Мы остановились на президенте Мэдисоне, его кабинете, а главное – на том, что частично из-за слабости и некомпетентности своего госсекретаря, а частично и по собственному почину глава государства принял несколько принципиально важных решений на внешнеполитической арене, которые очень скоро приведут США к весьма рискованным и серьёзным последствиям. Что же такое предпринял Мэдисон? Во-первых, он присоединил к Соединённым Штатам Западную Флориду…
Чтобы было понятнее, нужно вспомнить кое-что из истории Испании – благо в главе, повествующей о Луизианской покупке, этому уделялось известное место. Итак, усилиями фаворита Мануэля Годоя (ну и, конечно, самого Бонапарта) Испания связала свою судьбу с Наполеоном – и оказалась вовлечена на его стороне в войну – в частности с англичанами. Войну, которую могла рассчитывать выиграть только усилиями своего великого союзника – но вот проиграть могла и вполне самостоятельно. Некоторые эпизоды противостояния периода до 1803 года уже были описаны, как и тот факт, что борьба тяжелейшим бременем легла на экономику и финансы страны – и без того не блестящие. Сказано было и о том, что резко сократились связи колоний в Латинской и Южной Америке с метрополией. Но теперь нужно подчеркнуть - всё это – ещё цветочки. Всё это было до Трафальгара! Из 15 участвовавших в сражении испанских линкоров было потеряно 11. Всякие шансы на то, чтобы одолеть англичан на море, были утрачены. Но если для Франции это была беда, но не катастрофа – её положение на континенте после Аустерлица казалось более чем прочным, а результаты долгосрочного противостояния с Англией (в частности экономического, через блокаду) предсказать было крайне трудно, то вот для испанцев уже в первом приближении последствия смотрелись весьма угрожающе. До 1805 года основная часть британского флота была так или иначе скована действиями против французов на морских ТВД, прилегающих к Европейскому континенту, идёт ли речь о Ла-Манше, омывающей французские и испанские берега части Атлантики, или о Средиземном море. И даже в этих условиях англичане сумели захватить некоторые испанские колониальные владения и с высокой степенью надёжности перекрыть канал сообщения между метрополией и колониями. Теперь этой связи могло не остаться вообще. Уже в 1806 году Великобритания предпринимает достаточно масштабную высадку на территории вице-королевства Рио-де-Ла-Плата, т.е. на побережье нынешней Аргентины. Не вдаваясь в подробности, излишние в этой книге, посвящённой США, скажу, что удар был отражён – но ради этого пришлось в значительной мере мобилизовывать местные силы и ресурсы, что существенно подстегнуло дрейф всего региона к независимости от Испании.
Но самые важные вещи, конечно, происходили в самой Испании. Было совершенно очевидно, что без помощи метрополии (тоже находящейся в весьма ослабленном состоянии) колонии так или иначе не смогут длительное время противостоять английским ударам. Ряд представителей испанской элиты, а что самое главное – и Годой в их числе, стали через третьих лиц пытаться повести переговоры с англичанами. Только вот действовали так топорно и неумело, что об этом мгновенно сделалось известно Наполеону. Параллельно крепла ненависть к временщику Годою – если раньше его презирали всё же в основном в верхах, то теперь – всей Испанией, массово. Росло влияние принца Фердинанда. В действительности он ничего особенного собой не представлял, но он довольно ясно выступал против Годоя, да и вообще пытался изображать патриота, готового руководствоваться исключительно благом страны, так что этого было довольно для возбуждения всеобщих надежд и упований. За 1806 год, тем временем, Бонапарт разделался в сенсационно стремительной кампании с Пруссией, затем нанёс ряд поражений – в частности при Фридланде, русским войскам, после чего заключил с Российской Империей мир. После этого взор великого корсиканца вновь обратился целиком и полностью на Альбион, на противостояние с Англией. Ещё 21 ноября 1806 года был издан т. н. Берлинский декрет, или декрет о Континентальной блокаде – и с этого момента степень контроля Франции над внутренней жизнью её союзников стала неуклонно и стремительно возрастать, всё яснее переводя их на роль сателлитов. К Испании же было проявлено особое внимание – с учётом известий об определённых колебаниях и тайных контактах с врагом.
В это же время – и не без видов на то, чтобы таким образом повлиять и на испанцев, было решено разобраться с Португалией. Страна много лет являлась британским союзником, очень серьёзно зависела от Англии экономически, а сама при этом в военном отношении была чрезвычайно слаба. Ровно через 2 недели после заключения знаменитого мира в Тильзите в Лиссабон поступил ультиматум Наполеона, требовавший не только немедленно закрыть порты для англичан, что, наверное, ещё было бы можно сделать, уповая на контрабанду и тайные контакты, но и вступить в войну на стороне Франции, чего Португалия сделать уже никак не могла. Последним шансом была затяжка времени – неопределённые ответы, всевозможные проволочки. Вдруг Францию вновь отвлечёт какая-нибудь из великих держав, и до края континента её внимание и силы просто не дойдут. Но португальцам не повезло – Австрия решится вновь бросить вызов Наполеону лишь в 1809. А в 1807 он сам принял решение испытать и дополнительно привязать к себе испанского союзника.
Годой к середине 1807 вертелся, как угорь на сковороде – он сто раз проклял, вероятно, своё старое решение включиться в войну, а теперь метался между двумя страхами. Он боялся и мощи Наполеона, и хитрости, денег, ну и, разумеется, флота британцев. Он не без некоторых оснований считал, что любое крупное поражение – кто бы его стране ни нанёс, будет поставлено ему в вину, и использовано его внутриполитическими оппонентами – в первую очередь принцем Фердинандом, для его окончательного сокрушения. В итоге ставка была всё же сделана на Бонапарта и французские штыки. Тем более, что по итогам переговоров, завершившихся подписанием 27 октября 1807 года договора в Фонтенбло, лично Годою была обещана южная часть Португалии – провинция Алгарве, под персональное княжество. Наконец, французы не постеснялись и банально предложить фавориту денег, которые он с радостью принял. В конце года распоряжением короля, но по инициативе Годоя, в страну вошли французские войска, которые вроде бы как должны были атаковать португальцев, но вместо этого первым делом заняли все ключевые крепости Испании – благо их туда впустили. Годой не знал, что под влиянием донесений о творящемся в Испании бардаке, а может и просто не желая иметь дел с таким отъявленным (и, что важно, вызывающем изжогу у всей нации) мерзавцем, повелитель Франции его уже списал. Газеты империи Бонапарта начали публиковать статьи с резкой критикой временщика. Его время стало стремительно уходить – а на Пиренеях, как казалось, появился подлинный хозяин.
В 20-х числах ноября корпус французского генерала Жюно пересёк границу Португалии. 24 числа адмирал Сидней Смит, прибывший с английским флотом, обеспечил погрузку на суда королевской семьи португальской династии Браганса для последующей эвакуации в Бразилию. В целом страна пала в рекордно короткие сроки – уже 30 ноября Жюно всего с 11,5 тысяч человек, не встречая нигде сопротивления, достиг Лиссабона. Только через 3 недели в Лиссабоне собралось до 16 тысяч французов. Испанские войска генералов Таранко и Солано заняли северные и южные провинции Португалии. Жюно вступил в управление страной, собрал 100 миллионов франков контрибуции, из которой к страшному разочарованию испанцев, им не досталось почти ничего, распустил половину португальской армии (36 тысяч человек), а из оставшихся — 12-тысячный корпус отправил во Францию, а 6 тысяч распределил по дивизиям своего корпуса, получившего название Португальской армии. Всё, казалось бы, боевые действия окончены – и они действительно были окончены. Но в конце 1807 года в Испанию был отправлен II наблюдательный Жирондский корпус Дюпона (25 тысяч человек) и наблюдательный береговой корпус Монсея (24 тысячи человек). Дюпон занял Вальядолид, Монсей расположился в Бискайе. Кроме того, Восточная Пиренейская дивизия (12 тысяч человек) Дюгема собиралась в Перпиньяне и готовилась вступить в Испанию. Всё это выглядело как оккупация уже Испании. С огромной скоростью росла популярность принца, а ненависть к Годою, наконец, превратилась и в ненависть и презрение к королю. Все открыто агитировали в пользу перемены монарха. Настолько открыто, что для Фердинанда дела едва не окончилось плохо. Сразу нескольких анонимных известий о замыслах наследника против Карла побудило последнего дать приказ об его аресте и предании суду. Карл намерен был лишить его трона в пользу другого сына, Карлоса. Сделать этого, однако, король не успел.
В ночь с 17 на 18 марта в загородной резиденции Аранхуэс, расположенной недалеко от Мадрида, произошёл, строго говоря, дворцовый переворот. Основную роль сыграла гвардия – местные крестьяне присутствовали скорее в качестве любопытных. Участвовали в деле и многие придворные. Во-первых, поймали в его же доме Годоя, которого привели к королю Карлу и вынудили последнего освободить своего любимца от всех занимаемых им должностей (в противном случае, скорее всего, Годоя бы попросту убили). Ну а через два дня, видя слабость и податливость монарха, который и сам быстро пал духом, уже его самого принудили подписать отречение в пользу сына. В иное время на том бы и конец. Но теперь существовал такой фактор, как Наполеон Бонапарт. Французы стремительно входят в Мадрид – 23 марта он уже занят ими. Оба короля – и старый, и новый, оказываются в их руках и фактически под арестом. Оба едут в Байонну во Франции, где, как предполагалось, они сами должны были уладить отношения между собой, а император французов определиться, кто из двоих в итоге останется править. Но тут происходит событие, смешавшее все планы и расчеты. В Мадриде разыгрался грандиозных масштабов бунт. Искрой, воспламенившей восставших, стала попытка французского маршала Мюрата выслать ещё и дочь и младшего сына Карла IV, Франциско де Паула, в Байонну. Первоначально правящий совет города отказался выполнить требование Мюрата, но, в конце концов, дал согласие после получения письма от Фердинанда VII, находившегося в Байонне.
Только вот для самих мадридцев подобных бумаг отрекшегося монарха было совершенно недостаточно. 2 мая перед Королевским дворцом в Мадриде начала собираться толпа. Люди вломились в здание, чтобы предотвратить высылку Франциско де Паула. Мюрат прислал батальон гренадеров из состава императорской гвардии и артиллерийские расчеты. Артиллерия открыла огонь по собравшейся толпе - и этим дала сигнал - восстание начало охватывать другие части города. Плохо вооруженные горожане вступили в уличные бои с французскими войсками. Мюрат объявил военное положение и ввел большую часть своих войск внутрь города. Стоит отметить, что испанские войска, находившиеся в городе, согласно полученным приказам остались в казармах. Единственным подразделением, присоединившимся к восставшим, были артиллеристы из казарм Монтелеон. Командиры этого подразделения, Педро Веларде и Луис Даоис по сей день считаются героями восстания. Оба погибли во время французских атак на казармы.
Мюрат действовал жестко – и его тоже можно понять. Кое-кто, вероятно, должен был догадываться об истинном отношении испанцев, но основная масса солдат и офицеров полагала, что находится в столице союзника, которому помогает справиться с внутренними трудностями. Немало французов, в том числе прошедших до того через горнило великих битв предшествующего этапа Наполеоники, или даже Революционных войн, нашли свою смерть совершенно неожиданно на улицах Мадрида. Горячий гасконец Мюрат взбеленился не на шутку - вечером 2 мая он создал военный трибунал под председательством генерала Груши. Трибунал выносил смертные приговоры каждому, захваченному с оружием в руках. В выпущенном в тот же день приказе Мюрат писал: «Жители Мадрида, давшие увлечь себя на ложный путь, предались мятежу и убийствам. Была пролита французская кровь. Это требует мести. Все, арестованные при бунте, с оружием в руках, будут расстреляны». Все общественные собрания были запрещены, был выпущен приказ сдать оружие французским властям. Сотни пленных горожан были казнены в ночь на 3 мая - эта сцена отражена в знаменитейшей картине Гойи, которая так и называется «3 мая 1808 года в Мадриде». Следствие – ещё большее озлобление и ненависть по отношению к французам и стремительное расширение зоны восстания на всё новые регионы страны.
Дело могло поправить только одно – немедленное вмешательство своего, испанского монарха. Но тут большую ошибку – вообще одну из немногих своих по-настоящему значимых совершает сам Наполеон. Видимо Бонапарта просто достали абсолютно некомпетентные и бездарные короли отец и сын, которые продолжали вяло выяснить отношения, оба дрожали перед своим пленителем, оба были в целом довольно жалкими людьми – Карл в чуть большей, а Фердинанд – в несколько меньшей степени. И оба по своему масштабу совершенно не соответствовали тому, что заваривалось в их стране. В общем, как бы там ни было, но из двух вариантов как всегда оригинальный корсиканец не выбрал ни одного. И первый, и второй короли подписали бумагу об отречении от престола 6 мая 1808 года. А корона досталась старшему брату Наполеона – Жозефу, который 6 июня 1808 сделался повелителем Испании… на бумаге.
Ни в 1808, ни позднее полноты власти в его руках не было. Судя по всему, Жозеф был довольно заурядным – но всё же потенциально куда более удачным монархом, чем его предшественники Бурбоны, он упразднил инквизицию, даже дал стране подобие конституции. Ни в каких явно идущих вразрез с интересами Испании действиях он тоже замечен не был. Вот только сами потенциальные подданные не желали его знать. Началась вторая по тяжести, после русской 1812 года, кампания Наполеона. А Испания в одночасье – естественно не та, что под Жозефом, а в реальности французскими генералами и маршалами, а та, что восстала, сделалась союзником Англии.
Подобный политический эквилибр метрополии просто не мог не сказаться на колониях. Ещё в период до 1808 года они были во многом предоставлены сами себе – и в деле обороны против британцев, и во внутренних и экономических вопросах. После 1808 до того надёжно закупоренный Королевским флотом Владычицы морей океан был открыт – вот только сама Испания была совершенно “не в форме”, больше того, было вообще непонятно кто же является легитимной властью как для неё самой, так и для всех её владений по Земному шару. Именно 1808 год считается рубежным в истории антиколониального движения в Латинской Америке – почти во всех испанских колониях скоро во всю силу начнёт развиваться борьба за независимость.
Ну а что же Флорида? Даже на фоне и без того не особенно богатых и не особенно густонаселённых владений Испании в Новом Свете в целом, Флорида была откровенно бедной и малолюдной. Настолько, что без поддержки из центра был немалый риск того, что она вообще скоро перейдёт под контроль индейцев, которые и так превратили пограничную зону с США в свои никому не подчиняющиеся владения. Ещё более серьёзными были хозяйственные проблемы. Губернатору Флориды не осталось ничего другого, кроме как использовать все возможности, хвататься за любую соломинку. Ключевой же из них была близость Соединённых Штатов – успешно развивающихся и крепнущих. Как мы помним, после Луизианской покупки резко усилилось (и надолго стало характерной чертой американской истории) переселенческое движение на Запад – при этом Юг до определенного момента здесь опережал Север по темпам. Не стоит забывать и то, что именно южная часть Луизианы (собственно, в первую очередь та, которая и известна сегодня как штат Луизиана) была единственной сравнительно освоенной – и, конечно, там потенциальным новым жителям априори было проще обосноваться, нежели на действительно Диком западе. При этом непосредственно к устью Миссисипи и району Нового-Орлеана прилегала испанская территория Западной Флориды.
В достаточно подробно изложенных выше обстоятельствах флоридскому губернатору не осталось ничего другого, кроме как дозволить (и даже поддерживать) переселение американцев и туда. Вместе с новыми жителями должны были прийти деньги и вообще экономическое оживление. В общем-то, так оно и случилось – но помимо этого накачивание региона мигрантами привело к последствиям, вполне предсказуемым с точки зрения современного наблюдателя, но совершенно неожиданными для испанской администрации. Американцы стали стремительно устанавливать свои правила.
Вообще переселенцев здесь тоже можно понять. Испанская империя в целом казалось, разваливается прямо на глазах – давнишние, можно сказать исконные территории, завоёванные конкистадорами и освоенные испанцами в Новом Свете, теперь активно двигались в сторону обретения независимости. 19 апреля 1810 года, например, колониальное правительство было свергнуто в Венесуэле – при активном участии знаменитого Симона Боливара. В этом же году – чуть позже, начнётся Война за независимость в Мексике (включая нынешние страны Центральной Америки). 25 мая от власти был отстранён довольно мирно, но решительно вице-король Сиснерос в Буэнос-Айресе. Всё это – испаноязычные и католические территории. Англоязычные и исповедующие протестантизм жители Западной Флориды видели в происходящим одновременно и шанс, и угрозу. Шанс был в том, что они тоже могли побороться за независимость. Зачем? Система управления в испанских колониях была сколь архаичной, столь и далёкой от демократии – при этом у переселенцев был перед глазами пример США. Да и с точки зрения хозяйственной они имели основания полагать, что их нынешнее сравнительно автономное существование может закончится в случае, если Испания так или иначе оправится от того, что с ней творилось в это время в Европе. И тогда им придётся платить – буквально, какие-нибудь новые налоги и подати, причём у них не будет никаких политических прав, чтобы попытаться это оспорить. Другой же, даже более серьёзной угрозой была вероятность того, что к независимости двинется Флорида в целом – и тогда американцы рискуют оказаться на положении меньшинства, или даже большинства, но ущемлённого в правах, в управляемом испаноязычными людьми независимом государстве. Ключевым фактором в подобной ситуации было время – именно этим и объясняется та стремительность, с которой всё происходило. Первые встречи недовольных и заговорщиков прошли в июле 1810, а уже 23 сентября повстанцы берут под контроль город Батон-Руж (обратите внимание, название вообще не испанское и не английское, а французское), взяв верх над очень скромных размеров испанским гарнизоном, и поднимают флаг своей Республики. К слову о флаге, в годы Гражданской у южан в числе прочих популярна будет песня о голубом флаге с единственной белой звездой, да и само по себе подобное знамя использовалось. Версий государственного знамени КША немало: это и красно-бело-красные поперечные полосы с синем полем в левом углу, на котором по кругу нанесены звёзды по числу штатов, и т.н. боевой флаг, который наиболее известен в наше время – косые синие полосы на красном фоне, на которые также нанесены звёзды-штаты. Были и некоторые другие, близкие вариации, отличавшиеся лишь в деталях. Но все эти штандарты совершенно не похожи на упомянутый голубой с белой звездой. Так вот, впервые он был вывешен именно тогда – 23 сентября 1810 – как символ провозглашения независимости Государства Флориды.
Повстанцы написали Конституцию, базирующуюся на Конституции США, ввели демократическое правление и разделение властей. Законодательное собрание избрало губернатора — им стал Фулвар Скипвит, который ранее был участником переговоров по приобретению Луизианы.
Но хорошо, государство создано – а что дальше? Было очевидно как то, что сейчас у испанского губернатора Флориды нет силовых инструментов, чтобы подавить выступление, так и то, что легетимности происходящего он нипочём не признает. И когда-нибудь, когда Испания пройдёт через полосу бедствий, вполне могут появиться войска. Среди повстанцев существовали две, судя по всему, примерно равные группы – одни ратовали за сохранение самостоятельности, считая, что смогут защитить её с оружием в руках, а другие предпочитали более надёжный вариант – вступить в состав США на правах штата. Однако, ни первый, ни второй вариант реализован не был. Почему? Для руководства Соединенных Штатов – в частности для президента, всё случившееся, очевидно, было полной неожиданностью. Нет, в общем, было известно многое – и что переселенцы во многом сами по себе, и что у них есть много претензий к колониальным властям (в числе прочего, о чём прежде я не упоминал, неспособность, а то и нежелание, обеспечивать их оборону от индейцев), но так стремительно произошедший и так успешно окончившийся бунт оказался сюрпризом для всех. Особенно с учётом того, о чём было сказано в прошлой главе – недееспособности в кабинете Мэдисона госсекретаря и в целом, как следствие, слабости дипломатии. И теперь тоже окончательное решение должен был принять президент. При этом в Вашингтоне явно переоценивали силу испанцев и их решимость действовать – на ситуацию во Флориде смотрели так, что или США вмешаются, или вот-вот придут солдаты, которые попросту перебьют всех восставших, а то и всех переселенцев вообще. Но что можно сделать? Признать бунтовщиков? Это повод для войны...
Сентябрь заканчивается – но нет признания, да и вообще каких-либо действий. Мэдисона критикуют – причём основной пункт касается даже не конкретно Флориды, а того, что он вообще сам по себе слабак, которого пропихнул в президенты пробивной Джефферсон. Верят многие – да и как не верить, если вспомнить выборную кампанию 1808 года? И вот тут Джеймс Мэдисон сенсационно резко взбрыкивает. В кратчайшие сроки разрабатывается и реализуются смелая до наглости комбинация. 27 октября 1810 президент США объявил не о том, что не допустит уничтожения поселенцев Западной Флориды, даже не о её признании, а о её немедленной и прямой аннексии США – на том основании, что, дескать, эта территория – часть купленной Луизианы! Нет, действительно некоторая неопределённость и споры о границах между Луизианой и Флоридой были – но совершенно не в таких масштабах. Решение президента стало неожиданностью не только для испанцев, но даже и для тех, кто должен был воплощать его в жизнь - губернатор Орлеанской территории, к которой теперь относилась и Западная Флорида, Уильям Клэйборн провозился весь ноябрь и лишь 6 декабря 1810 года прибыл с войсками в Сент-Фрэнсисвилль, а 10 декабря — в Батон-Руж. Испанцы не смогли предпринять в ответ ничего, кроме протестов. Куда интереснее реакция правительства Государства Флориды, которое хотело обсудить условия вхождения республики в союз Штатов, но Клэйборн отказался вообще признать его полномочия, и в итоге его членам не осталось ничего иного как смириться с аннексией. Так напористо и даже нагло США не действовали ещё никогда в своей истории. Недовольна (и это мягко сказано), была Испания, недовольны были и многие жители Западной Флориды, которые не получили прав штата. Память об этом воскреснет через много лет вместе со старым знаменем – южане видели в северянах аннексионистов, покушающихся на их свободу. Но зато, оправившись от первого шока, взрывом восторга ответило американское общественное мнение. Именно 1810 год закрепил в сознании силу Соединённых Штатов – и возможность опираться на эту силу во внешней политике – во всяком случае, на своём континенте. Луизианская покупка была огромным успехом, но стала возможной не благодаря мощи США, а скорее благодаря удачному стечению обстоятельств. А теперь Штаты чисто силовым методом отбирали земли у европейской державы – и никто ничего не мог сделать! Южане, готовые к экспансии, попросту ликовали – и предвидели поглощение Флориды уже целиком. Север в этот раз был почти солидарен с Югом – удивительное дело в истории США того времени. Если до конца XVIII века американца больше всего боялись, как бы кто-нибудь из великих держав не покусился на их независимость, не попытался её отобрать – и шли ради мира порой на явные унижения, то теперь возникла мысль – это мы, США, являемся хозяевами континента! Тогда же появились и наиболее радикальные идеи, вроде явного предначертания, божественной предопределённости американских успехов, богоизбранности и самого континента, и населяющего его народа (нет, конечно, имелись в виду не индейцы). Старый Свет погряз в страшных войнах, корень которых – гордыня и грехи, а Новому Свету суждено благоденствовать. И это будет единое, охватывающее весь континент государство. Лёгкость успеха, открывшиеся разом вдруг перспективы – вроде выхода к Тихому океану (благо испанские владения бурлили и система управления рушилась на глазах), или же занятие Канады – пока Англия плотно занята в Европе, кружили головы. Это самое головокуржение не миновало и президента, который резко переменил свою репутацию – ещё вчера он был в общем мнении едва не трусом, а теперь – самым смелым американским лидером со времён Вашингтона. Всё это очень серьезно скажется в самом скором времени – когда нации потребуется принимать предельно трезвые решения, как раз трезвомыслящих было мало.
Аннексия прошла успешно, Испания была беспомощна. Но была ещё одна страна – Англия. К слову, после восстания 2 мая 1808, союзница испанцев в борьбе с Наполеоном. В Лондоне были вынуждены на время обратить свой взор не на Европу, где шла эпическая борьба с Бонапартом, а на противоположную сторону Атлантики. И та картина, которую там можно было увидеть, сильно им не понравилась. По всему казалось, что США дрейфуют в сторону Франции! Да, мы с вами знаем, что это не так. Но давайте абстрагируемся от этого знания и посмотрим на всё глазами британского кабинета. Во-первых, эмбарго Джефферсона – шаг уже может рассматриваться как недружественный. Причём, формально он был равно направлен и против Англии, и против Франции – вот только объёмы торговли Соединённых Штатов с первой были гораздо выше. В целом вообще можно было подумать, что Америка негласно присоединилась к Наполеоновскому режиму блокады – а аналогичные шаги в адрес французов – лишь мера прикрытия, чтобы не иметь дел с Королевским Флотом. В 1810 году эмбарго отменяется – причём сперва в отношении французов, но зато США в наглую захватывают территории английского союзника – и не очень понятно, остановятся ли они на этом. В не цензурируемой американской печати англичане легко могут вычитать, что американцам, вообще-то говоря, нужен весь континент! Наконец, решающая ошибка Мэдисона, он после продолжавшихся некоторое время колебаний, восстанавливает эмбарго в отношении Англии. Зачем он вообще это сделал? Видимо в качестве жеста силовой политики, рассчитывая на то, что англичане признают американские захваты – как уже состоявшиеся, так и планируемые, испанских территорий в обмен на его окончательную отмену. Но здесь президент явно зарвался. После 1810 года Англия со всей определённостью записывает США в число потенциальных врагов – и начинает принимать меры.
Был на самом деле и ещё один резон – стратегического плана. Дело в том, что 1810 – момент наибольшего могущества Бонапарта, его власти над Европой. В 1809 году выступает и терпит поражения Австрия. Наполеон громит её, причём, о чём у нас вспоминать не любят, с участием, пусть и очень вялым, русских войск. Ключевая надежа англичан (которая в итоге и оправдается) – надежда на русских, как кажется, рухнула. Ни одного сильного союзника у Британии не осталось. В Испании идёт ожесточённая борьба, но чтобы сокрушить Францию этого совершенно недостаточно. Режим Блокады крепок как никогда. Противоборство в то более, то менее горячей форме может затянуться едва не на десятилетия – и Англии нужен мощный и надёжный тыл, крупная база, рынок сбыта – нечто, что можно бы было противопоставить соединённой мощи основной части Европы. Индия – это хорошо, но, всё же, мало. В действительно долгосрочной перспективе такой базой может стать только Новый Свет. А значит, его нужно брать под контроль. Занятно, к слову, что в этом варианте стратегическая конфигурация была бы похожа на ту, которая реально сложится много позже – во Вторую мировую. Но это – мысли, неопределённые планы. Конкретного решения о завоевании США, даже отнесённых к категории противников, в Лондоне не приняли. Едва не ставший фатальным шаг сделали сами американцы.
Определённые приготовления англичан в той же Канаде не могли укрыться от внимания США – и вызвали нечто весьма странное. Смесь страха, торжество тех, кто считал всегда англичан основными врагами страны, только и думающими как бы задушить её свободу (при этом совершенно игнорировались последние действия самих США) – и в то же время бравада, небывалая вера в свои силы. В январе 1811 кавалерия Соединённых Штатов под предлогом преследования агрессивных индейцев начинает заходить и в Восточную Флориду как к себе домой – и вновь никакого противодействия со стороны испанцев. В США уже не очень беспокоятся даже о подыскивании формальных поводов – скоро Флорида отойдёт к Штатам целиком, а там… Британцы по дипломатическим каналам дают понять, что не признают не только нынешних, но и прошлогодних американских вторжений. По большому счёту штатовцам предложили убраться подобру-поздорову. Но это было уже совершенно немыслимо и для президента, и для Конгресса и Сената – народ бы тогда попросту съел их, вышвырнул и как бы не линчевал, как трусов и предателей, продавшихся британцам. Некогда Договор Джея тёмным пятном лёг на репутацию даже самого Вашингтона – а теперь оставить уже официально отошедшую к США территорию? А может ещё и всю Луизиану вернуть испанцам!? Мэдисон ужесточает теперь уже исключительно антибританскую политику торговых ограничений – британский флот отвечает резким усилением досмотров и вообще проволочек для американских торговых кораблей. В целом эмбаго по-прежнему приносит стране большие убытки. Ситуация больше не может оставаться в подобном положении неустойчивого равновесия – из неё надо выходить. Или отступать, или… Ближе к концу 1811 года министр финансов Галлатин советовал президенту начать подготовку к войне. Наконец в октябре 1811 Мэдисон решается – если британцы не уступят, то будут говорить пушки. При этом единственным средством, обещающим успех, виделся превентивный удар – до того, как в Канаде окажутся многочисленные войска из Европы, она уже должна была очутиться под американским контролем. При этом бытовало совершенно утопичное, но всеобщее в США мнение, что канадцы только и ждут, когда их освободят и осчастливят демократией – тогда ещё американцы не только использовали подобные лозунги для внешнего употребления, но и верили в них сами. Тут следует некоторая пауза – связана она в первую очередь с тем, что британцы твёрдо устанавливают тот факт, что Наполеон вторгнется в Россию – и вся их дипломатия резко переориентируется назад на Европу. Но 23 мая приходит официальное сообщение от министра иностранных дел Великобритании Каслри. В нём заявлялось, что с настоящего момента суда США подпадают под действие британских распоряжений, которые фактически были приняты в отношении европейских союзников Франции. Торговля с любыми подконтрольными Наполеону и его союзникам портами запрещалась. Все суда, туда следующие, перехватывались британцами и принуждались к разгрузке и продаже товара в Англии. 1 июня Мэдисон выступил перед Конгрессом и предъявил обоснование для объявления войны: Великобритания ведет себя враждебно по отношению к США как к «независимой и нейтральной нации». Конфискация торговых судов, похищение «тысяч» американских матросов и якобы имевшее место подстрекательство индейских племен является преступлением. Голосование, проходившее с однозначным большинством в пользу объявления войны в палате представителей (79:49) и куда как более равным счётом в Сенате (19:13), не обошлось без ожесточенных дебатов. Дело решили прошедшие в Конгресс на выборах 1811 года депутаты с Юга и Запада, которые ни при каких обстоятельствах не желали отказываться от экспансии. Комиссия по иностранным делам Сената вместо обсуждения по существу обосновала свое одобрение войны патриотическим призывом, гласившим, что американцы должны теперь вновь защищать унаследованную свободу от Англии. Конгресс заседал за закрытыми дверьми, без посетителей и без прессы. Противники объявления войны, Джон Рэндольф из Вирджинии, предостерегали от плохо подготовленного хода вооружения «без денег, без солдат, без военно-морского флота... и без мужества поднять военные налоги». Тем не менее, 19 июня 1812 года президент США Джеймс Мэдисон объявил состояние войны с Великобританией.
Причём война началась сразу с фарса – дело в том, что после начала боевых действий в России, англичане были совершенно не заинтересованы в том, чтобы отвлекаться от Европы – напротив, было бы очень желательно усилить давление в Испании, дабы взять Бонапарта в стратегические клещи. Заявление Каслри попытались было дезавуировать. И Мэдисон ухватился за эту возможность! Он предложил начать переговоры о перемирии. При этом, впрочем, президент потребовал помимо прочих условий, отменить блокаду европейских портов для нейтральных торговых судов. Сложно сказать, было ли это сделано случайно, или намерено, но по форме выходило, что речь идёт не только о США, а о любых нейтральных странах вообще – причём понимались они весьма широко, как все, не находящиеся в состоянии войны с Британией. 29 августа 1812 года британское правительство отклонило эти условия, и война пошла своим чередом. Ещё одной причиной провала переговоров было то, что многие в Америке восприняли войну как повод подзаработать – в кратчайшие сроки было на уровне штатов снаряжено множество каперов, которые захватили уже за первые пару месяцев до 200 английских торговых судов.
На суше же боевые действия были открыты наступлением американской колонны генерала Халла от сборного пункта в Дейтоне к городу Детройт, которого отряд достиг 5 июля. 12 июля Халл перешел пограничную реку Детройт. Готовность США к полноценной войне была минимальной - суммарно его отряд состоял лишь из 1600 человек, но англичан было ещё меньше. Британская милиция, охранявшая переправы через реку, отступила за реку Канард, на 12 миль ниже, не сделав ни одного выстрела. Халл занял Сандвич, был хорошо принят его жителями и выпустил прокламацию, призывавшую их присягнуть на верность США. В то же время, он решил, из опасения больших потерь, не штурмовать близлежавшего британского форта Мальдена (гарнизон около 500 человек) и вообще бездействовал, по большей части тратя своё время, как сейчас сказали бы, на пиар. Между тем, 24 июля один из разведывательных отрядов Халла был внезапно атакован неприятелем и отброшен с уроном. С этого времени, каждый день приносил Халлу тревожные известия. Британцы усилили укрепления Мальдена и 8 августа получили подкрепления из Ниагары. Наконец, пришло известие, что британский отряд, усиленный индейскими воинами, овладел американским фортом Макино и двинулся на Детройт. Т.е. уже с начала августа 1812 года британцы переходят к активным действиям. Халл не нашёл ничего лучше, как отступить назад. Гарнизон форта Детройт состоял из 800 человек, его укрепления давали возможность оказать неприятелю продолжительное сопротивление. Но он был удален от американских поселений, и единственный путь сообщения с ним пролегал на протяжении 60 миль вдоль озера Эри, где господствовал британский озёрный флот. Халл понимал опасность своего положения и хотел отступить ещё дальше - за реку Манли, но, по совету своих подчиненных, решил остаться. Он выслал к югу отряд в 600 человек с целью восстановления связи с Огайо и доставки провианта. В 14 милях южнее форта отряд встретил небольшую колонну противника и разбил ее. Но затем, опасаясь того, что дальше уже находятся более крупные силы противника, не пошел вперёд, а повернул обратно к Детройту. Между тем, с 13 августа британцы, подошедшие к реке со стороны Канады, начали устанавливать на берегу свою артиллерию, чтобы бомбардировать форт. 14 августа Халл сделал вторую попытку восстановить свои коммуникации на юге высылкой небольшого отряда Мак-Артура (350 человек), но неудачно. Британский генерал Брок, командовавший войсками, сосредоточившимися у форта Мальдена, предложил Халлу сдать Детройт, на что тот ответил отказом. Тогда два британских военных судна направились вверх по реке, а артиллерийская батарея открыла огонь по городу и форту. Ночью отряд из 600 союзных англичанам индейцев перешёл через реку ниже форта и отрезал отряд Мак-Артура от войск Халла. Перед рассветом 16 августа сам Брок с всего то 330 военнослужащими из регулярных войск, 400 человек канадской милиции и 5 орудиями, перешёл через реку для того, чтобы штурмовать форт. Халл имел 1000 человек внутри форта, а отряд Мак-Артура находился в нескольких милях. Несмотря на численное превосходство своих сил, Халл банально струсил из-за отсутствия путей отхода, не дождался штурма и поднял белый флаг. Британцы заняли форт Детройт. Регулярные американские войска были взяты в плен, а милиционеры были попросту распущены по домам. Накануне падения форта Детройта пал другой американский форт, Диаборн, захваченный отрядом индейцев вообще без участия британских сил. С его падением американцы потеряли свои позиции на западных озерах.
В районе Ниагары в это же время американцы, зная о том, что президент ведёт переговоры с Англией, почли за лучшее вовсе бездействовать, хотя имели 5000 человек против всего 330 англичан в слабом форте Куинстон. Лишь ночью 10 октября американский генерал Ван-Ренселер пытался перейти реку, чтобы атаковать Куинстон, но это ему не удалось. Чуть позже, вновь ночью 13 октября попытка была возобновлена, и американцы, высадившись на канадском берегу, захватили высоты Куинстона. Но время было фатально упущено - к британцам прибыли подкрепления, отбросившие американцев с высот и даже вынудившие их сдаться. Потери американцев в этом сражении составили около 100 убитыми, 170 ранеными и 835 пленными, тогда как общие потери британцев и союзных индейцев, по некоторым данным, составили около 21 убитыми, 85 ранеными и 22 пленными. Причём обнаружились и откровенно тревожные моменты - стоявший на другом берегу отряд американской милиции отказался перейти реку, чтобы подать помощь своим соотечественникам.
За это поражение Ван-Ренселер был смещён. Его заменил генерал Смис. Тот, памятуя о судьбе Ван-Ренслера, действовал ещё осторожнее. 28 ноября он предпринял единственную попытку форсировать Ниагару – но при первых же признаках сопротивления отступил назад. В итоге всё кончилось смешно и грустно одновременно – раздраженные бездельем ополченцы-милиционеры начали расходиться по домам – и едва не нанесли поражения немногочисленным регулярным войскам, попытавшимся их остановить и наладить дисциплину. Смис так же был отправлен в отставку. До конца года на этом боевые действия затихли - американцы сделали ещё несколько попыток вернуть себе форт Детройт, но формировавшиеся для этого отряды (Гопкинса и Гаррисона), составленные из милиции, либо отказывались сражаться, либо разбегались по домам ещё на походе.
Британцы тоже ничего не предпринимали – от недостатка сил – метрополия почти ничего не прислала в Канаду, а степень предвоенных приготовлений была очень серьёзно переоценена и американцами, и самим англичанами. Но время шло – и всё могло измениться. 1812 год стал годом решающего поражения Бонапарта, а это означало, что теперь у Британии с каждым месяцев будут все больше развязываться руки. США предстояло воевать – и воевать всерьёз.