Конечно, это и было предательство. Я много лет дружила с женой Володи, а он с моим мужем. Мы ездили к ним на дачу, они оставляли нам своих собак, когда уезжали в отпуск, у нас были крепкие браки и хорошие дети. И хотя между Володей и мной всегда было такое смутное притяжение, за все 20 лет дружбы ни он, ни я никогда не позволяли этому проявиться.
Но однажды мы все же перешли черту. Я привезла к ним на дачу саженцы, дома был только Володя, мы вышли покурить в сад и как-то само собой вылетели слова, которые было уже не вернуть назад. Хотя мы честно пробовали. Мы притворялись, что ничего в тот холодный день не было: ни разговора, ни признаний, ни объятий. Мы притворялись и избегали друг друга, пока притяжение не стало слишком невыносимым.
С весны до лета мы обсуждали, стоит ли признаваться нашим супругам, говорили о боли, которую мы им причиняем, о счастье, которое мы можем упустить, если не сделаем хоть что-то. Несмотря на холодность моего мужа, у меня с ним было много общего, мы по своему любили друг друга и даже спустя много лет находили друг друга интересными собеседниками. У нас были дети, совершенно замечательные, спокойные и уверенные в себе, какими бывают дети в крепких браках.
Иногда, конечно, я чувствовала себя одинокой, но кто хотя бы раз не чувствовал себя так? Разве у меня не было всего, чтобы просто быть счастливой? Я уговаривала себя думать так.
Но разум сдавался перед желанием быть с любимым человеком.
Конечно, муж видел эту агонию и однажды субботним утром прямо спросил меня, не изменяю ли я ему. К этому моменту мы с Володей встречались уже четыре месяца и я решила, что больше не могу врать. Володя тоже признался жене в тот же день.
И в этот же день я впервые рассказала все своей коллеге.
Римма Алексеевна была самой взрослой в нашем коллективе. Через год уже на пенсию, милая, улыбчивая, носила нам в отдел бесподобные домашние ватрушки и чак-чак. Мы лопали сдобу, ругались, что это так безбожно вкусно, а она смотрела на нас и искренне радовалась.
И вот после изнурительного разговора с мужем, я вышла из дома и, не придумав куда пойти, решила что посижу пока на работе. В субботу в офисе никого не было и мне это подходило.
Но когда я пришла, там уже была Римма Алексеевна. «Дошло посреди ночи, что ошиблась в отчете! До утра маялась и решила переделать, не ждать понедельника», – засмеялась она и тут же поняла, что со мной все плохо.
Она молча заварила чай, достала конфеты из сумки и незаметно я ей все рассказала.
Я говорила и говорила: о своей любви, о том, что не прощу себе того, как поступила с мужем.
«Нет», — сказала она. «В несчастливом браке виноваты оба».
Меня поразило, насколько ясным было ее видение ситуации, в то время как у меня не было никакой ясности.
Так мы сблизились. Неделя за неделей она слушала меня. Я эгоистично ждала ее после работы, чтобы посоветоваться, писала и звонила ей в выходные, когда на меня накатывало.
Я говорила, что мы с Володей хотим быть вместе, но не знаем, как это сделать, не причиняя невообразимой боли близким. Я боялась, что наши супруги, наши дети могут никогда не простить нас. Да я сама не знала, смогу ли я себя простить.
Муж умолял, уговаривал.
Он намекал, что я всю жизнь буду раскаиваться и узнаю, какую ужасную ошибку совершила. Иногда он просто был грустным и молчаливым, его боль была практически осязаемой и я готова была умереть в такие моменты. Он начал выпивать. В глазах родных я была плохой женой и матерью, я погубила хорошего человека, разрушила идеальную семью.
Мой старший сын уже жил отдельно и перестал со мной общаться. Младший – «мамино золотце» когда-то, тоже отдалился. Я боялась, что не выдержу такого давления.
Римма Алексеевна сказала, что это ничего – что они привыкнут, что они не со зла и любят меня, просто не знают как адаптировать свою любовь в новых обстоятельствах. Мы говорили с ней и говорили – она никогда не отказывалась, никогда не выражала раздражения, всегда брала трубку, отвечала, поддерживала.
И чем больше я говорила, тем яснее становилась моя голова, тем меньше сомнений оставалось. В конце концов я решилась на развод.
Старые друзья бросили меня без объяснений. Моя родная мать сказала, что не хочет меня видеть. Младший сын категорично заявил, что останется с отцом, а если я пойду в суд, то он сбежит из дома, потому что ненавидит меня.
«Не позволяй наказывать себя за то, что выбрала счастье», – говорила Римма Алексеевна.
С ее поддержкой я потихонечку начала восстанавливать свою уверенность в себе. Как бы я ни была напугана перспективами быть отверженной, повернуть назад было бы трусостью. И еще я откуда-то знала, что справлюсь.
Когда Римма Алексеевна уходила на пенсию, весь наш отдел плакал, а я просто рыдала в голос. Потом я помогала отвезти ей цветы домой и сказала, как я ей признательна за неравнодушие.
Она кивала, слушала, смотрела в окно машины и вдруг резко повернулась ко мне.
«Я сама плод связи моей матери с мужчиной, которого она любила и ради которого бросила мужа», — сказал Римма Алексеевна. «У нее уже было трое детей до моего рождения, и она их никогда больше не видела. Это были времена похуже сегодняшних. Я прожила с ее горем и с ее виной всю свою жизнь. Она так и умерла, не простив себе разлуку».
Я почувствовала, как мое сердце сжалось.
«Я хочу, чтобы у тебя было то счастье, которого ты заслуживаешь», — сказала она с задумчивой улыбкой. «Мне это тоже нужно. Ради памяти о маме».
Вот в чем было дело.
Моя история пробудила боль, которую она несла, — трагедию матери, которая выбрала свое собственное счастье и страдала за это всю оставшуюся жизнь.
Она была свидетельницей, соучастницей той несправедливой вины и не хотела, чтобы так страдал кто-то еще. На прощание я обняла ее и поклялась, что буду счастливой.
Ирина Гузь