Когда мы были молодыми мы ездили к свекрови.
У нее было огромное хозяйство: две коровы, овцы, свинья, лошадь и куры с петухом.
Петух был дерзким, наглым и клевачим.
Он бурно охранял своих «супружниц» от якобы посягательств на их неприкосновенность и честь.
Всякое вторжение в их владения тут же поднимало петуха «в ружье», и он за неимением настоящего ружжа, метко «выстреливал» клювом по всем местам «вторженца», до которых мог дотянуться, допрыгнуть и долететь.
Самое обидное было, что зимой их владения превращались в «клозет» для домочадцев, и те вынуждены были, делать свои дела быстро, до того как их увидит «бдящий» за порядком петух, истинный боец за чистоту и невинность, своих кур.
Куры, однако, тоже были не раз им воспитУемы, отчего пылко влюблялись в соседского петуха, лояльного и доброго, мирно потаптывающего своих курочек, за забором .
Наши куры томно поглядывали на не блиставшего красотой соседского петушка, зато доброго и мирного, и норовили протиснуться сквозь частокол забора или, на худой конец, перелететь через него.
За этой эпопеей наблюдал наш "блюститель порядка" , он то и дело пресекал попытки кур покинуть «семейный очаг» и, молниеносно преодолев расстояние до «провинившейся» дурочки, бил ее своим боевым клювом в самое темечко, после чего влюбленный пыл сразу покидал «заблудшую деву», и она как ни в чем ни бывало продолжала делать вид, что очень заинтересована поиском зернышек, червячков и прочей снеди у себя под ногами.
В общем, петух был красив, криклив и зол на всех и вся.
Пожилая свекровь то и дело грозила ему кастрюлей, но... За качественное исполнение им своих обязанностей и порядок в курятнике прощала ему его дерзость, то и дело потирая поклеванные места и обрабатывая их йодом.
Меня петух сразу принял в свою «семью» как еще одну курицу и вторженца одновременно, я была для него чем-то средним между очередной его курицей, добытой хозяйским сыном для него, и новым, неожиданно появившимся в его пространстве вторженцем, посягнувшим на территориальную целостность курятника и двора в целом.
Меня он клевал за все: и за то, что я разговариваю с соседкой через забор, и за «набеги» «до ведра» в зимний период.
У него даже была бзик-фантазия клюнуть меня в темечко, как курицу, чтоб я не отклонялась от супружеского маршрута и не претендовала на соседского петуха, в обход своего мужа его-петуха, как он считал моего жеж супружника.
Увидев, что я собираюсь завести беседу с соседкой, тут же летел, бежал на всех пара́х ко мне и, подпрыгнув, помогая себе крыльями, пытался дотянуться до моего темечка, но неизменно сдувался на полпути и только успевал клюнуть меня в мой выпирающий «тыл», встававший у него на пути следования в «обратную» от полета сторону.
В общем, я его ненавидела, скажу честно.
Петух же меня просто обожал и в прямом, и в переносном смысле.
Каждый раз я возвращалась от свекрови, неоднократно поклеванная петухом, и долго замазывала синяки, оставленные «любвеобильным» паразитом.
Однажды мы приехали поздно вечером, долго тыкались в пятничных пробках и, наконец, доехали.
Свекровь встретила нас натопленной печкой, отчего в избе было уютно, пахло пирогами и вкуснейшим супом.
Поужинав, а заодно и пообедав (дорога была дальняя, и, выехав еще утром, мы доехали лишь к вечеру), постелили себе на печке, и я, продышавшись для смелости, пошла сходить на сон грядущий на двор, до своего дежурного деревенского ведра с петухом в придачу.
Благополучно вернулась ни разу не поклеванная, утром также, никто даже не возмутился моим внедрением на двор.
Удивленно рассказываю свекрови, что петух потерял бдительность и в упор меня не видит.
Свекровь улыбнулась: «К нашему прискорбию, петух потерял не только бдительность, но и голову со всеми своими потрохами. Третьего дня решил провести свою очередную «воспитательную работу» клювом соседке, видимо сочтя ее главным виновником непотребного поведения его кур, влюблявшихся то и дело в ее петуха. Перемахнул через забор и понесся за ней переходящей дорогу по направлению к колодцу, ну и... Был повержен машиной, не успевшей затормозить перед выскочившим петухом. Вчерась суп-то вкусный был?»
У меня, съевшей аж две тарелки душистого супца с дороги, даже ком в горле встал от такого вот эпилога жизни ненавистного петуха.
Почему-то стало жаль бедолагу, попавшего «в ощип» в самом расцвете боевых лет.