Летний день в конце октября. Рассказ
Чемодан, коричнево-рыжий, украшенный двумя декоративными ремнями, давно стоял под вешалкой в прихожей. Его хозяин, Георгий Лавров, инженер стройтреста, и сам не заметил, как так получилось, что чемодан с антресолей перекочевал под вешалку не на временную стоянку, а навсегда.
За пятнадцать лет совместной жизни ссорились они с женой часто. После каждой ссоры супруга Георгия Зинаида, располневшая после вторых родов, но всё ещё красивая светловолосая женщина (всегда, между прочим, с причёской), как последний аргумент в споре, выставляла чемодан к двери.
Поводом для ссоры могло стать что угодно: забытый мужем в автобусе зонт, купленная ветчина вместо докторской колбасы, обнаруженная Зиночкой в кармане пиджака квитанция об отправке очередного перевода Георгиевой тётушке Ольге, оставшееся незамеченным изменение в её, Зиночкиной, причёске. Поводы кружились в воздухе, валялись под ногами, создавая вокруг Зинаиды тягостную атмосферу, в которую Георгию день ото дня хотелось погружаться всё реже.
Прожитые вместе с Лавровым годы приучили Зинаиду к мысли о том, что её семейная жизнь будет долгой и, на зависть подругам, стабильной. Муж, впрочем, давно её перестал устраивать. Но об этом подругам знать было необязательно.
История её замужества была банальной. Выскочив за новоиспечённого инженера-строителя, который был на пять лет старше, Зиночка дала повод знакомым посудачить о скоропалительности этого брака. Со временем-то она смирилась и с некрасивостью мужа, и с его тощей фигурой. С лица воды не пить. Зато при должности, при деле, в коллективе его уважают, с неё муж пылинки сдувает, детей любит, несмотря на то… На этом месте умозаключений Зиночка внутренне вспыхивала, досадливо морщилась и старалась подумать о чем-нибудь более приятном.
И на то были причины. Женихов в молодости у Зиночки было хоть отбавляй. И все как на подбор — красавцы. Георгий Лавров не шёл с ними ни в какое сравнение. И не видать бы ему красотки Зиночки, как своих ушей, если бы в один знаменательный день не оказался он в одной компании с ней и не отправился провожать Зиночку, бывшую в изрядном подпитии по случаю расставания с очередным кандидатом в мужья, на её городскую съёмную квартиру. Хозяйка квартиры круглый год проживала на даче, наведываясь один раз в месяц за деньгами.
Таким образом, Зиночка была предоставлена сама себе и вела образ жизни, порицаемый старушками со скамейки у подъезда. Незадолго перед тем Алексей Еремеев, красавец и бабник, вся привлекательность которого, с точки зрения Зиночки, заключалась в смазливой физиономии и тугом папенькином кошельке, бросил её, едва услышав намёк на беременность. Она ещё и сама до конца не была уверена, но форсировала события, решив проверить его чувства. И проверила на свою голову.
Тот вечер наутро она помнила смутно. Её провожал какой-то невзрачный парень. Зиночка громко разговаривала, несколько раз роняла ключи на лестнице и нагло лезла к нему целоваться.
И ещё ей очень хотелось, чтобы предатель Еремеев её увидел в ту самую минуту. Вот всё, что запечатлелось в её памяти.
Проснувшись, она с трудом разлепила отёкшие веки. В висках стучало. Зиночка прошла в кухню, жадными глотками выпила стакан холодной воды. Вернулась в спальню, снова бросилась на диван. Уснуть не получалось. В голове крутились обрывки событий вчерашнего вечера. Поняв, что вчерашний провожатый исчез, Зиночка метнулась к тумбочке, где в расписной подарочной коробке из-под чая хранила деньги, присланные родителями. Всё было на месте. Девушка прошла к двери, обшарила карманы пальто в поисках ключей. Подёргала дверную ручку. Дверь была заперта снаружи. И нигде не было ключей. Этаж десятый. Что делать-то?
Зиночка успела прийти в состояние сильного беспокойства, когда послышался скрежет ключа в замочной скважине и вскоре раздались звуки шагов. Девушка вышла из спальни: в прихожей никого не было. Тогда, стараясь ступать беззвучно, Зиночка подошла к кухонной двери. Оттуда доносилось тихое насвистывание и шорох бумаги.
— Господи! — воскликнула Зиночка громко. — Что ты здесь делаешь?
— Курицу разворачиваю, — улыбнулся в ответ парень, в котором Зиночка узнала вчерашнего провожатого. — Сейчас бульон будем варить.
— Ну уж нет, — отрезала Зиночка. — Я ничего варить не собираюсь.
— Значит, есть поможешь! — улыбнулся парень и стал набирать из-под крана воду в большую кастрюлю.
Зиночка открыла холодильник, вынула двухлитровую банку маринованных огурцов и налила в стакан рассолу. Выпила залпом, громко крякнула, как делают горькие пьяницы. А потом стала выуживать из банки маринованные огурчики и за несколько минут чуть было не опустошила всю банку.
Незнакомец посмотрел на неё с улыбкой:
— Я умею готовить три блюда: сварить курицу, пельмени и пожарить яичницу.
Он уже поставил кастрюлю с курицей на плиту, чиркнул спичкой, зажёг газовую конфорку. Синеватое пламя плотно обхватило дно и стенки кастрюли.
— Любишь огурцы? — спросил он.
— Ага, — мотнула головой Зиночка.
На самом деле она никогда раньше не любила маринованных огурцов. Неожиданное пристрастие к ним она могла себе объяснить только беременностью. Эти невесёлые мысли посетили её очень некстати. И без них раскалывалась голова. Она всё ещё надеялась, что Еремеев одумается и хотя бы позвонит, чтобы попросить прощения. Но телефон молчал. Надо сходить к врачу, чтобы точно узнать про беременность, и тогда уж принимать решение. Задумавшись, она сидела, ссутулившись, на табуретке и смотрела куда-то сквозь нового знакомого. Вдруг встрепенулась, тряхнула головой — нерасчёсанные светлые пряди хаотично повисли по краям отёкшего лица. Зиночка встала, прошла в ванную, посмотрела на отражение в зеркале. Да уж… Сколько же надо было вчера выпить, чтобы так паскудно выглядеть с утра? Вспомнились вдруг слова матери, что у неё плохая наследственность.
Лия Александровна имела в виду пристрастие к спиртному бывшего гражданского мужа и отца Зиночки, который лет пятнадцать назад уехал «на прииски» на Север, да больше так и не объявился. От несостоявшейся свекрови Лии Александровне пришло одно письмо, что сын её жив-здоров и у него законная жена и дети. Дескать, беспокоить их она никому не позволит и никаких адресов писать не станет. Лия Александровна была гордячкой: уехал — скатертью дорога.
Зиночка умылась прохладной водой, с наслаждением почистила зубы, промокнула лицо вафельным полотенцем и вышла в кухню значительно посвежевшей. Курица готовилась закипеть, распространяя вкусный запах, а вчерашний знакомый стоял, приоткрыв крышку и держа наготове шумовку. Зиночка села на стул у окна, покосилась на молчавший по-прежнему телефон, что стоял на тумбочке в прихожей, вздохнула и спросила:
— Извини, я плохо помню, что было вчера. Мы же, наверное, с тобой знакомились?
— Меня зовут Георгий, — молодой человек улыбнулся. — В этом году окончу институт. Я инженер-строитель.
— Жора, значит, — ухмыльнулась Зиночка.
Жоры в её коллекции ещё не бывало.
— Ты отдыхай. Сварится — я тебя позову, — Георгий убавил пламя горелки и начал снимать пену с бульона.
Зиночка пожала плечами и вернулась в спальню. Лёжа на диване, она пыталась собрать разрозненные мысли и представить, что делать дальше. Итак, есть два варианта развития событий. Но сначала нужно сходить в женскую консультацию.
Дверь спальни открылась, и на пороге возник Георгий с пластмассовым подносом, на котором стояла тарелка с бульоном.
От неожиданности Зиночка села на постели:
— Зачем это? Я бы могла на кухню прийти.
— Мне показалось, что ты не очень хорошо себя чувствуешь, — виновато оправдывался Георгий.
Он поставил поднос на тумбочку рядом с диваном и вышел.
Зиночке показалось, что она никогда не ела такого вкусного бульона и такой ароматной курицы. Опустошив тарелку, она затянула туже узел на поясе махрового халата, сунула ноги в шлёпанцы и отнесла поднос на кухню. Георгий сидел на стуле у окна и смотрел хоккейный матч по телевизору. Играли наши с чехами. Кухонный телевизор был с маленьким экраном. Может быть, поэтому у Зиночки сложилось впечатление, что Георгий уж слишком напряжённо вглядывается в происходящее на хоккейной площадке.
Пока Зиночка помыла посуду, матч закончился. Победили чехи.
— Эх, — вздохнул Георгий, — но это ведь только одна четвёртая финала.
— Это обнадёживает, — улыбнулась Зиночка, которая совершенно ничего не смыслила в хоккее.
Вскоре гость засобирался к себе в общежитие. А после его ухода Зиночке вдруг стало так тошно, что захотелось плакать. Ну почему в жизни всё происходит не так, как хочется? Красавцу Еремееву она вовсе не нужна. Зато пришёл какой-то чужой человек, возился с ней, курицу купил на свои деньги, да ещё и сварил её. Чудеса! Может быть, для жизни как раз и нужен такой, как этот? И не так важно, что некрасивый. Зато надёжный. Зиночка вдруг вспомнила, что не дала новому знакомому номера телефона. А если он постесняется прийти снова? Тем более что она его и не пригласила.
Но он позвонил на следующий день. Как раз в то время, когда она вернулась из женской консультации. Сбивая на ходу стулья, Зиночка ринулась к телефонному аппарату в надежде, что это звонит Еремеев. Схватила трубку, ответила нетерпеливо:
— Алло!
— Здравствуй! По-моему, я у тебя вчера перчатки забыл, — раздалось в трубке.
— А-а-а, — не сумев скрыть разочарования, протянула Зиночка. — Сейчас посмотрю.
Потом Георгий пришёл за перчатками, они ходили в кино, а после он провожал её домой, и Зиночка вдруг стала просить его подняться в квартиру, говорила, как ей одиноко, потому что она уродина, её никто не любит, она никому не нравится. От слёз тушь размазывалась по щекам чёрными разводами. Зиночка тёрла лицо варежкой, а Георгий достал свой чистый отглаженный носовой платок и стал вытирать ей слёзы, а потом сказал:
— Не говори ерунды! Ты очень красивая! Мне ты очень нравишься.
Зиночка остолбенела, не понимая, что теперь делать со всей этой информацией, обрушившейся на неё за один день. Беременность пять-шесть недель. Еремеев на неё плевать хотел. Зато есть человек, которому она очень нравится.
Потом они пили чай и долго целовались на кухне, и он на руках отнёс её в спальню и, пока нёс, Зиночка представляла себя героиней кинофильма. Чуть позже оказалось, что в плотской любви он осведомлён куда меньше её, и она в какой-то момент взяла инициативу в свои руки, несколько озадачив своего партнёра.
Наутро Георгий объявил, что они должны теперь пожениться «после того, что произошло».
Зиночка пребывала в шоке. С вечера она пару раз успела подумать, что, наверное, ей придётся сделать аборт, а после действовать по обстоятельствам. Но неожиданное предложение руки и сердца выбило её из колеи. Вряд ли ей удастся скрыть аборт от Георгия. Он всё равно заметит. А может, не надо никакого аборта? Вон как всё удачно складывается. И муж будет надёжный, и ребёнок красивый, похожий на Еремеева. Если бы Зиночка подумала тогда своей девятнадцатилетней головой, возможно, всё могло случиться иначе. Но произошло то, что произошло. Через месяц она стала женой Георгия Лаврова. А ещё через полгода окончила своё педучилище и вместе с мужем уехала по распределению в Сибирь, в город, где шло большое строительство и требовались специалисты разных профессий.
Лия Александровна, сама смолоду бесплодно мечтавшая заполучить в мужья человека с погонами, с трудом смирилась с выбором дочери. Женихом её Зиночки должен был стать юноша из интеллигентной, порядочной и обеспеченной семьи. Скажем, сын военного, или юриста, или, на худой конец, врача. Остальные автоматически причислялись к «простым». Дело в том, что
Георгий Лавров не имел отношения ни к тем, ни к другим, ни к третьим. Отца своего он не помнил. От него у Георгия осталась лишь фамилия. После смерти матери воспитывали его бабушка по материнской линии и тётя Оля, младшая сестра матери. Она была старше племянника всего-то на пятнадцать лет и души не чаяла в белобрысом щуплом мальчишке. И позже, когда он уехал в город учиться в институте, а она вышла-таки замуж (лучше поздно, чем никогда), в начале каждого месяца извлекал Георгий из хлипкого общежитского почтового ящика, никогда не запиравшегося на ключ, извещение о почтовом переводе, где в графе «Отправитель» значилось: «Филимонова О. Р.». Сумма перевода была неизменной — десять рублей. Неплохая прибавка к его повышенной 46-рублёвой стипендии. Георгий учился хорошо. Только в одном семестре получал он 40-рублёвую стипендию: подвёл экзамен по сопромату, не удалось вытянуть его на четвёрку.
Георгий был очень привязан к тётушке и мечтал о том, как после института начнёт работать и сможет высылать ей деньги. Что он успешно и делал, правда, втайне от жены.
К тому времени, как чемодан Георгия Лаврова прочно обосновался под вешалкой у входной двери, в семье у них было двое детей: сын Александр и дочь Арина. Старший был похож на мать — такой же светловолосый, с голубыми глазами. Девочка, напротив, была похожа на Георгия — худощавостью и оттопыренными ушами, которых не скрыть никакими косичками.
Зинаида нигде не работала — занималась детьми. Георгий и не принуждал. Он занимал не самую маленькую должность в своём стройтресте и зарабатывал достаточно. Что касается домашних дел, к Зинаиде у Лаврова претензий не было. Дома его всегда ждал горячий ужин и стерильная чистота. Другого слова он подобрать не мог. Чистота была почти больничной, холодной. Ни тепла, ни уюта он в семье не чувствовал. Зинаида делала только то, что полагалось: готовила еду, стирала, гладила, отправляла детей в школу. Иногда, глядя на неё, Лавров думал, что она похожа на автомат, выполняющий домашнюю работу.
Он всё пытался вспомнить, да так и не смог, когда они с женой разговаривали по душам. Разве он не пытался? Много раз. Без толку. Иногда ему хотелось рассказать ей о своих впечатлениях детства: каждое воскресенье бабушка жарила драники. Лавров очень любил драники, настоящие, из слегка присоленной, крупно натёртой сырой картошки и пары чайных ложечек муки, с зажаренной хрустящей корочкой. К драникам бабушка специально покупала сметану. И начинался пир. Лавров и сам толком не мог объяснить себе, по какой причине, но это лакомство он и теперь не смог бы променять на кусок мяса. Драники пахли детством. Там, в деревенском домике бабушки, где не было даже телевизора, а вместо холодильника использовался погреб, ему было очень хорошо и уютно. Однажды он всё же попросил жену приготовить драники.
— Странные у тебя желания, Лавров, — сказала Зинаида в ответ на его просьбу. — Я всё приготовила: первое, второе, компот! Так тебе ещё драники подавай! Хочу понять: я что, невкусно готовлю? Я грязнуля? Что именно тебя не устраивает? — в её голосе зазвенели скандальные нотки.
Лавров не рад был тому, что затеял этот разговор.
Домой он давно уже возвращался без спешки. Все разговоры с женой были ограничены жёстким барьером необходимостей, которым не было конца. Необходимо было купить путёвки для детей в летний лагерь, съездить за продуктами на неделю вперёд, отремонтировать розетку, отправить посылку матери Зинаиды… Необходимости всё не заканчивались. У Лаврова было стойкое ощущение, что он нужен жене исключительно для исполнения бесчисленных дел и поговорить им больше не о чем, потому что они давным-давно стали чужими людьми. Или никогда и не были близкими? В последнее время он часто задумывался об этом. Может быть, всегда так было, а он просто не замечал? Как же можно в течение пятнадцати лет не замечать, что под одной крышей с тобой живёт чужой человек? На этот вопрос он не мог себе ответить.
Лавров стал чаще брать внеурочную работу, задерживался в конторе допоздна, приходил за полночь. Ему это нравилось. Во всяком случае, он хотя бы не слышал вечно недовольного голоса жены. Плохо только, что дети уже спали. Но с детьми он мог общаться утром во время завтрака.
Аккуратно провернув в замке ключ, Лавров ночью неслышно пробирался на кухню, съедал холодный ужин. Не подогревал, опасаясь, что слишком активными действиями на кухне разбудит жену. Потом курил на лестничной площадке сигарету и шёл в душ. Только после этого бесшумно ложился на край широкой супружеской кровати, заводил будильник на шесть утра и мгновенно отключался.
Ему давно уже не хотелось близости с женой. Да и ей, наверное, тоже. Иногда Лавров со страхом думал, что стал импотентом, но представился случай, когда ему пришлось усомниться в этом страшном диагнозе.
Однажды вечером молодой сотрудник его отдела, вчерашний студент, пригласил коллег на день рождения к себе домой. Стол был холостяцкий, хотя и небедный. Хозяин, изрядно выпивший вместе с гостями и пребывавший в прекрасном настроении, достал из шкафа видеомагнитофон и предложил посмотреть «взрослое» кино. Так Лавров впервые в жизни на пороге своего сорокалетия увидел порнофильм. Сначала он пытался следить за сюжетом, но вскоре понял, что сюжета-то никакого нет. Любвеобильные парочки совокуплялись в разных интерьерах, не гнушаясь кабинами лифтов и салонами автомашин. «Господи, мерзость какая, — подумал Георгий, — надо бы уйти, но если уйти сейчас, именинник обидится». Он решил посмотреть ещё немного, а потом сослаться на семейные дела и выскользнуть за дверь. Сгорая от стыда, Лавров одним глазом посматривал на наручные часы, другим — на экран. Ненасытная шлюха, как про себя окрестил Лавров главную героиню, мастерски ублажала очередного кавалера и ритмично стонала. И вдруг Лавров почувствовал такое дикое желание обладать женщиной прямо сейчас, что сам и обрадовался, и испугался одновременно. Обрадовался потому, что импотенция, выходит, была мнимой, а испугался… Испугался, что ни с кем, кроме Зинаиды, он этого не может сейчас осуществить.
Он пришёл домой, ужинать не стал — был не голоден. После душа, как обычно, почистил зубы и лёг. Жена спала, разметавшись по кровати. Он лёг на свой край, положил руку ей на плечо. Ничего не дрогнуло в нём от этого прикосновения. Зинаида недовольно отбросила его руку, пробормотав: «Что такое?» и отвернулась к стене.
Лавров долго лежал, гоняя в голове невесёлые мысли. Неужели вся оставшаяся жизнь пройдёт вот так? Зачем она нужна, такая жизнь? Уснул к утру, измученный, а утром проснулся с головной болью и чувствовал себя совершенно невыспавшимся.
На работе у него начался сложный период. Сдавали новый объект, а этот процесс всегда сопровождался авралом и психозом. К тому же Николаев, его непосредственный начальник, в последнее время явно к нему придирался. Но самым невыносимым было то, что своё недовольство он высказывал не с глазу на глаз, а в присутствии подчинённых Лаврова. Если босс с утра был не в духе, добра не жди. Даже у такого сдержанного человека, как Лавров, терпение было на пределе. Криками Николаев взвинчивал себя до такой степени, что после его ухода из кабинета сотрудники лавровского отдела недоумённо переглядывались, а кое-кто из молодёжи крутил пальцем у виска.
Вечером по пути домой Лавров остановил машину на светофоре и, дожидаясь зелёного, стал смотреть на прохожих. Его внимание привлекла рыжеволосая женщина, одетая неброско, но со вкусом, довольно симпатичная, но с измученным лицом. На ней был короткий плащ цвета кофе с молоком, а на шее — шёлковый платок в коричневых тонах. Женщина вела за руку девочку лет четырёх и мальчика лет шести с рыжим котом на руках. Они добежали до «зебры», но поняли, что не успевают перейти дорогу, — уже замигал жёлтый предупреждающий сигнал.
Начинался промозглый октябрьский дождь. Судя по всему, у них не было зонтов. Лавров проехал пешеходный переход, остановил машину и, потянувшись вправо, открыл переднюю дверку:
— Садитесь, подброшу!
— Вы мне? — удивилась она, ткнув себя куда-то в ключицу.
— Вам-вам, — улыбнулся Лавров. — Вымокнете же. Дети простудятся.
Женщина поблагодарила и, открыв заднюю дверцу машины, усадила детей и села сама села там же. Лавров удивлённо качнул головой и закрыл переднюю дверцу. Оказалось, что зовут её Машей, сына — Андреем, а дочь — Соней. Направлялись они к ветеринару в частную клинику, потому что государственная работает до семи часов вечера.
— Понимаете, мы не можем до завтра ждать, — серьёзно пояснил мальчик, — у нас котик может умереть.
— Я уже понял, что вы ждать не можете, — улыбнулся Лавров. — А что с котиком?
— Соня накормила его сгущёнкой, теперь у него рвота, — ответил мальчик, сердито посмотрев на сестру. — Котам нельзя сгущёнку, как она не понимает!
Соня сидела, низко опустив голову и чуть не плача.
— Не расстраивайся, Сонечка, — успокоила её мать. — Помнишь, какой там хороший доктор? Мы же с тобой туда черепаху носили. Помнишь? Главное, чтобы он сегодня дежурил, — прибавила она со вздохом и погладила по голове девочку.
Лавров посмотрел в зеркало. Женщина улыбалась, улыбка у неё была необыкновенно мягкая. «Смотришь на такую, и кажется, весь свет она любит. А сама, небось, замотанная детьми и мужем-алкашом», — подумал Лавров. Почему её муж непременно должен быть алкашом, Лавров не успел подумать. С заднего сиденья подал голос Андрей:
— А наш котик любит рыбу.
«Мальчик очень словоохотлив», — подумал Лавров. Но ему ничего не стоило поддержать эту беседу, и он ответил:
— Где же вы рыбу берёте? В магазине?
— Нет, вы что? Ему надо свежую, — ребёнок покосился на мать и нерешительно сказал: — Когда мой папка с нами жил, он меня брал на рыбалку. Только это давно было.
Лавров глянул в зеркало на женщину. Она толкнула мальчика локтем и недовольно посмотрела на него. Так, значит, папки-то нет. Одна детей тянет. Оттого и уставший вид у неё.
Лавров вспомнил, что жена вместе с детьми собирается в гости к матери на выходные, а съездить порыбачить ему уже давно хотелось.
— А поедешь со мной на рыбалку? — неожиданно для себя спросил Лавров.
Лицо мальчика озарилось радостью, но ненадолго. Он вопросительно посмотрел на мать, и та сказала:
— Извините, но не надо ребёнку такое предлагать. Я никому из детей не разрешаю общаться с посторонними.
Лаврова удивило это «никому из детей». Сколько у неё детей, интересно? Говорит так, как будто у неё их десяток. Машина стояла на светофоре. Георгий Лавров положил руки на руль, развёл в стороны ладони. В зеркало ему было видно насупленное лицо Андрея.
— А если я и вас с детьми приглашу? — спросил Лавров.
Маша вопросительно посмотрела на него:
— Вы серьёзно?
— Конечно. Я вообще серьёзный человек, — сообщил Лавров.
— Хорошо. Мы подумаем, — пообещала Маша.
Загорелся зелёный свет, Лавров плавно нажал на газ, машина пошла вперёд по мокрому асфальту. «Вымокнут совсем, когда домой поедут», — подумал он. Георгий поймал себя на внезапном желании ещё долго-долго везти их в машине, чтобы эта чужая женщина Маша говорила что-нибудь тихим голосом и улыбалась чудесной улыбкой. Но через два квартала они подъехали к частной ветеринарной клинике, и его пассажиры вышли из машины. Маша хотела заплатить Лаврову, но он отвёл её руку:
— Что вы! Вам ещё ветеринару платить! Ничего не надо.
Он проводил взглядом новых знакомых, пока они не скрылись за дверью с вывеской «Ветклиника. Круглосуточно».
Нужно было ехать домой — помочь дочери освоить деление в столбик. Как же он отдалился от детей за последние месяцы… Эти бесконечные бдения на работе по вечерам сделали его почти чужим человеком своим детям. Своим? Он мысленно усмехнулся. Глуповатая Зинаида, наверное, до сих пор думает, что он не знает про Сашку. Соврала, что он родился недоношенным. Георгий с самого начала знал, что не его это ребёнок. Но ни разу за всё время их брака не упрекнул жену в этом, даже тогда, когда она окончательно обнаглела и в пылу ссоры после родительского собрания в школе орала ему, что сын — «лавровское отродье». А мальчишка ни при чём. «Хороший получился парень», — улыбаясь, думал Георгий. Немного хулиганистый, что да, то да. Но хороший. Не подлый и справедливый. Аришка — ябеда, чуть что — жаловаться бежит на брата. Но она повзрослеет и изменится. Всё-таки он очень любит своих детей.
Задумавшись, Георгий Лавров не заметил, как с высокого крыльца ветеринарной клиники спустились его новые знакомые. Выхватил он взглядом Машин кофейный плащ только тогда, когда она уже почти скрылась за углом, направляясь к автобусной остановке. Деликатная какая. Гордая. Лавров выскочил из машины и, раскрыв над собой чёрный зонт-трость, догнал Машу с детьми. Они стояли промокшие под козырьком автобусной остановки и чему-то смеялись. Лавров незаметно подошёл к ним и спросил:
— Ну, что же вы мимо машины прошли? Я жду вас, чтобы домой отвезти, а вы…
— Знаете, мне так неловко Вас обременять. Мы и своим ходом доехали бы. Мы привычные. Да и что тут такого — пройти под дождём? Это же не мороз сорокаградусный, — махнула она рукой.
— Ничто нас в жизни не может вышибить из седла. Такая уж поговорка у Марии была! — шутливо продекламировал Лавров.
Маша засмеялась, Андрей и Соня, не понимая причины её смеха, тоже заулыбались, глядя на мать.
— Знаете, я когда-то, чтобы поразить учительницу, выучила наизусть всё это стихотворение. Целиком, — Маша слегка покраснела и поправила свои отливающие медью волосы. — Никто не требовал целиком. Нам задали отрывок выучить.
— Ничего себе! — присвистнул Георгий. — Огромное стихотворение. Я восхищён.
Они медленно шли под дождём к машине, говоря о всякой ерунде, и Лавров поймал себя на мысли, что ему очень хорошо и спокойно находиться рядом с этими чужими людьми. Можно говорить, что думаешь, шутить, и твои шутки будут поняты.
На обратном пути договорились, что в субботу утром Лавров заедет за Машей и детьми, чтобы съездить на рыбалку. По реакции Маши было ясно, что она всё ещё не верит в предстоящую встречу, считает их уговор шуткой.
— Мы в вашу машину все не поместимся, — улыбнулась Маша на прощанье.
— Ничего, поместимся как-нибудь, — пообещал Георгий, а сам снова подумал: сколько же детей у неё?
Субботним утром, проводив жену с детьми на автобус, он подъехал к старой пятиэтажке на краю города и стал ждать. Номера квартиры он не знал. Но это и не потребовалось. Минут через десять из подъезда, хлопнув дверью, пулей вылетел сияющий Андрей. Он сообщил, что мама собирается и «девчонки тоже сейчас выйдут». Хоть какая-то ясность, подумал Лавров.
И действительно, вскоре из подъезда показалась Маша с большой сумкой, а с ней Соня и ещё две сестры: одна старше Андрея, девочка лет десяти, другая — младше Сони. Четверо!
Четверо у неё детей. Вот это да. Лавров был несколько обескуражен.
— По Вашим глазам вижу, что Вы удивлены, — сказала Маша, когда дети расселись на заднем сиденье, а она сама заняла место рядом с водителем.
— Я подумал, как, наверное, трудно воспитывать четверых, — ушёл от прямого ответа Лавров.
Погода стояла ясная, дорога петляла, окаймлённая яркими рыже-жёлто-красными деревьями и кустарниками. Дети с восторгом смотрели в окна и время от времени громко делились впечатлениями от увиденного.
— Как же я люблю осень, — сказала Маша. — Наверное, это не удивительно. Кто может не любить такую красоту?
«Моя жена может не любить», — подумал Лавров. Зинаида, действительно, больше всех времён года любила лето, да не где-нибудь, а на побережье Крыма.
Рыбалка в тот красивый осенний день была посредственной. Но на уху и для кота хватило. Сидя у костра и наблюдая за играющими на поляне детьми, Георгий и Маша разговорились. Маша ошеломила Георгия наивностью и детской доверчивостью. Оказалось, все дети у неё были рождены от разных отцов. Георгий впал в состояние лёгкого ступора, когда хочешь что-то сказать, и слова близко, вот-вот готовы сорваться с языка. Но сказать ты их не можешь.
— Вы не подумайте, что я легкомысленная. Все мои дети рождены в браке. Только браков было несколько.
Вот как… Лавров ещё больше удивился.
— Как же так? Когда вы это всё успевали?
— Что? Детей рожать? Так сроки у всех одинаковые. Девять месяцев — и готово.
«А зачем, простите, нужно было от каждого рожать, если вы в человеке не уверены?» — чуть было не спросил Лавров. Маша, видимо, догадалась, о чём он хочет спросить, и ответила:
— Хотите сказать, что вовсе не обязательно было всех детей рожать?
— Это личное дело каждого, — пробормотал Георгий. — Я не имею права вас осуждать.
— Не могу я принять этих абортов. Жалко мне деток. Ребёночек, даже если ещё не родился, он уже живой человек, понимаете? Я в одном журнале читала: учёные выяснили, что детям даже музыку надо включать, пока они в утробе матери находятся. Подумайте: если они неполноценные люди, разве же они смогут слышать музыку?
— Да-да, конечно. Всё правильно, — рассеянно проговорил Лавров, вспомнив четыре аборта жены, сделанные после рождения дочери.
— Идите обедать! — позвала Маша детей и стала вместе со старшей дочерью Светой накрывать на расстеленной клеёнке импровизированный стол. Она вынула из сумки термос с готовым чаем, жареную рыбу, завёрнутую в фольгу, хлеб и ещё один свёрток, обёрнутый промасленной бумагой. Георгий с Андреем принесли от костра печёную картошку и котелок с ухой. Когда все расселись вокруг «самобранки», Георгий вдруг воскликнул:
— Ах, вот почему у нас рыба плохо ловилась! — и подмигнул Андрею.
— Почему? — Маша сделала испуганное лицо.
— Какой же дурак берёт на рыбалку рыбу? — спросил Георгий, держа в руках развёрнутую фольгу с рыбой, и рассмеялся.
— Значит, я этот дурак и есть, — улыбнулась Маша. — Извините, не знала.
— Мамочка, ты не дурак, — обиженно сказала Соня.
— Мама пошутила, правда, мама? — спросил Андрей.
— Правда-правда! — засмеялась Маша. — И вообще… Я хочу реабилитироваться.
Девочки молчали, услышав непонятное слово. Андрей хлебал уху и хитро поглядывал то на мать, то на Лаврова.
— Вы второй-то свёрток разверните! — сказала Маша.
Георгий взял в руки довольно увесистый свёрток, взвесил его на ладони, улыбнулся:
— Ну-ка, посмотрим, посмотрим…
С этими словами он развернул фольгу.
— Вот это да! Вот это чудо просто какое-то. Драники!
Лавров поднёс к лицу растопыренную во все стороны фольгу, вдохнул запах. Дети удивлённо посмотрели на него, а Маша сказала:
— Я их часто готовлю. Рецепт простой. Кроме картошки, считай, ничего и не надо…
С этого осеннего дня в душе Георгия Лаврова поселилось постоянное лето, не зависящее от смены времён года.
Следующим летом, проводив жену и детей в крымский санаторий, Георгий Лавров остался дома, объяснив, что его не отпускают с работы в летнее время. Зинаида восприняла новость с явным облегчением. Она давно уже чувствовала себя скованно в компании Лаврова.
А приехав из отпуска, она с удивлением обнаружила, что вечный поселенец прихожей, коричнево-рыжий чемодан с вещами мужа исчез, как будто его там никогда не было. Что-то ёкнуло у Зинаиды в груди, лицо запылало румянцем. Отправив детей смотреть телевизор, она, чтобы не привлекать их излишнего внимания, осторожно проверила шкафы — там не осталось ни одной вещи Лаврова. На столе в кухне лежала записка: «Прости, я больше не могу так жить. Я встретил другую женщину. Я её полюбил. Насчёт алиментов не беспокойся, буду присылать почтовыми переводами. Лавров».
Зинаида проплакала трое суток, потеряла килограмма четыре лишнего веса, а на четвёртые сутки начала обзванивать знакомых с просьбами помочь устроиться на работу.