Из разговоров с рыжим котом о жизни и смерти
А ещё, кот, вот какой случай был со мной, когда был я примерно таких лет как ты… В глухой бурьян, разросшийся перед старым, сизым от времени, дождей и солнца, бревенчатым заплотом, пришёл умирать пес. Смерть не такое уж весёлое дело, чтобы предаваться ей на виду. Это понимают не только псы...
Он сунул голову в прохладный, полный запахов прелой земли сумрак под широким, как брезент, листом лопуха и закрыл мутные глаза. Вместо мускулов и сердца он чувствовал теперь только равнодушие. Ветер осторожно трогал его клочковатую шерсть — наверное, боялся потревожить торжественность последнего собачьего дня.
Я был тогда наивный малыш. Я ходил по прохладной траве, и небо было далеко от меня. Зато я по-детски подробно видел землю. Земля была вовсе не такой плоской, какой она кажется мне теперь. Каждая поляна была тогда большой и подробной, как мир. Я не знал ещё, что люди и псы умирают.
А они притащили сюда тележку. Самый старший из них сел в неё, а остальные трое — те, которые были одного со мной возраста и чувствовали над собой власть старшего, — покатили тележку на пса...
Им всем было очень весело. Когда тележка остановилась на мягком, старший поднялся в ней и стал прыгать, ликуя, будто ему издали показывали гостинец.
Пёс равнодушно и вяло открыл глаза. Я увидел, как в мутные зрачки его медленно наливалась кровь. Они стали красными и однотонными, как спелая вишня, только граница зрачка осталась обозначенной оранжевым ободком. Я почувствовал, как больно стало моим глазам. Как будто это между моими ребрами провалились стальные ободья.
Пёс молчал. Я должен был бы оскалить зубы вместо него. Я должен был бы вырвать розовый клок торжествующей глупой плоти, мелькавшей в рваной прорехе ветхих штанов того старшего, скачущего в тележке... Вместо этого я стоял и молчал.
А пёс смотрел на меня кровавыми глазами мученика.
Такие глаза, наверное, могли быть у тех героев старых легенд, что в последние минуты перед казнью видели уже в руках у сострадательных зрителей чистые тряпицы, которые они предусмотрительно принесли, чтобы намочить их в крови и хранить потом как святые сувениры.
Я и теперь еще иногда переживаю все это снова. И не потому, конечно, что эта собачья смерть кажется мне таким же огромным событием, каким казалась ребёнку. Другие дела происходят вокруг меня. События, которые рвут нашу душу, вырастают вместе с нами. Взрослые, мы тревожимся не только о том, что происходит на маленькой поляне нашего детства.
Весь мир уже глядит на нас или глазами прошедшего мимо человека, или блудным оком телевизора, или бесчувственным газетным листом. И тяжкая убийственная истина, о которой смутно начинаю догадываться, начинает саднить мне нутро.
Какая-то пришибающая к полу, гнетущая мания величия накатывает порой на меня. Вспомню я этого пса из моего детства, и покажется мне, что и во мне есть та малая капля, которая отражает всю безбрежную и невозмутимую душу моего необъяснимого народа, — так вот и буду стоять со всеми, разиня рот, пока смертно резвятся у родного заплота, уже осмысленно, розовые и голубые злобно-озорные весельчаки. Неумолимые на меня накатываются колёса. Вместе со мной уже и целое Отечество моё скоро подомнут они...
И надо бы зубы оскалить, да вот опять стою остолбенело. И от бессилия, и от постылой неловкости. И всё же иногда кажется мне, что и мои глаза становятся тяжёлыми от боли и гнева... Такие вот дела, рыжий мой друг… Хорошо, что тебе неведомы эти заботы…