В самый первый день весны Марина вышла на пенсию. Нет-нет, неправильно я говорю, на пенсию она вышла давно, лет уже десять назад, а то и больше, но всё продолжала работать, совершенно не задумываясь о возрасте. А тут кому-то, видимо, потребовалось её не такое уж и престижное место, но с постоянной и довольно приличной зарплатой, с премиальными и с обычно летним отпуском.
Давно жила одна
Вызвал её начальник и, пряча глаза, пробормотал что-то о том, что свято место не бывает пусто и ещё что-то про то, что на смену спешат другие, моложе и лучше нас. Марина не сразу и поняла, о чём это он, но, когда начальник вручил ей довольно объёмную коробку, дескать, вот подарок, заслужила, она догадалась, что пора пришла. Не спорила, не скандалила, окинула взглядом здание, в котором просидела без малого полвека, и заспешила к стоянке, где ждала её новенькая машина, приобретённая год назад.
И вот первое воскресение на так называемом заслуженном отдыхе. Её ухоженный домик в самом начале деревни, почти примыкающей одним краем к райцентру, сельской и городской одновременно, не требовал какого-то особого приложения сил. Она давно уже жила в нём одна. Её большая и дружная семья распалась за какое-то сумасшедшее десятилетие. Сначала ушёл муж. Всё случилось слишком банально. У подруги был бал, отмечали её сорокалетие. Марина в тот вечер сама шутила и над шутками других необычно много смеялась, кто-то ей даже намекнул, что смеёшься, мол, к слезам. Отмахнулась, пошла на кухню холодной водички попить. Вошла и чуть сознание не потеряла от увиденного. Захлопнула дверь, потом открыла ещё раз, чтобы удостовериться в том, что ей ничего не показалось и в интересной позе на столе сидит сама именинница, обхватив за шею Марининого мужа, Вовку.
Она никому ничего не сказала, просто оделась, вызвала такси и уехала домой. Муж с этого праздника так и не вернулся. В шкафу годами продолжала висеть его одежда, лежали носильные вещи, старела и выходила из моды обувь, а он всё не приходил и не приходил, чтобы забрать хотя бы одну нитку из совместно нажитого имущества. А у Марины не поднималась рука, чтобы выбросить, потому что она не смирилась с потерей и душа её с тех пор так и не познала покоя.
- Подожди, доча, - уговаривала ее мать, - Бог тебе иное счастье пошлёт, нехорошо женщине твоих лет одной свой век проживать…
- Какое иное, мама? У меня же дети, они к отцу бегают, любят его… Да и жизнь так быстро кружит, что я оглянуться не успеваю… Да и вы с отцом у меня, как-то это «новое счастье» отнесётся к тому, что в доме два старика…
- Доча, мы не вечные, - грустно ответила мать. И будто в воду глядела. Сначала слёг отец, Марина видела полные тоски глаза матери и понимала, что она без него не жилец. Так и вышло. После похорон отца мать пошла в храм, чтобы заказать поминовение на девятый день и, выходя из храма, поскользнулась. Упала и сломала шейку бедра. Её пытались лечить, даже сделали операцию, но она тихо догорела, как свечечка, и погасла.
Новая жизнь позвала детей
А потом Марина не заметила, как и ребята поднялись. Всё были дети, дети, а однажды дочка попросила разрешения у матери надеть её новые туфли.
- А что, они тебе в самый раз? – удивилась Марина.
- Да, а я хожу всё ещё фиг знает в чём, купи уже и мне приличные туфли, тем более, у нас скоро выпускной. Федька тоже недоволен тем, как ты нас одеваешь, покупаешь вещи дорогие, но детские. А мы выросли, очнись, мама…
Она очнулась только тогда, когда запел огнями актовый зал, и её дети один за другим получили документы об окончании школы. Впервые она так близко столкнулась с бывшим мужем, который, оказывается тоже был приглашён и даже протянул руку, увлекая её в середину зала. Они кружили в вальсе по этому сверкающему залу, кружили легко и свободно, будто и не было за плечами долгих лет предательства и отторжения. Возвращая Марину на место, муж сказал:
- А ты всё прежняя, лёгкая и изящная, время над тобой не властно… Прости меня, прости и отпусти, зачем ты меня держишь? Я чувствую это, и ничего у меня в моей новой жизни не складывается. Отпусти…
- Отпускаю… Ребята тоже скоро уедут, порвётся последняя ниточка, которая связывала нас. Ведь они к тебе не просто так бегали, они ниточку от тебя ко мне тянули в надежде, что она опять свяжет нас и ты вернёшься…
- А ты хотела, чтобы я вернулся?
- Хотела… Но больше не хочу. Сказала же, отпускаю…
Вот с этих самых пор и потекла жизнь Марины в обнимку с одиночеством.
Новая жизнь позвала её детей, они оторвались от матери, ей показалось даже, что не просто оторвались, а оттолкнулись и выскользнули, чтобы никогда к ней больше не возвращаться.
Нет, возвращались, конечно, пока нуждались в её помощи, пока учились, пока семьи создавали, играли свадьбы, обзаводились жильём. Дочка даже один раз привозила к ней внучонка. Марина тогда от счастья чуть дара речи не лишилась, такой восторг переполнял её душу. Завалила малыша подарками, катала его на саночках по деревне, разрешила всё-всё переворошить в доме, малыш не знал запретов. Но это счастье Марине выпало один только раз, вскоре мужу дочки предложили работу за границей, и он с радостью согласился, а потом и жену с ребёнком забрал к себе.
Сыну стукнуло сорок, но он всё ещё не был женат, говорил в телефонную трубку всегда торопливо, будто спеша куда-то, и Марина никак не могла понять, что происходит в его жизни. Как-то собралась и поехала, без предупреждения, невзначай, чтобы увидеть воочию его жизнь. Но дверь ей никто не открыл, а когда позвонила по телефону, сын сказал, что он не живёт по этому адресу и вообще его нет в городе.
- Уезжай домой, - сказал он, - и никогда больше так не делай. У меня всё хорошо…
- Чего же хорошего, сынок, я ведь просто хотела увидеть твое «хорошо»…
- Мать, успокойся и уезжай, не надо меня проверять…
Маринина крёстная
Марину спасала только работа, среди коллег она забывала про своё одиночество. И вот теперь этот заслуженный отдых. Уже на третий день она заметила, как тоска подкрадывается к её постели, в голову полезли неведомые ранее мысли: «Хоть бы старичка какого-нибудь, стала бы ухаживать, в бане намывать, а надо, так и на саночках по деревне катать, всё бы при деле была…» А так что? Помру и не хватится никто…
Деревенские не имели привычки захаживать к ней, она вечно была занята, то на работе, то в огороде, то по дому. Понимала, что придётся, видимо, подруг заводить.
От мысли о подругах нервная дрожь пробежала по её телу, Марина подошла к зеркалу, провела рукой по лицу, разглаживая морщинки, которые беспощадной сеточкой разместились уже у глаз. «Старею, старею, но я не жалею…, - промурлыкала и тут же одёрнула себя, - и песни-то какие-то старушечьи лезут в голову, ещё чего не хватало…»
На другое утро она затворила пирог, решила, что пора сходить на другой конец деревни, где жила двоюродная сестра мамы, Маринина крёстная. Пока работала, Марина старалась помогать ей, то, бывало, дровишек договорится подкинуть, то свои старые кресла отправить, чтобы старушке телевизор было помягче смотреть, а как-то и телевизор свой отправила, себе-то новый купила, большущий. Сама Марина в доме крёстной давно не бывала, но каждому звонку старушки искренне радовалась.
И вот испекла сладкий пирог, бережно упаковала в коробку и пошла.
Деревня представляла из себя жалкое зрелище. То тут, то там стояли заброшенные дома с провалившимися крышами, некоторые уже затянуло кустами, а из дома ещё одной маминой сестры уже клубились деревья, поднимаясь под самые небеса. Её дом забросили самым первым. Сама она, уже безгодовая, умерла, дочку-инвалидку увезли куда-то, сын умер в городе, а наследники приехали, глянули на бабкину халупу, да и тягаться за неё не стали. А потом и пошло, то один дом пустел, то другой, некоторые выгорели по разным причинам, и стала деревня похожа на прифронтовую. Когда-то сытая, благополучная жизнь вывернулась на изнанку, дачников эти места тоже привлекать перестали.
Жить среди людей
Вот с такими невесёлыми думками и добралась Марина до дома своей крёстной. Дом, а вернее, домик уже выглядел жалко, до крылечка петляла узенькая тропинка. Войдя в дом, она не сразу и разглядела на кровати худенькое тельце старушки, заваленное грудой одеял и пальтушек. Было холодно. На столе лежала горбушка хлеба и кусок колбасы.
- Как живешь, крёстная? – спросила Марина, наклонившись к самому лицу и поцеловав старушку в сморщенную щёку.
- Так хорошо живу, дома живу, не обижена. Помощница у меня есть, государство обеспечило, спасибо ему. Ходит она ко мне три раза в неделю, печку топит, кашку варит. Слава Богу…
- А колбаса-то лежит на столе, это кошкам?
- Нет, милая, каким же кошкам? Мне… К вечеру… Да и где эти кошки? Их давно звери утащили, воют чуть ли не под самыми окошками…
Марина увидела у железной печурки охапку дров, сказала, а вернее спросила:
- Я затоплю?
- Так затопи, милая, затопи. Да сходи в сарай, дровец-то опять принеси, а-то помощница-то придёт, так ругать меня будет…
Дрова быстро схватились, затрещали, и вскоре дом начал наполняться теплом. Марина поставила на печурку чайник, согрела его, поискала заварку, но ничего не нашла, а уж спрашивать не стала. Разлила кипяток по чашкам, откинула одеяла и посадила крёстную за стол, который был пододвинут к самой кровати. Разрезала пирог, увидела, как жадно заблестели выцветшие глаза.
- Ты ешь, ешь, да припивай горяченьким-то…
Она смотрела, как старушка валяет во рту отломленные сморщенной рукой кусочки и глотает их почти неразжёванные, а в сердце уже шевелилась обида, переполняя его и готовясь выплеснуться наружу.
- Крестная, ты же прославленной льноводкой была, как же так получилось?
- Была, как не быть-то, была, в Москву меня возили, я там часы ещё себе купила, ни у кого в деревне не было, а у меня были… А получилось… Всё правильно получилось, замуж не вышла, ребёночка себе в утеху не родила… А теперь чего уж, девяносто третий год мне… Скоро призовёт Господь, поди, всё прошу его ночами-то подыскать мне там местечко…
Маринино сознание посетила неожиданная мысль, и она, опасаясь отказа, осторожно предложила:
- Крёстная, а поедем ко мне… У меня дом большой, туалет тёплый, ванная есть и банька. Я теперь не работаю… Поедем. Ты мне поможешь, а я тебе…
- Мариночка, деточка, почто я тебе? Чем я тебе помогу? Одна морока со мной…
- Так вот этой мороки мне сейчас и не хватает. Поедем. Спаси меня от одиночества, умоляю тебя…
И крёстная согласилась. На машине было по занесённой снегом деревне не проехать, один след, намятый буранами охотников, и спасал. Марина сходила в сарай, нашла дровушки, которые мастерил крёстной ещё Маринин отец и, постелив ватное одеяло, усадила на него старушку. Ехали они медленно, потому что одеяло то и дело сползало на снег. Попавшиеся навстречу бабы только покачали головами, мол, позарилась Мариха на бабкину пенсию. Но Марина этого не услышала, а и услышала, так не вступила бы в спор, для неё это было не главное.
Довезла. В этот же день натопила баню, крикнула соседу, который жил в деревне на вольных хлебах, нигде не работал, но окучивал старух и жил припеваючи. Едва Марина сверкнула горлышком бутылки, как он тут же прибежал и согласился бабку не только в баню унести, но и обратно доставить в целости и сохранности. Марина крёстную намыла, спинку ей натёрла и только присела, чтобы обстричь на ногах ногти, как почувствовала на голове бабулину руку, на миг ей даже почудилось, что это рука матери. Слёзы брызнули из глаз, смешиваясь с потом, они текли и текли, смывая с души все обиды последних дней.
Они прожили с крёстной три счастливых года. За это время у Марины в доме перебывало много деревенских, даже бывший муж пару раз приезжал, и, хороня крёстную, Марина уже чувствовала, что распрощалась с одиночеством навсегда и оно никогда больше не заглянет в её дом. Она научилась жить среди людей.
А спустя неделю приехал сын, попросил виновато:
- Мама, я поживу с тобой месяцок… Мне кое-что обдумать надо…
- Живи! Конечно, живи, хоть месяцок, хоть всегда, я очень рада…
- Ты только не расспрашивай ни о чём. Отец всё знает, он расскажет тебе потом, когда я уеду…
Слово «отец» больно резануло Маринин слух, но она сдержалась, месяц счастья того стоил.
