Интерес к фигуре Петра Великого не ослабевает в мире уже в течение трёх с половиной столетий. Даже недостойные слабости в нём удивляли и делались обаятельными. Чего уж говорить о том, что было на самом деле необычайным и грандиозным. К его юбилею закончил я двухтомник «Пётр Великий в жизни». Он стал продолжением изданных уже книг в серии «Биографические хроники» — «Екатерина Великая в жизни», «Лермонтов в жизни». «Сталин в жизни», «Есенин в жизни», «Христос в жизни» и др. Работа над этими книгами убедила меня, что всякую великую суть легче всего объясняет мелкая деталь. Вот и Петра хотел я видеть в обстановке, когда он покидал историческую сцену и оказывался наедине с такими обстоятельствами, которые одолевают и досаждают даже и всякому незначительному человеку. Но все эти мелкие моменты, конечно, обретали немедленную выпуклость и грандиозные размеры, смысл великого назидания и образца, поскольку сама фигура Петра всегда выходила за всякие рамки. Его заведомое обаяние всегда действовало в его пользу. Даже, если касалось вещей заведомо недостойных, а то и вовсе ужасных. Те обстоятельства, которые могли бы уронить всякую фигуру, менее значительную, по законам нашего почитания всего, что не способны вместить размеры нашего воображения и опыта, делались удивительными, обретали очертания неведомых доселе символов.
1. Как Пётр Великий прививал вкус к науке
Известно, для чего Пётр Великий организовал Кунсткамеру. Он хотел разбудить в народе дремавшее любопытство. Любопытство, ведь это и есть начало и главное условие науки.
Сам он ходил в Кунсткамеру почти всякое утро.
Раз пошёл туда с графом Ягужинским, первым по времени русским прокурором, ещё с ними был тогда лейб-медик и руководитель Аптекарского приказа Арескин.
Ягужинский, конечно, радетелем царской казны решил показаться:
— Надо бы, государь, — говорит он, — с посетителей денежку брать, чтоб всяких таких редкостей побольше покупать и денег при том из казны не брать...
— Павел Иванович, где твой ум? Ты судишь не право. Окажись по-твоему — намерение моё стало бы бесполезным. Я ведь хочу, чтоб люди смотрели и учились. Надлежит охотников до знания приучать, потчевать и угощать, а не деньги с них брать...
И тут же велел выделить из государственной казны некоторую сумму денег с тем, чтобы всякому посетителю Кунсткамеры наливать при входе стаканчик водки. И закуской соответственной сопроводить её...
Желающих приобщиться к науке становилось всё больше.
Ещё в царствование императрицы Анны Иоанновны посетители в Кунсткамере угощаемы были «кофеем, рюмкою венгерского и проч».
Между прочим, от этого царственного жеста пошла в России немалая польза — зародился-таки большой интерес к естественной истории, медицине, биологии, антропологии и этнографии. Отсюда недалеко уже осталось до Пирогова, Мечникова и Павлова...
2. «Отойди, Государь, здесь моё место!»
...Особенную слабость царь питал к сильному и вовремя сказанному слову. Присутствие духа почиталось им выше всякой добродетели. Был такой случай с одним из родоначальников знаменитого в русских анналах семейства Орловых. Его должны были казнить за участие в стрелецком бунте. Есть слухи, к которым народная память испытывает особую привязанность. От долгого хранения они приобретают неоспоримость и цену исторического факта. Подобно тому, как время может обратить простой уголёк в бесценный алмаз. Таким алмазным зёрнышком нашей истории стала легенда о стрельце Орле, помилованном Петром Великим в страшные дни розыска о том самом стрелецком бунте. Этот Орёл шёл к плахе, чтобы положить на неё голову под топор палача. Царь, отправляя это кровавое действо, недостойно суетился тут же, и нечаянно заступил Орлу его смертный путь. «Отойди, Государь, здесь моё место!», — сказал хладнокровно стрелец и будто бы даже подвинул Петра в сторону. Царя изумило это великое проявление духа. Представший перед ним человеческий экземпляр показался ему интересным, и он не захотел его уничтожить. К выходящим из ряда людям и явлениям царь Пётр был пристрастен и любопытен.
Нечто подобное произошло на самом деле. Случай этот зафиксировал для истории в своих записках Иоганн Георг Корб, посольский чиновник императора Священной Римской империи Леопольда Первого.
3. «Победиши ты того куричья сына!»
Ещё был случай. Царь остановился в Киево-Печерской лавре. В это время шведский Карл XII куролесил в Украйне. И пребывание Петра в лавре было демонстративным вызовом. Настоятель решил угостить его из наличных припасов. Монах, разносивший вино в серебряных бокалах на огромном подносе, повернулся неловко и опрокинул тяжкий гостинец на царя, основательно вымочив его. Повисла грозная тишина. Монах, однако, не смутился: «Вишь оно как, осударь, — молвил он, — кому ни капли, а на тебя вся благодать излияся. Не иначе к добру. Добро, добро будет. Победиши ты того куричья сына!». И точно, через долгое время, но возвращался царь с победой. Опять остался ночевать в лавре. Вспомнил весёлого предсказателя, всячески ласкал его. Вскоре посыпались на него большие духовные чины. Стал он знаменитым епископом новгородским Досифеем, не шибко дорожившим, правда, царским расположением. Был он замешан в деле опальной царицы Евдокии и пропал — то ли на колу, то ли на плахе. А как хорошо всё начиналось.
4. Про корабли и квашеную капусту
Вот, например, одно из великих общих мест нашей истории. Пётр создал русский морской флот. Можно много рассуждать о беспримерности этого факта. Можно написать немало страниц с перечислением трудностей, которые громоздились на этом пути. А можно вспомнить мелочь, которая одна даст полную картину того непонимания, которое всю жизнь надрывало силы Петра. Однажды ему (дело это было в Воронеже, там он закладывал свои первые корабли) уставшему, захотелось выпить. Водка была, анисовая, и он вспомнил, как хороша к ней бывает квашеная капуста. Послали к зажиточным воронежским гражданам просить её столько, чтобы хватило на всю компанию. Граждане посоветовались, и решили капусты не давать. Повадится, мол, а потом отбою не будет. Логику зажиточных воронежцев можно, пожалуй, и понять. Кадка капусты, конечно, не великая ценность, да ведь она своя. Так и не смогли они разглядеть из-за этой кадки с капустой будущего величия России, которое, вот оно, встало на пороге с такой нелепой нуждой. Обидно было Петру. Обидно было потом не раз. Так что, подводя в смертной истоме итог своей жизни, он скажет: «Я один тащил Россию вперёд, а миллионы тащили её назад».
5. Как Пётр раскусил уловку голландских купцов
Голландских купцов обеспокоило вдруг, что российские суконные фабрики стали работать более или менее успешно. Тогда предложили они следующее. Готовы, мол, завозить свой товар гривной за аршин дешевле, чем делается это сукно в России. На целых десять лет. Даровая сумма получалась многомиллионной и могла поразить непривычный к государственному интересу взгляд. Мы частенько уступали в своей экономической политике подобным интересам. Царь-то смекнул, конечно, к чему клонится дело. Однако, без слов, спустил его на рассмотрение Сената. Весь Сенат оказался «за». Кроме одного сенатора-князя Якова Долгорукого, который привёл следующие резоны. Через десять лет наши фабрики будут порушены, тогда хитроумные голландцы смогут ломить за своё сукно сколько захотят. И тут уже ничего не попишешь. К тому же деньги за собственное сукно не уплывут за границу, а пойдут на укрепление своих дел. И далее в резонах князя Долгорукого оказалась следующая формула, необычайно актуальная во все времена, а, особо, в наше — «богатство подданных не сеть ли богатство государственное». Ах, как не хватает нам сегодня таких князей Долгоруковых. Разве допустили бы мы тогда такой нескладухи в собственном хозяйстве и в промышленном производстве, которое при начавшейся санкционной войне грозит немалыми неприятностями. Впрочем, и у Петра такие князья оказались в большом дефиците.
6. Об одной светлой неразумной голове
Или вот какой случай. Был в Москве один выдающийся стряпчий, имя которого история не сохранила. Стряпчий, это чиновник, не слишком большого ранга, осуществляющий судебный надзор. Судя по всему, этот был великий знаток своего дела. Главное, что он назубок знал все указы самого Петра и умело применял их. Даже сами́х судей поправлял.
Император услышал об этом ходячем правовом уложении и захотел лично увидеть такое чудо. Поговорив с ним, царь был поражён его рассудительностью, умом и знанием дела. Тут, кстати, вспомнилось ему, что пустует место новгородского губернатора. А в Новгородской губернии, стоит вспомнить, располагались вотчины самих бояр Романовых, не так уж давно призванных на царство. Значит, назначение выходило вдвойне почётным. Так стал никому не известный стряпчий сразу губернатором. Прошло несколько лет и до Петра стали доходить прискорбные слухи о новом губернаторе, некогда честнейшем и бескорыстнейшем человеке. Стали поговаривать, что он берёт взятки. Пётр немедленно призвал его к себе. Тот, надо отдать ему должное, запираться не стал, а такая прямота Петру нравилась. Губернатор объяснил казус всё новыми нуждами. Будучи простым человеком, он и не предполагал, что у губернатора совсем иная жизнь и другие потребности. «Ладно, — остановил его император, — это можно понять, подумай тогда, сколько тебе нужно, чтобы жить по-губернаторски и соблюсти честь?». «Думаю, коли бы жалованья вдвое против нынешнего имел, справился бы». Тогда царь указал добавить ему ещё один оклад и ещё половину, чтобы уж наверняка было, но предупредил: «Если сшельмуешь теперь, велю снести голову». На том расстались. Несколько лет губернатор жил и решал, как велено. Потом подумал, авось запамятовал государь о своей угрозе. Стал брать потихоньку, а потом и шибко. Тут и пришёл конец рассказу о ловком стряпчем, ставшем губернатором. Пётр не стал его больше призывать к себе, а велел только передать: «Коли подданные не умеют держать своего слова, то царь его держит». Так стало на Руси одной светлой неразумной головой меньше.
7. Копейка за три объятия
Государь был скуповат, потому и не знал удовольствия от больших денег. Есть немало рассказов о его молодых похождениях. Рассчитывался за известные удовольствия, он всегда по-солдатски — давал случайной женщине «одну копейку за три объятия». Объяснял эту таксу так: «Солдат за такие нужды не может дать больше, понеже на все дневные траты имеет три копейки».
8. Как взятка победила Петра
До Петра дошёл вдруг какой-то слушок о камергере его жены Виллиме Монсе. Это имя могло разбередить в душе Петра забытую рану, поскольку Виллим этот был близкий родственник той Анны Монс, которой сильно увлёкся когда-то молодой царь. Потому он затребовал какие-то бумаги из Тайной канцелярии и не без любопытства углубился в них. То, что открылось Петру, потрясло его. Оказалось, этот камергер Монс, приближённый его жены, организовал нечто вроде целого министерства взяток при императрице. Он нагло торговал милостями, за которыми сюда обращался сам светлейший князь Меншиков, вор из воров и сам первый взяточник. Откуда же мог взять столь драгоценные милости этот шут гороховый Монс Петру не надо было долго гадать. Он торгует тем, что может дать императорская власть, которой он, Пётр, владеет теперь вместе с женой. И ради этого он пышно, на виду у всей России, короновал её лишь несколько дней назад? Этот Монс торгует его, Петровой властью, который столько времени колесовал, четвертовал и вешал виноватых во взятке. А за что же, за какие шиши Монсу такое предпочтение от жены императора? Пётр мог с горечью вспомнить, что он ведь уже старик, что она, пышнотелая красавица, моложе его на целых двенадцать лет. Пётр узнал в те дни и ещё одну «зело поганую» новость. Императрица, его жена, оказалась не только податлива на ласки красавчика из Немецкой слободы, она не отказывалась и от денег. Монс делал «откаты» ей, до тридцати тысяч за дело. Прачкой была она всегда, а императрицей стать так и не успела. Об этом, может быть, думал Пётр. Так что у Екатерины, после смерти её, обнаружилось личное, весьма даже приличное состояние. Приличное — в смысле размера, но не способа, каким было добыто. Царь Николай Первый говорил однажды своему сыну, наследнику Александру Николаевичу: «На Руси теперь только двое не берут взяток — ты, да я!». После прискорбных происшествий с Екатериной, Пётр не мог сказать даже этого. Выходило так, что взяток в империи не брал он один. Именно с этой поры опорой его стали только лекарства. Жить ему оставалось три месяца.
9. Меншиков останется Меншиковым
И вот ещё какая закономерность. Чем больше в России воюют со взятками, тем богаче становятся воры. Классический тут пример — тот же Пётр Великий. При нём вырос до неподражаемого образца лихоимствующий гений Александра Меншикова. Брал и крал он виртуозно, с безрассудной храбростью. Так же, как воевал. Если уж докапываться до причин, по которым Пётр постоянно проигрывал тотальную войну со взятками, надо напомнить о той странной непоследовательности, с которой он боролся с воровством и мздоимством этого первого своего любимца и лучшего друга. Однажды сенаторы, у которых этот Меншиков был занозой в глазу, в какой уже раз, решили добиться от императора нужного решения по его делам. В этот раз накопали они кучу его махинаций в важнейшем государственном деле — в поставках провианта и сукна по армейскому ведомству. Речь шла ни много, ни мало о подрыве боеспособности вооружённых сил империи. Сенат составил записку, и она была положена на стол, там, где обычно занимал своё место Пётр. Во время очередного заседания Сената император бумагу заметил, вчитался в неё, но не сказал ни слова. А потом и вовсе сделал вид, что не читал её. Сидевший рядом с императором тайный советник Пётр Толстой нашёл в себе смелость спросить — как же быть с Меншиковым? «А что с ним сделаешь, — вяло сказал царь, — Меншиков останется Меншиковым». Сенаторам представлялась возможность самим решать, как это понимать. Они решили правильно и вопросов таких у них больше не возникало.
10. Удачный ответ фельдмаршала Рейншильда
Как-то после Полтавской уже победы Пётр пригласил пленных офицеров к своему столу и, пил за их здоровье и тост провозгласил соответствующий: «Пью за здравие моих учителей в военном искусстве!». Шведский фельдмаршал Рейншильд спросил при этом, кого же это император удостоил таким почётным званием. — «Вас, господа!». — ответил Пётр. — «В таком случае Ваше Величество очень неблагодарны, поступив так дурно со своими учителями». Государю так понравился этот ответ, что он немедленно велел возвратить Рейншильду его шпагу.
11. Как Пётр подготовил почву Карамзину
Однажды Петр I завёл речь о русской истории с известным создателем императорской библиотеки Иваном Шумахером, тем самым, который позже стал большим недругом Михайлы Ломоносова. В разговоре Шумахер напомнил Петру, что русская история давно уже написана по частям в Германии, Франции и Голландии. Пётр Великий ответил на это так:
— Все это ничего не стоит; могут ли что-нибудь писать достоверного про нас иностранцы, когда и мы ещё о себе мало чего знаем. Они нас этим вызывают на то, чтобы мы скорее своё напечатали. Я знаю, что истинные источники для русской истории повсюду раскиданы в нашем государстве, а особливо в монастырях. Я боюсь, чтобы у монахов рукописи эти не пропали, и хорошо бы их отдать какому-нибудь охотнику до истории в изучение, я давно думаю об этом, да всегда нахожу тому препятствие…
И вот, в 1722-ом году, Пётр Великий разослал по монастырям указы, чтобы летописные своды и прочие исторические рукописи были собраны частью в личном кабинете императора, а также в Императорской академии наук и в хранилище рукописей Московской синодальной типографии. Первым делом указы были отправлены в Киев и Новгород. Так ценнейшие свидетельства о прошлом России стали доступны науке. Их широко использовал в своих трудах «Колумб русской истории» Николай Карамзин и другие. Да и сам Пётр личностью и устремлениями своими дал такой толчок движению времени, что потребовались недюжинные усилия науки, чтобы осмыслить явления петровской эпохи. Заодно, поглядеть, что было до Петра. И только тогда образовалась в отечественном знании подлинная наука русской истории. Был у нас один Нестор, а после Петра явились грандиозные Татищев, Болтин, Голиков, Карамзин, вслед за ними Соловьёв, Ключевский, Платонов, Бильбасов, да и ещё целая самородная россыпь. Личность и преобразования Петра стали почвой, на которой выросла великая русская историческая наука.
12. Веселье и боль Петра Великого
Пётр, как известно, любил выпить. Эта слабость способна, наиболее из всех, выявить качества натуры, даже те, которые по трезвости, тщательно оберегают от постороннего взгляда и мнения.
Выглядит в этой слабости он иногда в самом что ни на есть привлекательном и человечески объяснимом виде. Вот пишет он письмо жене из северного Олонца, где принимал от какой-то хвори здешние минеральные воды. Надо думать, что у жены был вопрос о здоровье: «Здоровье порядочное, — отвечает Пётр, — болезней никаких нет, кроме обыкновенной — с похмелья».
Или вот ещё дословное его письмо графу Апраксину: «Я, как поехал от Вас, не знаю; понеже зело удоволен был Бахусовым даром. Того для — всех прошу, если кому нанёс досаду, прощения, а паче от тех, которые при прощании были, да не напамятует всяк сей случай…».
По письму видно, что великую честь на этом пиру воздали придуманному лично Петром российскому Бахусу Ивашке Хмельницкому.
Помощник Петра Великого в дипломатических делах Андрей Остерман записал краткий план русского императора относительно участия Европы в делах России: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться … (далее неприкрыто следует известное слово, которое мы обычно заменяем словом “задница”».
В английскую думу, в годы, когда Пётр путешествовал в Европе, можно было приходить почти всякому любопытствующему. Таким любопытствующим и случился он тут 12 апреля 1698 года. Там видел он короля и диву давался, как непринуждённо и смело говорят с ним его подданные. Ещё более поражало, что они говорят ему правду, очень неудобную порой. Ему переводили их речи. Тогда-то он и сказал крылатые слова о чиновниках, которых хотел бы иметь у себя: «Весело слышать то, когда сыны Отечества королю говорят явно правду, сему-то у англичан учиться должно». Всякий чиновник должен быть «Сыном Отечества», ни больше ни меньше.
Пётр получал жалованье за свой адмиральский чин, о б этих деньгах он говорил: «Сии деньги собственные мои, я их заслужил, и употреблять могу по произволу, но с государственными доходами поступать надлежит осторожно: об них должен я дать отчёт Богу».
Алексей Макаров, кабинет-секретарь Петра I, ведавший его секретными бумагами, записал слова императора о том, каков должен быть стиль и суть государственных распоряжений: «Надлежит законы и указы писать ясно, чтоб их не перетолковать. Правды в людях мало, а коварства много. Под них (под законы) такие же подкопы чинят, как и под фортецию».
А самую поучительную и трагическую фразу он скажет на смертном одре, измученный болью и страхом: «Глядите и вникайте — из меня теперешнего можно познать, коль бедное животное есть человек смертный».
В последние дни, в бреду, он часто выговаривал одно и то же: «Я собственной кровью пожертвовал». Это могло означать только то, что он возвращался памятью и казнил себя за убийство собственного сына. Думал ли он теперь, что жертва была напрасной? Кто же теперь то узнает?