Из "Записок" Дмитрия Иринарховича Завалишина
Представленные мной через Шишкова (Александр Семенович) объяснения произвели, по его собственным словам, сильное впечатление на государя (Александр Павлович). Особенно озадачивали всех и ставили в затруднение смелые мои вопросы: какими же средствами они надеются прекратить зло, все злоупотребления и неправду, отрицать которые они не имеют уже никакой возможности, и которые именно-то и служат главной причиной, возбуждающей к революциям.
Для людей, считавших себя одних государственными людьми, имеющими право обсуждать государственные и общественные дела, такие вопросы юноши-лейтенанта (18 лет) были, конечно явлением необычайным: роли как будто бы переменились; я не защищался, а напротив сам нападал.
Общий результат всех этих наследований был для меня лично чрезвычайно благоприятен: Шишков и Мордвинов (Николай Семенович) очень полюбили меня. Наконец, мне было объявлено окончательное решение государя: относительно "Общества или Ордена Восстановления", Шишков сказал, что государь находит идею увлекательной, но неудобоисполнимой, по крайней мере, в настоящих обстоятельствах, (в это время началось уже гонение на масонов); что же касается до Калифорнии и разных административных улучшений, то государь поручал Н. С. Мордвинову извлечь всевозможную пользу из моих указаний.
На мой вопрос: "Содержит ли отказ государя вместе тем и формальное запрещение предпринять что либо на мою собственную ответственность?" Шишков отвечал: - Государь ничего не сказал на этот счет, а на вопрос: "Можно ли его о том спросить", сказал: - Нет, может быть он и желает именно оставить дело в неопределенности!
Вот из этого-то ответа мне и казалось, что я имел право вывести следующее заключение: "государь не хочет вмешиваться, отказывает в том, что делало бы и его ответственным за последствия, но действовать лично мне, на мою ответственность, формально не запрещает". Это и надобно иметь в виду для уразумения последующих действий.
Здесь я должен пояснить мои предложения относительно Калифорнии и бывших наших колоний на северо-западном берегу Америки, так как эти предложения имели огромное влияние на весь следующий ход дела.
С одной стороны они возбудили самое лестное обо мне мнение государственных людей, а с другой, они то именно и были поводом в моему вступлению в сношения с тайным "Северным Обществом". Если учреждение "Ордена Восстановления" допускало смотреть на меня, как на восторженного юношу, увлекшегося, под влиянием господствовавших тогда мистических идей, к идеальным мечтательным целям, то основательность, с какой было обдумано и устроено "дело присоединения Калифорнии", и то полное знание состояния колоний и требований их, в связи с общей государственной пользой, равно как и практичность предложенных мною реформ, показали во мне самого положительного человека, и составляли полный противовес мечтателю, как дополнение к нравственной характеристике человека.
Немного и государственных людей, - сказал Мордвинов Шишкову, - которые имели бы такой "правильный взгляд" на некоторые потребности государства, как наш молодой знакомец, и никто, даже из обязанных знать хорошо дела колоний, не мог дать мне, как покровителю "Российско-американской компании", таких точных и ясных сведений о них, как он.
Поэтому Мордвинов энергически и настаивал о принятии моих предложений о Калифорнии, и когда правительство, вследствие оппозиции Нессельроде (Карл Васильевич), отказалось от этого, то Мордвинов пожелал выполнить "мой план", хотя бы отчасти, посредством Российско-американской компании, и потребовал от директоров оной и секретаря правления Рылеева (Кондратий Федорович), войти со мной в сношение, и извлечь всю возможную пользу из моих указаний.
Не довольствуясь и этим, он однажды пригласил меня вечером к себе и представил мне Рылеева, выразив желание, чтобы мы познакомились поближе, и насказал много лестного каждому из нас, одному о другом.
Здесь кстати замечу мимоходом, что Рылеев не преминул впоследствии, говоря со мною о "северном тайном обществе", эксплуатировать это действие Мордвинова в пользу представления мне значения этого общества, хотя благоволение к нему, Рылееву, Мордвинова, основывалось просто на том, что Рылеев восхвалял его в стихах, так как Рылеев не был даже полезным деятелем и по делам компании, и директоры постоянно жаловались, что он, занимая место, ничего не делает.
Не получив в Англии ответа из Вероны (здесь от государя Александра Павловича), так как письмо мое не застало уже там государя, я отправился из Англии в дальнейшее путешествие на фрегате (Крейсер), на котором находился (1822), и на пути в наши колонии посетил Тенериф, Бразилию, Австралию, Отаити, а отправясь из колоний, посетил Калифорнию, где мы и зимовали, проведя следовательно там весьма значительное время.
Мое знание языков тех стран, которые мы посещали, и должность моя как управляющего всей хозяйственной частью и канцелярией, а потому заведовавшего и всеми сношениями экспедиции (здесь кругосветное путешествие М. П. Лазарева) нашей с иностранными начальствами, давали мне и случай, и средства знакомиться со всеми и всем не поверхностно, и тем более, что я нигде не предавался обычным для моряков развлечениям, когда они пристают к берегу, а везде занимался только "своим делом" и изучением страны.
Поэтому прибыв в колонии и заправляя как всеми официальными сношениями с начальствующими лицами, так и непосредственными, по хозяйственной части, сношениями и с частными людьми, я вполне ознакомился не только с настоящим положением колоний, но и с историей их, и с гениальными предположениями бывшего правителя колоний Баранова (Александр Андреевич), план которого обнимал Калифорнию, Сандвичевы острова, Сахалин и Амур, план, существовавший не в одном только воображении, но начатый было даже приводиться в исполнение основанием колонии Росс в Калифорнии, фактории на Сандвичевых островах и приготовлением экспедиции на устье Амура, если недоконченный, то уже отнюдь не по вине Баранова.
То же самое заведывание хозяйственной частью и знание языков испанского и латинского дали мне возможность сблизиться и в Калифорнии со всеми разрядами тамошнего населения, особенно с начальниками миссий, монахами францисканского ордена, настоящими хозяевами и главной нравственной силой в Калифорнии в тогдашнее время.
Я сразу увидел и оценил безвыходное положение этой провинции или штата, как она тогда называлась, считаясь номинально частью федеративной Мексиканской республики, и понял какую выгоду можно извлечь как для самой провинции, так и для России из такого положения Калифорнии, и тем начать осуществление "плана Баранова", по крайней мере относительно расширения колонии Росс, без которого она не только не приносила пользы компании, но была ей только в тягость, потому что без этого расширения она не могла сделаться колонией земледельческой, что существенно и было нужно.
Пока Калифорния принадлежала Испании, она содержалась на счет метрополии, не принося ей никаких выгод, потому что цель была и тут та же, что и в Парагвае, т. е. обращение индейцев в христианство, а войско содержалось единственно для защиты миссионеров. С отпадением же Мексики от Испании, прекратились бы для Калифорнии и пособия миссионерам, и жалованье войску, и защита метрополии от внешних покушений и притязаний.
Между тем Мексика стала требовать доходов от Калифорнии, но не имела средств защитить ее от двух равно угрожавших ей опасностей: с одной стороны ей угрожали пираты (по всем вероятностям флибустьеры Соединенных Штатов) чрезвычайно размножившиеся в тех морях во время войны Испании с ее отпавшими от нее американскими колониями, и грабившие прибрежные места, а с другой - вторжение граждан Соединённых Штатов, издавна пытавшихся уже заселиться в Калифорнии, и согласившихся даже принимать католичество и подданство Испании, лишь бы им дозволили селиться, разумеется, с заднею мыслью, усилясь в провинции, завладеть ею.
Все это я выяснил и поставил на вид как миссионерам, так военным и гражданским властям Калифорнии (президентом штата был тогда Дон Луиз Аргуэльос, который был губернатором и от Испании) и доказал им все выгоды, какие провинция могла бы получить, став под покровительство России. Прежде всего, она для этого должна была объявить себя "независимой".
Калифорния на деле и без того была уже вполне независимой, и потому объявление этой независимости формальным образом не могло уже встретить никакого препятствия; не только потому, что Мексика не имела никаких средств покорить ее, но главное потому, что все бывшие испанские колонии беспрепятственно разделялись в то время, и снова соединялись потом в разные группы, по произволу; а объявив себя "независимой", Калифорния была бы вправе также располагать собой по произволу.
Наконец, в крайнем случае, если бы Калифорния согласилась уступить России только то пространство, которое простиралось от залива Сан-Франциско к северу до границы Соединенных Штатов, а к востоку, по реку Сан-Сакраменто, "по которой я уже высмотрел и места для земледельческих заселений", то и тогда такая сделка была бы выгодна не только для России, но и для самой Калифорнии.
Она, в сущности, ничем бы не жертвовала, потому что у нее на этом пространстве была только одна ничтожная миссия Сан-Рафаэль, и вновь только заводилась другая, Сан-Франциско-Солано, тогда как и у нас была также колония Росс, самовольному расширению которой калифорнийские силы и власти не могли нам воспрепятствовать, а между тем занятая нами эта земля вошла бы клином между Калифорнией и Соединенными Штатами, и оградила бы ее с наиболее доступной нашествию американцев стороны, с севера, от натиска и вторжения янки, которых они и боялись и ненавидели всей душой; а присутствие русских военных судов в заливе Сан-Франциско и крейсерство их у берегов не допустили бы вероятно нападения пиратов, как это случилось, как бы в оправдание моего предвидения, несколько лет спустя, когда один пират действительно ограбил Монтерей (Monterey,) бывший тогда главным городом Калифорнии.
Кроме того, она извлекла бы и другие выгоды от развития русских колоний, врачебную помощь, (это было и в условиях) возможность от развития торговли и промышленности доставать многие необходимые вещи, за которые они платили тогда неимоверные цены, и которых часто и вовсе были лишены.
В этом смысле и были заключены мною с главными лицами в Калифорнии предварительные условия, которые, не будучи обязательны ни для той, ни для другой стороны, представляли однако же, разумно выработанную основу и определенный надежный путь для окончательного соглашения.
Много труда стоило мне достигнуть этого, и затруднения при ведении всех переговоров были для меня тем значительнее, что я должен был таить все от Лазарева, который, как чистый специалист только морского практического дела и малосведущий в политических делах, вследствие недостатка у него общего образования, мог посмотреть на мои действия и цели обычными глазами "рутинных русских начальников", (ведь спросил же, по словам Мордвинова, и Аракчеев (Алексей Андреевич), прежде всего, как я осмелился так действовать, не будучи на то уполномочен и получил ответ Мордвинова, что всякий патриот, когда ему представится случай, благоприятный отечеству, и о котором нельзя вдруг снестись с правительством, так и должен действовать) и даже поставить мне и формальное препятствие.
К счастью, должность моя делала для меня разъезды необходимыми для надзора за производимыми покупками продовольствия для экспедиции, а решимость моя позволяла мне пускаться в рисковые проезды, для сокращения дороги при посещены таких мест, куда не призывала меня служебная обязанность, но где необходимо было повидаться кое с кем, не возбуждая между тем подозревая у Лазарева продолжительностью отлучки.
При таких случаях я, действительно подвергался иногда крайней опасности. Так однажды я съездил, для свидания с одним влиятельным лицом, в одну миссию, в которую обычная кружная дорога составляла до 600 верст, а я, чрез хребты гор, по считавшейся непроходимой дороге, где был главный притон отважных разбойников, проехал вперед и обратно, употребив на то только двое суток, и два раза, в оба проезда, был, как оказалось впоследствии, во власти знаменитого Помпонио (Ponponio Lupugeyun), наводившего тогда ужас на всю Калифорнию, но который потому только меня не тронул, что все индейцы были тогда убеждены, что мы именно пришли за тем, чтоб освободить их от испанцев, и еще потому, как сказал и сам Помпонио, что я много помогал бедным индейцам и заступался за них у миссионеров (действительно, каждый приезд мой в какую бы то ни было миссию сопровождался или облегчением, или прекращением наказания некоторых виновных).
Следуя указанию покровителя "Российско-американской компании", адмирала Мордвинова, директоры компании пригласили меня присутствовать постоянно в их заседаниях и принять участие в делах ее, что я и исполнял десять месяцев, не принимая от компании никакого за то вознаграждения.
Первое, что я сделал, это было подвергнуть строгой и резкой критике, один за другим заключенные в то время нами трактаты с Соединенными Штатами и с Англией, относящиеся к нашим колониям на северо-западном берегу Америки (это было первое проявление публицистики в России, и такая смелая критика частным лицом государственных актов, как небывалое до того времени явление, обратила на себя общее внимание и произвела большое впечатление и в публике, и потому составленная мной записка о трактатах стала расходиться по рукам во множестве копий; тридцать лет спустя мне пришлось найти одну из этих копий, еще сохранившуюся у одного сибиряка, бывшего акционера "Российско-американской Компании").
Эта и была именно та самая записка, которую, адмирал Мордвинов представил министру иностранных дел, по докладу которого государь очень рассердился на общее содержание и тон записки, и велел сделать управлению "Российско-американской компании" выговор, но не мог не признать справедливости изложенных в ней фактов и замечаний, почему и приказал назначить, в присутствии и покровителей компании (Мордвинова, Сперанского и гр. Северина Потоцкого), и членов совета оной (адмирала Головнина, сенатора Вейдемейера (?) и директора департамента внешней торговли Дружинина) конференцию между уполномоченными как со стороны министерства иностранных дел, так и со стороны "Русско-американской компании", для рассмотрения как еще можно поправить дело.
Министерство прислало Полетику (Петр Иванович), нашего бывшего посланника в Соединенных Штатах, а компания уполномочила меня. Конференция кончилась полным моим торжеством. Полетика, начавший прения не без раздражения, оскорбляясь вероятно тем, что ему противопоставили такого юношу, мало-помалу, однако же смягчался по мере дальнейшего обсуждения, увидев и убедясь, что я вполне знаю дело, которое защищаю, тогда как министерство не имело и понятия о деле, о котором заключало трактаты.
Еще прения далеко не были окончены, как Полетика встал, и, протянув мне руку, сказал, что он считает себе за честь иметь такого противника и познакомиться с таким замечательным молодым человеком, а потому и просил меня о продолжении личного знакомства; затем обсуждение продолжалось в совершенно уже дружеском тоне.
Надо сказать, что относительно Калифорнии, отказ правительства был мотивирован следующими словами Нессельроде адмиралу Мордвинову:
"Я первый готов отдать справедливость молодому офицеру, автору предложений о Калифорнии, его патриотическому чувству, прямоте его намерений, даже его искусству, но правительство не может допускать увлекать себя в неизвестные последствия по почину частных людей, по прихоти их фантазий; из этого могли бы возникнуть большие и важные затруднения, и тем более, что наши отношения к Англии и к Соединенным Штатам и без того натянуты".
На этой конференции был затронут и вопрос о присоединении Калифорнии, и разумеется Полетика, как представитель министерства иностранных дел, обязан был защищать мнения своего министра (здесь Нессельроде), но я доказал ему, что слишком сильным желанием избежать столкновений, тем скорее их привлекают, и что я считаю самым верным путем к тому, "именно слишком большую уступчивость всяким неосновательным чужим притязаниям", каковы и были они с тех пор, "как мы начали уступать постоянно притязаниям Англии и Соединенных Штатов относительно наших колоний"; мы и без того сделали им много уступок там, где существовало у нас бесспорное право, и вмешиваться в наши отношения к Калифорнии ни та, ни другая держава не имеют никакого ни основания, ни права.
Разбирая на конференции дело о Калифорнии, я, шаг за шагом, привел Полетику к двум весьма важным и существенным уступкам: он признал вполне основательность всех моих предложений о Калифорнии, но сказал, что упущены два весьма благоприятных случая к выполнению моих планов, и винил в том саму "Русско-американскую компанию".
Два таких случая представлялись, по его словам, в 1814 и 1817 годах; в первом, когда как Англия, так и Соединенные Штаты нуждались в посредничестве России для прекращения войны между ними, и конечно не возразили бы ничего против расширения только что основанной тогда (в 1812 году) в Калифорнии нашей колонии Росс, и тем более, что ни одна из этих держав не имела тогда еще в тех местах значительных интересов, и Англия даже не оспаривала еще нашего права на владение и островами, и материком северо-западного берега Америки, до 51° сев. широты, как и значилось "в привилегии", данной нашим правительством, по которой право владения "Русско-американской компании" простиралось именно до этой параллели.
Второй случай, и еще более благоприятный для приобретения и всей Верхней Калифорнии или Нового Альбиона, был тот, когда в 1817 г. Россия продала свой флот Испании (в 1818 г. были проданы еще 8 фрегата, а расчёты окончены в 1821 г.), которая была бы, конечно, очень рада заплатить за него не деньги, а уступкой Калифорнии, которая не только не приносила ей выгод, но была даже в тягость; притом Испания сама дала прецедент для такой сделки, уступив Флориду Соединенным Штатам.
Другая важная уступка Полетики заключалась в том, что относительно настоящего времени, если правительство имеет причины отказываться от всякого вмешательства "в дело", то почему, согласно мнению адмирала Н. С. Мордвинова, не попытаться "Русско-американской компании", частным образом, сделкой с местными властями Калифорнии, добиться расширения территории колонии Росс до залива Сан-Франциско, а когда компания утвердится там, то кто знает, может быть и явятся благоприятные обстоятельства, которые дозволять утвердить и формальными договорами право компании и России на новозанятые земли?
Впоследствии, посещая часто Апполинария Петровича Бутенева, по дружбе с братом его Иваном Петровичем, я, видевшись и беседуя со всем персоналом министерства иностранных дел, убедился, что намек Полетики был истинным мнением и самого министерства, в противоположность с заявленным официально. Очевидно было, что правительство само желало, чтобы кто-нибудь проложил ему путь, но не замешивая его к ответственности.
Этот намек не пропал, разумеется, даром для "Р. А. компании", она, поощряемая Мордвиновым, деятельно принялась за дело. Все предложенные мною реформы в управлении колониями и относительно комиссионерства в Сибири, были проведены мною в общих собраниях, в которых присутствовал Мордвинов, в качестве и акционера, и покровителя, представляя необычайное для того времени явление, - собрание, где заседали с равным правом голоса и высшие государственные сановники, и какой-нибудь купец 3-й гильдии, имевший необходимое число акций (тогда не было еще других акционерных компаний).
Предположено было выкупить, преимущественно у мелкопоместных помещиков, из крепостных крестьян несколько семейств дельных хлебопашцев и перевезти их в Калифорнию, где постепенно основывать земледельческие колонии (так как неуспех колонии Росс происходит столько же от невыгодной местности, сколько и от неумелости работников из промышленников и алеутов), на "осмотренных уже мной лично местах".
А как компания была убеждена, что никто не может вести дело лучше человека, который и возбудил его, и так хорошо подготовил его разрешение, и имеет притом уже ближайшие сношения с влиятельными лицами в Калифорнии, то и обратилась к правительству с формальным прошением дозволить мне заняться два года устройством колоний в Калифорнии, и затем назначить меня главным правителем колоний, для проведения всех предположенных реформ в управлении ими.
В успехе представления до такой степени никто не сомневался, что меня торопили уже к отъезду, и "Р. А. компания", в доме одного из директоров, Андрея Ивановича Северина, дала мне уже и парадный прощальный обед, на котором присутствовали: Мордвинов, Сперанский, Полетика, адмирал Головнин, Бутенёв, Дашков, Вейдемейер, Дружинин и другие значительные лица, принимавшие участие в делах компании.
Пили за мое здоровье, за благополучное путешествие и за успех дела, а Сперанский (как бывший генерал-губернатор Сибири, а тогда член сибирского комитета), сказал, что он видит в этом успехе огромную пользу и для Сибири, освободив ее от забот продовольствования не только колоний, но и Камчатки, и Охотска и дает возможность утвердиться и на Сахалине, на что "Р. А. компания" давно уже дано было право, но что не могло быть приведено в исполнение по затруднению продовольствовать даже и ничтожные партии на Курильских островах.
Таким образом, при всеобщем сочувствии дело казалось вполне устроенным. Но дни проходили за днями, прошло уже несколько очередных докладов морского министра у государя, а разрешения мне отправиться в колонии все "нет как нет"! "Р. А. компания" видя, что время уходило, встревожилась, но, полагая, что дело идет об обычной бюрократической уловке при подобных проволочках, предложила правителю канцелярии морского министерства Харитоновскому, весьма значительную сумму, если он постарается ускорить мое назначение, во что бы то ни стало.
Прельщенный обещанной наградой, Харитоновский, имевший огромное влияние на морского министра (Иван Иванович Траверсе), успел настолько победить его известную робость, что подвинул его на отважный поступок - напомнить государю о докладе обо мне. Тогда последовал тот знаменитый ответ, который изумил всех слышавших о нем, а мне придал особенное значение.
Государь сказал морскому министру, как тот передал мне это лично, что "он, государь, очень доволен, что между его служащими есть офицеры с такими способностями и патриотизмом, как лейтенант Завалишин, и что поэтому для него, Завалишина, открыты все карьеры в России; но отпустить его в Америку государь не решается из опасения, чтобы какой-нибудь самовольной попыткой Завалишина привести в исполнение "обширные его планы", он не вовлек Россию в столкновение с Англией и Соединенными Штатами.
Но что если "Р. А. компания" пожелает отправить в Америку кого-либо другого, то государь с удовольствием исполнит ее просьбу и окажет ей законное покровительство во всем, что не будет компрометировать правительство".
Этим ответом все дело и рушилось, потому что "Р. А. компания" до такой степени была убеждена, что весь успех дела вполне зависит от моего личного пребывания на месте, что не захотела рисковать, поручая его кому-либо другому.
