Это продолжение неопубликованной ранее беседы с викарием Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей, насельником Мюнхенского монастыря преподобного Иова Почаевского архиепископом Штутгартским Агапитом (Горачеком; †2020).
С владыкой всегда можно было обсудить даже самые острые вопросы. У него было потрясающее чувство соборности, он так о ней говорил:
– Нам всем необходим духовный рост. Он проявляется как врастание в соборное единство. Каждый раз мы разные, и нам открывается особый опыт. Все эти опыты мы по идее должны в себе сохранить. Ни в коем случае не отбрасывать как пройденный этап.
ИНОГДА В СВОЕЙ ЖИЗНИ МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ МЛАДЕНЦАМИ, ИНОГДА ЖЕНИХАМИ (НЕВЕСТАМИ), В ДРУГОЙ РАЗ ПОДРОСТКАМИ, НО ЧЕЛОВЕК ПРИЗВАН ДОСТИГНУТЬ И СОСТОЯНИЯ ОТЦОВСКОЙ (МАТЕРИНСКОЙ) ЗРЕЛОСТИ. ВСЕ ЭТИ ОПЫТЫ СРАЗУ ДОЛЖНЫ В НАС СОПРИСУТСТВОВАТЬ.
Этот диапазон приоткрывает нам вечность. Только отцу приоткрывается, что это такое, когда Бог Отец жертвует Сыном... Это рост. Святые тем и сильны, что в них ничего не умирало. С младенцами они могли быть младенцами – вспомните, как по-детски кроток был с маленькими преподобный Серафим? Но он же мог, если то требовалось, быть грозным старцем, как в случае с генералом, с которого попадали псевдонаграды. Вот это взаимопроникновение опытов, особенно когда ты общаешься с другими, очень важно. Испытав нечто сам, ты уже можешь понять другого.
Считал, как об этом и повествовалось в первой части нашего интервью, что в православии всё происходит на личном уровне. Об этом и продолжаем наш разговор.
– Владыка Агапит, как вы стали монахом?
– Родился я в семье русских эмигрантов во Франкфурте-на-Майне. Из детства запомнил барачного типа храм Воскресения Христова. Служил там отец Леонид, граф Игнатьев, – тоже из эмигрантов. В семь лет он ввел меня в алтарь. Это стало очень важным моментом в моей жизни. Позже во многом по инициативе моего отца во Франкфурте был построен Никольский храм. Папа был старостой, и я вырос на приходе.
Будучи студентом, в 1978 году я поехал на всезарубежный съезд русской молодежи в Торонто. Навестив дедушку и бабушку по материнской линии, живших в Ютике, заехал поговеть в Свято-Троицкий монастырь в Джорданвилле. Был Успенский пост. Помню, я пришел тогда в храм, стою пред аналоем: справа – «Курская-Коренная», а слева – маленькая бумажная иконка Божией Матери «Страстная», плачущая.
…ЭТО БЫЛ ДОМАШНИЙ ОБРАЗ ОДНОЙ ГРЕЧЕСКОЙ СЕМЬИ. КАК ВДРУГ У БОГОРОДИЦЫ ПОТЕКЛИ СЛЕЗЫ. СМОТРЮ, А НА ЩЕКЕ ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ СВЕЖАЯ ПОЛНАЯ СЛЕЗА... Я БЫЛ ПОТРЯСЕН.
Многие из братии еще по пражской эмиграции знали моего отца и тепло приняли меня в монастыре. После общения с монахами мне стало скучно оставаться в университете, где я изучал политологию. В политике надо постоянно ставить себе какие-то цели, которые вовсе не приближают тебя к Богу. Слава Тебе, Господи, я пошел по другому пути. Потом шутил, что ехал в Америку искать себе невесту, а получилось всё наоборот.
В Германии, куда я вернулся, как и во всей Европе, монашества как такового не было. Разве что ставшие единичными преемники почаевских монахов-эмигрантов [1].
Однажды к моему духовнику отцу Леониду Игнатьеву обратился юноша с просьбой познакомить его с русской молодежью – ему нужна была языковая практика. Он изучал в Гейдельбергском университете славистику. Это был Миша Арндт, будущий владыка Марк (ныне митрополит Берлинский и Германский, наместник монастыря преподобного Иова Почаевского в Мюнхене. – Прим. ред.). Потом он преподавал языки. Как у вузовского преподавателя у него были длинные, до трех месяцев, каникулы – он проводил их на Афоне. Поступить в монастырь на Святой Горе ему не позволили заправлявшие тогда на Афоне так называемые черные полковники.
Но он прошел афонскую монашескую школу. Это очень важный момент в его становлении, как и в возрождении потом Мюнхенского монастыря, в котором и я оказался. Владыка Марк потому так и полюбил Русскую Православную Церковь, что застал носителей еще дореволюционной царской традиции, которая потом, к сожалению, во многом была утеряна.
Постригал и рукополагал будущего владыку Марка наш правящий епископ Павел (Павлов), он же потом благословил и меня на монашество.
Отца Марка сначала направили на приход в Висбаден, где он стал жить по Афонскому уставу. Вокруг него там довольно быстро собралась братия. Все они были моими друзьями. Я тоже к ним ездил, и мне у них очень понравилось. Подъем в 4 утра, полунощница, кафизмы, каноны, литургия каждый день. Я понял, что это то, что мне надо. Поэтому, когда отца Марка рукоположили в 1980 году во епископа и ему надо было перебраться в монастырь Иова Почаевского в Мюнхен, я поехал вместе с ним.
– Однажды вы сказали, что определяться с тем, в какую монашескую общину ты вступишь, – это все равно что выбирать себе жениха или невесту.
– Да! Выбрал себе невесту и с нею взрослеешь. Так в семье становятся отцами, матерями. Монашество – тоже, как брак.
ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЛИЧНОСТЬ ПРЕДПОЛАГАЕТ РОСТ. ОНА ЖИВЕТ, РАЗВИВАЕТСЯ, – КАК РАСТЕНИЕ, – КАЖДОМУ НУЖНЫ СВОИ УСЛОВИЯ.
Монастырь – это не армия, где по функциям собирают людей для решения каких-то внешне поставленных задач. В монашестве это не срабатывает.
Насколько я вижу, в России крепкие внутренне устроенные общины получаются там, где вокруг игумена-духовника или матушки-игумении собирается нормальная духовная семья. А так называемые составные монастыри, куда направляют уже мантийных монахов, – это несколько искусственно. Так же, как и назначение в уже сложившуюся семью настоятеля, настоятельницы.
– В свое время, помню, изумило, как будущий владыка Марк (Арндт), нынешний настоятель Мюнхенского монастыря, уже будучи пострижен, когда Священноначалие не раз выражало намерение отправить его в Америку то преподавателем в Джорданвилль, то секретарем Синода, раз за разом аргументированно доказывал, что он со своим знанием немецкого языка лучше послужит Матери-Церкви в Германии. Вы же тоже, получив некий импульс к монашеской жизни в Джорданвилле, не остались там?
– Нет, я вернулся в Германию. Но это всё одна традиция. Большая часть братии и в Свято-Троицком монастыре Джорданвилля была из чешского Ладомирово. Все они там объединились вокруг печатного цеха. Их там возглавлял отец Виталий (Максименко), впоследствии архиерей. Это знаменитый проповедник. Уровня святаго праведного Иоанна Кронштадтского. Или священномученика Иоанна Восторгова, который в московском храме Василия Блаженного на Красной площади проповедовал. А отец Виталий до того, как эмигрировал, был миссионером в Почаевской лавре. Там у колокольни, кто бывал, помнит, – огромная площадь. Туда тысячами народ собирался.
И отец Виталий, и отец Иоанн Кронштадтский содействовали существовавшему тогда движению «Союз русского народа». Как их только советская ангажированная пропаганда ни обзывала: «черносотенцы!» и т.д. Но это было народное движение против всего того материализма и безбожия, которые наваливались на Россию.
Владыка Виталий был идейный борец. Сейчас таких не хватает. И ныне в мире всё очень шатко. Православие защищать надо. Нам всем необходимо мужество.
– У нас архимандрит Кирилл (Павлов) однажды как раз в сложной внутрицерковной ситуации, когда настоятель был из покаявшихся обновленцев, а староста храма кэгэбешник, но поступавший при этом по-Божески, сказал служащему на этом приходе священнику: «Истину защищать надо. Где она – определяйся сам».
– Да, так всегда. Не бывает простых времен. После революции тот же отец Виталий попал сначала в Польшу. Его там посадили. В тюрьме он на своей груди, как на антиминсе [2], потому что его уже приговорили к смерти, отслужил литургию. Но владыка Антоний (Храповицкий) как-то смог поднять общественность. Поляки прямо так и написали потом в какой-то там бумажке при его освобождении: «Переменили смерть на более страшную казнь – высылку из Польши». Такая формулировка (смеется). Так спасшийся от расправы попал в Чехию в Ладомирово, там тогда был и мой отец, и в основном из своей же почаевской братии отец Виталий основал там монастырь преподобного Иова Почаевского. Когда после Второй мировой войны туда пришли Советы (советская армия. – Прим. ред.), братия поделилась: одна часть обосновалась в Мюнхене (это как раз наш монастырь), а другая уехала в Америку и там в Джорданвилле устроила новую обитель. Так что владыка Виталий – это наш общий родоначальник. Он был аввой и владыки Лавра (Шкурлы), нашего предыдущего первоиерарха. Это очень важно, когда все в духе едины.
– Да, тогда и внешним противостоять легче. Хотя и в Церкви всегда были еще с апостольских времен и есть номинальные христиане, от этого никуда не деться.
– Тем более со стороны многое непонятно. Мы эту ловушку в Зарубежной Церкви уже проходили, когда мы начинали было обсуждать Московскую Патриархию, что они, мол, такие-сякие. Гэбэшники в рясах. Всё это такое ненужное, – ты не можешь судить о том, чего ты сам не видел и не знаешь. Я вот сейчас, уже столько раз побывав в России, многое услышав из первых уст, совсем по-другому смотрю на что-то. А если бы вы меня раньше спросили, например, про святейшего Алексия I, вы бы такое могли услышать… Хотя, может быть, я ничего и не сказал бы, промолчал. Но точно знаю, что сейчас я уже совершенно по-другому к нему отношусь. Потому что когда ты узнаешь о том окружении, в котором жил и действовал этот человек, и про его любовь к Церкви… Ты начинаешь понимать его трагедию.
– Известно, что ему много клеветали на владыку Луку (Войно-Ясенецкого), а обстановка была такова, что вообще-то было непонятно, чему верить, чему нет. И потом, когда ему сообщили, сколько народу пришло на похороны святителя, это для него момент истины был: «Так, значит, они его любили!»
– Слава Богу, что нас, зарубежников, миновало всё это.
Не надо ничего конструировать. Мне больше нравится так:
ЛИЧНОСТЬ НАДО РАССМАТРИВАТЬ НЕПОСРЕДСТВЕННО В ЕЕ ОКРУЖЕНИИ.
Вот этот человек живет вот с этим папой, с такой мамой, у него такие-то братья, сестры, однокурсники, друзья, сослуживцы, – на приходе он общается с теми-то… Вот там его в его контексте и рассматривать.
– Но сам контекст тоже может быть нездоровым. Бывает такое «молчаливое согласие» и в чем-то порочном, – просто всем так удобнее или выгоднее.
– Мы все по сей день распинаем Христа. Этим и страшна Гефсиманская Чаша, о которой Господь молился, чтобы она миновала Его (Мф. 26:39). Что это за Чаша? Это та Чаша, полагаю, которую готовит на каждой литургии священнослужитель. Когда священник сыпет в эту Чашу частички, вынимаемые за наши с вами имена, Богу Сыну предстоит во Святой Троице всех нас, поминаемых, оправдать Своей Кровью. Господь уже тогда, в Гефсимании, видел всех нас.
Отмый, Господи, грехи поминавшихся зде Кровию Твоею Честною, молитвами святых Твоих...
Сколько грязи смывается этой Кровью. Поэтому Иисус и просит эту Чашу мимо пронести. Это не страх перед смертью, – это все ерунда. Это ужас перед тем, что вчера, сегодня, завтра, во веки веков все поколения человеческие тех, кто будет пить из этой Чаши, Сын Божий, страдая на Кресте, оправдывает и принимает во общение со Святой Троицей. Вот это непостижимо. А не в каком-то там страхе смерти дело. Конечно, Бог не знал смертности как человек. Но проблема не в этом. Владыка Антоний (Храповицкий) совершенно верно писал про Гефсиманский подвиг [3], – его просто не поняли, обвинив в неправильном истолковании.
Само Рождество Христа в этот мир – это уже голгофа. Всемогущий Бог принимает наше немощное человеческое естество. Смиряется до такого в пеленках положенного в скотскую кормушку червячка… Вот где начинаются Крестные страдания. А Гефсиманский момент – очень страшен. Всех, приходящих к Чаше, – оправдать... В этом ужас.
ЕСЛИ МЫ ВДУМАЕМСЯ, КАК МЫ ЛЕГКОМЫСЛЕННО ПРИХОДИМ В ХРАМ БОЖИЙ, – СО ВСЕМИ НАШИМИ НЕМОЩАМИ, БЕЗРАЗЛИЧИЕМ, БОЛЕЗНЕННОСТЬЮ ВНУТРЕННЕЙ, НЕУСТРОЕННОСТЬЮ, РАЗДРАЕМ – ВСЁ ЭТО МЫ ПРИНОСИМ БОГУ, НАДЕЯСЬ НА КАКОЕ-ТО ОБЛЕГЧЕНИЕ. И ХРИСТОС ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРИНИМАЕТ НАС ВО ВСЕЙ ЭТОЙ НАШЕЙ ПОВРЕЖДЕННОСТИ, – ЕСЛИ МЫ НЕ ОПРАВДЫВАЕМ СЕБЯ, ОН ТОГДА ОПРАВДЫВАЕТ НАС СВОЕЮ КРОВЬЮ И ВВОДИТ НАС В ОБЩЕНИЕ СВЯТОЙ ТРОИЦЫ.
– Есть рассуждение игумена Иверона святогорского архимандрита Василия (Гондикакиса) о том, что когда Господь говорит: …да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе (Ин. 17:21), – здесь это КАК гораздо драгоценнее самого единства, потому что это образ бытия Самой Троицы, а единство – только следствие [4]. То есть насколько мы входим в это общение Святой Троицы, настолько мы и можем быть подлинно между собой едины, всё остальное – суррогаты, и само по себе единство не может быть самоцелью в нашем падшем мире…
– Когда мы честно осознаем, в каком состоянии мы каждый раз сами подходим к Престолу Божию, к Чаше, мы содрогнемся. Это же нелепость с нашей стороны. Полная нелепость! Вот так идти к Чаше. Потому что мы, конечно, не готовы ко общению во Святой Троице. Приступаем мы к этому великому Таинству как попало. Если бы мы это почувствовали, может быть, мы и сами захотели бы выждать.
Почти за каждым богослужением мы слышим слова: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим». Церковный человек в своем духовном созревании начинает думать: «О чем тут идет речь? О каком оправдании?» Из посланий апостола Павла мы знаем: «Делами закона не оправдается никакая плоть» (Гал. 2:16). Это ревнитель закона такие заявления делает!
ЧЕЛОВЕК СПАСАЕТСЯ ВЕРОЮ В ИИСУСА ХРИСТА.
Об этом мы тоже у апостола Павла читаем (см. там же). Путь веры – это всегда такой живой опыт, который формальным исполнением чего-либо, как и формальным участием в службе не объяснишь.
– Говорят, и причащаясь не каждый причащается. Сколько видений было, когда Ангел Господень забирает со лжицы, подносимой недостойному, святыню и уносит ее на престол, а человек просто вина и хлеба «причастился».
– Да, это таинство. Всё происходит таинственно, мы не знаем как. Мы входим в храм Божий на богослужение, тайноводствуясь священнослужителями в мир Божий, в Царство Божие, которое внутрь нас есть (Лк. 17:21) на самом деле.
– Расскажите, пожалуйста, о ваших поездках на Афон.
– Я на Афоне бывал только с 1980 по 1985 годы, после этого не было возможностей. Первоиерарх Зарубежной Церкви потом нам не благословлял ездить, так как были проблемы из-за Ильинского скита, судебные разбирательства и обстановка не располагала к паломничеству. Но те пять лет, когда я мог там бывать, дали мне очень много. В первые пять лет я встретил пусть и не очень много, так как их там вообще было мало, но достаточное количество русских монахов, которые пришли подвизаться на Святую Гору Афон в годы Гражданской войны в начале XX века в России. Это карульский схимонах Никодим, иеросхимонах Серафим и иеросхидиакон Димитрия из Пантелеимонова монастыря. Это был особый опыт.
Чего стоило тогда даже просто послушать, как говорили эти старенькие монахи! Их русский язык совершенно не сравним с тем, как сегодня говорят даже самые образованные книгочеи. У них и словарь был другой, во многом сейчас уже позабытый. Сегодня таких людей просто нет. С одной стороны, это были великие аскеты – по их строгим лицам можно было только догадываться, какой подвиг они несут, но с другой стороны, когда они начинали общаться, были необычайно трогательными! У вас таких разве что только стареньких глубоко церковных бабушек найти можно. А когда ты такого монаха, иеромонаха, схимника встречаешь, и он с тобой так кротко говорит, – это сильно! Иеросхимонах Серафим, допустим, из еще старой братии Пантелеимонова монастыря, обладал потрясающей деликатностью. Подарит тебе какой-то подрясничек, так за тобой ухаживает, заботится. Такой внимательности к человеку я больше никогда и нигде не встречал.
Вот это отношение к человеку, которое было у тех, еще из царской России пришедших на Святую Гору отцов, – это самое сильное впечатление, которое вообще помню. Это то, чего сегодня так не хватает…
Я еще раз повторю: Православная Церковь, слава Богу, сохранила понимание того, что в духовной жизни всё происходит на личном уровне. Каждый человек – личность. Христос – тоже Личность, страдающая, сострадающая. Об этом хорошо писал митрополит Антоний (Храповицкий): «Христовы страдания были состраданием человечеству» [5]. Пострадавый и сострадавый человеком, Господи, слава Тебе, – слова 4-го антифона Великого Пятка.
Чем лечит нас Христос? Состраданием. Что это такое – сострадание? Мы же и этого не понимаем! Просто полагаем, что вот человек страдает, сопереживая нам. Но сострадающая любовь – это на самом деле энергия, которая исходит от сострадающего человека и согревает нас. Он смотрит нам в глаза и передает нам силу, которой нам так не хватало. Он спасает нас своей любовью. Открывается нам такая любовь тоже, конечно, в опыте святых. Только когда встречаешь духоносных отцов и стариц, начинаешь догадываться о том, что такое Любовь.
Беседовала Ольга Орлова
1. Сначала эмигрировавшая почаевская братия основала монастырь преподобного Иова Почаевского в чехословацкой деревне Ладомирова, но с наступлением советских войск во Вторую мировую войну частично перебралась в Мюнхен, где возник одноименный монастырь, насельником которого является владыка Агапит, другая же часть почаевцев слилась с братством Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле. Особой отличительной чертой унаследованной каждым из этих трех монастырей почаевской традиции является широкая миссионерская издательская деятельность.
2. Антиминс – плат с частицами мощей мучеников, на котором служится литургия.
3. Митрополит Антоний (Храповицкий). Догмат искупления. М.: 2002.
4. Архимандрит Василий (Гондикакис), игумен Иверской обители на Афоне. Входное: Элементы литургического опыта таинства единства в Православной Церкви. – Богородице-Сергиева пустынь, 2007.
5. Митрополит Антоний (Храповицкий). Догмат искупления. – М.: 2002.