровны начало закрадываться какое-то неясное сомнение, уж больно намывается да душится Вовка перед своей ночной сменой, будто в офис собирается, а не коровам хвосты крутить.
Тоскливо стало в доме
И вот выбрала как-то тихую ночку, выждала, чтобы Людка с мужем уснули, и вышла на крылечко. Светло, как днём, месяц на небе рожком изогнулся. Смертной болью хватило по сердцу: неужели? Хотела уж вернуться, но решила, что если что, всё равно рано или поздно в этом надо ставить точку. Подкралась, глянула в щёлочку, да так и обмерла. Стоит их Вовка, опёрся на вилы, а напротив Катька, Наташкина дочка, вытурили её из техникума за прогулы, вот и обреталась теперь около матери, ни учиться, ни работать, ничего не хотела. Стоит перед ним почти голозадая, глазами бесстыжими зыркает, только что в открытую себя не предлагает.
Петровна дверями скрипнула, Катька бросилась к котлу воду цедить, а Вовка начал навоз шуровать.
- Погоди-ка, погоди, зятёк, и часто вы тут эти свои свидания устраиваете? Вижу, что не редите, вон как она на тебя надушенного-то смотрит…
- Чего вы городите? – подлетела Катька. - Я за горячей водой пришла, постирать надо…
- Конечно, ночью вода горячее, только в такой и стирать…
- А мне всё равно, день или ночь, мне торопиться некуда…
- Хватит, мать, хватит… Уйду я от вас, к себе вернусь…
- Да ты что? А ребёнка кому оставишь? Мне? Так я уж стара, поднять не успею…
Вовка только рукой махнул, а поутру покидал в сумку кое-какие пожитки и ушёл.
Тоскливо стало в доме, Людке-то Петровна наплела, что председатель его в соседний колхоз послал, дело, мол, там какое-то срочное. Людка и успокоилась, у неё теперь другое на уме было, близкие роды. А Петровна ни одну ночь на волосок не уснула, всё Вовку ждала, сядет у окошка и слушает, как ночная берёза листьями шумит. Про Вовку думает: «Гордый какой, надо же, ушёл и не попрощался… А может и не было у него ничего с этой вертихвосткой, показалось мне всё…»
Не выдержала, на третий день домашним сказала, что в город едет, а сама ближе к вечеру, чтобы свои деревенские ничего не заподозрили, поехала к Вовке. Вошла, а он на неё даже не глянул, не поздоровался, лица не поднял. А чувствует Петровна, невесело у него в доме, сырая листва как нападала на крылечко, так и лежит ковром, нежилое всё.
- Хватит дурака валять, Вова, собирайся, пойдём домой, Людмиле я ничего не сказала, зачем бабу расстраивать, рожать ей скоро… Не знаю, нужна ли она тебе, но уж коли и бросать её надумал, так не в такое время… Вроде мила она тебе была, женились по любви, а тут что?
Говорила Петровна, говорила и краем глаза видела, как сжимается Вовка. Встал, сумку взял, которая так и стояла неразобранная, шагнул за порог, а Петровна следом. А на улице-то стемналось уже, хоть глаз выколи, на небе россыпь бесконечных созвездий, ветер пробирает до дрожи. Пешком шли всю неблизкую дорогу, пришли под утро, дед и тот ничего не понял или сделал вид, что не понял, так и стали жить дальше.
Людка вскоре девчушку родила, а через год ещё двойню, двух мальчишек. Петровна в хлопотах да заботах сдавать начала, потихоньку-полегоньку все дела зятю передала. Он у них теперь главный, учится заочно в техникуме, в бригадиры его перевели. А Катька укатила из деревни, говорят, городского себе нашла.
Вот я и думаю: а поведи бы Петровна себя по-другому и профукала бы дочкину семью, внучку бы осиротила, чего же в этом хорошего?
