Оглавление
25. "Министр сухопутных войск
сожалеет…"
Только мёртвые видели конец войны.
— Платон
Наконец, оружие в долине замолчало. Смерть преуспела, страдания же только начинались. Бойцы 1-ой кавалерийской дивизии выполнили то, что от них требовалось. Полевые армейские морги набили телами свыше 230 солдат, завёрнутых в зелёные прорезиненные плащ-палатки. Более 240 покалеченных и израненных "всадников" медленно продвигались по цепочке от медпункта на поле боя к медицинскому эвакуационному пункту и полевому госпиталю, и оттуда — к санитарным самолётам.
Тех, чьи раны заживали достаточно скоро, чтобы в конечном итоге вернуться к службе во Вьетнаме, доставили только до армейских госпиталей в Японии. Наиболее серьёзно раненых доставили на Филиппины; их состояние стабилизировали в госпитале в Кларк-Филде, затем погрузили в самолёты и отправили в военные госпитали рядом с их домами в Соединённых Штатах.
Сержант Роберт Джемисон, рота "чарли" 1-го батальона 7-го кавалерийского полка, проведёт в армейских госпиталях тридцать два месяца. Рядовой 1-го класса Джеймс Янг из роты "альфа" 1-го батальон 5-го кавалерийского полка будет выписан из армейского госпиталя в Денвере с пулевым отверстием в боковой части черепа, позаимствует одежду на плечи и выписку в руки и отправится домой в Миссури как раз к рождеству 1965-го года. Специалист-4 Клинтон Поли из роты "чарли" 1-го батальона 7-го кавалерийского полка с ужасными шрамами от трёх пулевых ранений и признанный инвалидом на семьдесят процентов, доберётся домой в Айову весьма своевременно, чтобы приступить к весенним пахоте и севу.
Но 18-го ноября 1965-го года в сонный южный городок Коламбас, штат Джорджия, за полмира от Вьетнама, уже летела из Вашингтона первая из телеграмм, разрушивших жизни невинных людей. Война была настолько внове, а потери на текущий день настолько малы, что армия ещё даже не думала о создании групп оповещения о потерях, которые позже во время войны будут персонально приносить дурные вести и утешать молодых вдов или пожилых родителей до тех пор, покуда не явятся друзья и родственники. В ноябре и декабре 1965-го года в Коламбасе компания "Вестерн Юнион" просто передавала телеграммы водителям "жёлтых такси" для доставки по адресу.
Водитель, принёсший сообщение о гибели в бою сержанта Билли Р. Эллиота, рота "альфа" 1-го батальона 7-го кавполка, его жене Саре, был в стельку пьян и шатался. Пока миссис Эллиот стояла в дверном проёме своего крохотного бунгало, комкая жёлтую бумажку, гонец недоброй вести свалился с крыльца и отключил сознание на её клумбе. Значит, армия на какое-то время выпустила из вида мужнино тело на его пути домой.
Когда в два часа ночи таксист разбудил очень юную и сильно беременную латиноамериканскую жену солдата 1-го батальона и протянул телеграмму, женщина упала в обморок. Водитель побежал к ближним домам будить соседей и звать на помощь. Новая вдова не умела ни говорить, ни читать по-английски, но поняла, о чём говорится в телеграмме.
Стук в дверь дома сержанта Джеремайи (Джерри) Дживенса из роты "чарли" 1-го батальона 7-го кавалерийского полка раздался в четыре утра. Бетти Дживенс Мэпсон тогда было четырнадцать: "Я уже рассказывала друзьям, как таксисты доставляли телеграммы семьям, потерявшим там своих близких. Сегодня это звучит почти невероятно. К счастью, сестра моей мамы жила с нами и была с ней, когда в четыре утра в нашу дверь постучали. Мама потеряла сознание, когда незнакомец вручил нам телеграмму. "Как холодно и безжалостно", — подумала я тогда".
В ту ужасную осень в Коламбасе кто-то должен был поступить правильно, раз армия не была для этого организована. Для семей погибших из 1-ого батальона 7-го кавалерийского полка этим кем-то стала моя жена, Джулия Комптон Мур, дочь армейского полковника, жена будущего армейского генерала и мать пятерых малышей, в том числе двух сыновей, которые последуют по моим стопам в Вест-Пойнт и армию.
Джули говорит о тех днях как о времени страха, времени, когда один лишь вид жёлтого такси, проезжающего по окрестностям, вызывал панику в сердцах жён и детей служивших во Вьетнаме солдат. В то время как такси и телеграммы сеяли скорбь и печаль, Джули следовала за ними в трейлерные городки, в тонкостенные жилые комплексы и приземистые бунгало, делая всё возможное для утешения тех, чьи жизни разбились. Двоих из тех вдов она не забудет никогда: вдову сержанта Джерри Дживенса, принявшую её с большим достоинством и присутствием духа посреди такого горя, и ту напуганную молодую латиноамериканскую вдову, беременную мальчиком, который без отца явится в марте в этот мир.
Когда домой начали прибывать гробы, жена присутствовала на похоронах всех, кроме одного, солдат 1-го батальона 7-го кавполка, которых похоронили на кладбище Форт-Беннинга. Первыми похоронами в Беннинге из потерь 1-го батальона стали похороны сержанта Джека Гелла из роты "альфа". Джули включила вечерние новости, по телевизору шло самое печальное зрелище, которое она когда-либо видела: хоронили одного из моих дорогих солдат, а Форт-Беннинг не уведомил её. Она позвонила в службу оказания помощи семьям погибших и недвусмысленно заявила, что ей должны сообщать о каждой смерти в 1-ом батальоне и о всех солдатских похоронах 1-го батальона на гарнизонном кладбище.
Джули вспоминает: "Когда я стала обзванивать вдов, я так боялась, что меня не примут, ведь именно мой муж приказывал их мужьям идти в бой. Я придумывала миллион причин, почему мне не стоит идти к ним, но мне позвонил отец и сказал, чтобы я шла, и я пошла. Они были так рады меня видеть и так гордились своими мужьями. Это немногое, что у них ещё оставалось. В том городке проживали тринадцать вдов из 1-го батальона".
Такие же обязанности по отношению к погибшим во 2-ом батальоне 7-го кавалерийского полка взяли на себя миссис Фрэнк Генри, жена начштаба батальона, и миссис Джеймс Скотт, жена сержант-майора батальона, поскольку командир батальона подполковник Боб Макдейд был на тот момент холост.
Первый визит Корнелия Скотт нанесла в дом миссис Мартин Нэпп, вдовы сержанта роты "дельта" 2-го батальона, чтобы выразить соболезнования и предложить помощь.
"Разлились безмерное горе и горечь. Горечь столь огромная, что одна вдова даже огорчалась тем, что её муж убит, а мой только ранен. Имена, адреса и лица слились, особенно когда в конце ноября-начале декабря мы стали посещать похороны в Форт-Беннинге", — говорит госпожа Скотт.
Госпожа Гарри Киннард, супруга командира 1-ой кавалерийской дивизии, и многие другие открыто критиковали бессердечные телеграммы из такси, и армия срочно организовала соответствующие группы оповещения о потерях, состоящие из капеллана и сопровождающего офицера. Никто не рассчитывал, что возникнет такое бессердечие. Все, включая армию, были застигнуты врасплох масштабами потерь, выплеснувшихся на американскую сцену в зонах высадки "Экс-Рэй" и "Олбани".
Но даже после формирования этих армейских групп и изменения процедуры, прошло несколько месяцев, прежде чем "Йеллоу Кэб"(такси) смог разъезжать по улицам Коламбаса, не сея за собой страх и боль. Моя жена вспоминает: "В декабре у моего дома остановился таксист с двумя молодыми лейтенантами. Я спряталась за занавеску, думая: "Не открою дверь, — не придётся выслушивать злые вести". А потом решила: "Давай, Джули, взгляни этому прямо в лицо". Я открыла дверь, а он спрашивает меня, как проехать по такому-то адресу, и я чуть в обморок не свалилась. Я сказала: "Не поступайте больше так со мной!" Бедняга ответил, что всё понимает, что таксисты ненавидят эту ужасную обязанность".
Далеко на севере, в Реддинге, штат Коннектикут, деревенский почтальон, пожилой человек, нерешительно постучал в дверь Джона и Камиллы Гоухиганов. Хотя телеграмма была адресована госпоже Барбаре Гоухиган, жене лейтенанта Джона Ланса (Джека) Гоухигана, почтальон знал, о чём в ней говорится, и знал, что Джек Гоухиган был единственным ребёнком в этой семье.
Пока Гоухиганы читали известие, почтальон, не выдержав, дрожал и рыдал и всё спрашивал, чем помочь. Прежде чем справиться с собственным горем, Гоухиганам сначала пришлось разбираться с его горем: они обняли и утешили почтальона и помогли ему взять себя в руки для долгой дороги обратно в город сквозь наступающую тьму.
Барбары Гоухиган в тот день не было дома, она уехала в Нью-Рошелл, штат Нью-Йорк, к престарелой тётке мужа. В этот день двумя годами ранее умер муж тёти, и семья подумала, что кто-то должен быть рядом, чтобы утешить её в столь трагичную годовщину. Когда Гоухиганы позвонили Барбаре и сообщили новости, она писала девяносто третье письмо Джеку, письмо, наполненное, как обычно, новостями об их дочурке Камилле. На следующее утро в почтовом ящике у дома она нашла последнее письмо Джека к ней. Он писал: "У меня была возможность уехать в отпуск, но мои солдаты идут в бой. Я не могу и не оставлю их сейчас".
Когда капитан Том Мецкер уехал во Вьетнам в августе 1965-го года, его жена Кэтрин и четырна-дцатимесячная дочь Карен переехали в Индиану, поближе к её семье. Отец Тома состоял на заграничной службе США в Монровии, Либерия. Кэтрин вспоминает: "Наконец, я устроилась преподавателем, чтобы занять своё время и подкопить денег. Первым днём должен был стать понедельник, 15-ое ноября. В воскресенье вечером, 14-го ноября, я простудилась и меня залихорадило. Как я могла начинать новую работу? Зазвонил телефон. Это был мой дядя: "Тебе телеграмма". "Наверное, от родителей Тома, из Либерии, — подумала я. — Открой и прочти мне", — сказала я. МИНИСТР СУХОПУТНЫХ ВОЙСК С ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕТ… Том был мёртв".
Боль и горе той осени, давным-давно прошедшей, до сих пор отдаются эхом, многие годы свежи, как вчера, для жён, детей, родителей, братьев и сестёр тех, кто погиб в долине Йа-Дранга. Кое-кто из них согласился записать свой рассказ о том, как одна смерть в бою повлияла на их жизнь, надеясь, что их слова смогут хоть как-то утешить другие семьи, потерявшие близких на войне.
Бетти Дживенс Мэпсон теперь сорок два года, у неё самой есть взрослые дети, но уже много лет её преследует травма, полученная от смерти отца 15-го ноября 1965-го года в долине Йа-Дранга. Она говорит: "Получив первый удар от телеграммы о смерти папы, мы, дети, должны были вернуться в школу, потому что до прибытия тела оставалось свыше двух недель. Казалось, все смотрят на нас и шепчутся, толком не зная, что сказать, кроме того, что, дескать, как плохо, что наш папа там умер.
В общем, нас предоставили самим себе, — продолжает миссис Мэпсон. — Не было ни групп поддержки, ни чего-то подобного, чтобы помочь нам справиться. Наша семья в своём горе осталась одна. Братья вообще не говорили о своих чувствах. Мама разрывалась от отчаяния. В школьные годы они с папой были влюблены друг в друга, но впоследствии каждый женился на другом. Когда примерно в одно и то же время оба развелись, то снова встретились и поженились. Мы с папой любили вместе ездить на автобусах фирмы "Грейхаунд", в основном домой в Саванну. Куда б они с мамой ни уходили, он не был готов до тех пор, пока не сядет в кресло и не заставит меня причесать и пригладить ему волосы. Он стригся очень коротко, но делал вид, будто я действительно исполняю нечто особенное.
Помню, как он в первый раз сказал нам, что должен ехать во Вьетнам. Мы отвезли его в Форт-Беннинг. Помню полные солдат армейские грузовики, помню, как папа сказал, что может не вернуться. Я была мала и не понимала всей серьёзности слов. Он был хорошим, строгим отцом, и мы с братьями думали, что его долгое отсутствие означает, что мы сможем гулять дольше и резвей веселиться. Из-за этих эгоистичных чувств, когда он уезжал, я потом винила себя за то, что папу убили. Мой папа был хорошим человеком, сыном проповедника. Его имя Джеремайя".
Она добавляет: "Через две недели после первой телеграммы мы получили ещё одну, в которой сообщалось, когда встречать тело на вокзале. Когда мы добрались до станции, катафалк уже прибыл на место, и вскоре к нам уже тянули деревянную тележку с длинным серым ящиком. Папочка! Вот как он к нам вернулся. И боль охватила нас снова, только ещё сильней, ибо теперь он был дома. Было слышно за три штата, как я кричу. Помню, как в погребальной конторе я долго смотрела на него, чтобы убедиться, что это действительно он. Потом увидела родинку на его щеке и всё поняла.
Я очень горжусь отцом и хотела бы, чтобы он каким-то образом узнал об этом и понял, что он по-прежнему живёт среди нас. Долгое время мне казалось, что он просто уехал, как обычно уезжал по службе, и что однажды вернётся домой. В течение многих лет я ждала и всё смотрела на нашу подъездную дорожку, потому что очень хотела, чтобы он вернулся домой к моей маме, к моим братьям и ко мне. Мне б хотелось посетить Йа-Дранг. Я должна сделать это ради себя самой. Я должна знать, должна видеть, что это место действительно существует. Мне нужно всё увидеть самой и побывать там, где погиб мой папа. Тогда, может быть, для меня всё это как-нибудь закончится. Я просто всем сердцем жалею, что тогда, перед лицом чудовищной трагедии, мы оказались так одиноки. Нам нужен был кто-нибудь, кто бы с нами связался, растолковал бы нам, помог бы разобраться, что к чему. Моей матери теперь уже нет. Замуж она больше не выходила. Она так любила папу".
Кэтрин Мецкер Маккрэй, которой сейчас пятьдесят лет, говорит, что история о том, как она встретила и вышла замуж за Тома Мецкера, удалого молодого армейского офицера, кажется, произошла целую жизнь назад. "В юности я не знала его. Он совершенно сводил своих родителей с ума: постоянно в движении, в заварушках, сильный, непоседливый. Они особенно гордились его спортивными достижениями: в средней школе — участие в первенстве штата по футболу, в "Цитадели" — чемпион "Южной конференции" по прыжкам с шестом. Том рос в Японии и Корее. Его отец, тоже Том, работал в Государственном департаменте, в Агентстве по международному развитию. Средняя школа вернула Тома, его мать Зои и старшую сестру Ибби в Индианаполис, в то время как отец продолжил службу в особо трудных условиях. Родители были родом из Индианы, оба окончили Университет Индианы.
Затем Том уехал в училище в "Цитадели". Пока он там учился, семью перевели в Вашингтон, ок-руг Колумбия. Я была второкурсницей Университета Депо. Шли весенние каникулы, и мы с подругой Бетти Оркатт решили провести неделю в доме моих родителей. Мой отец был полковником ВВС в Пентагоне. Я встретила Тома на свидании вслепую; мы поженились 5-го октября 1962-го года. Поженились тайно. 8-го октября Том уехал в Германию, где должен был находиться шесть месяцев. Я осталась дома, чтобы закончить Депо, а затем, когда он вернулся в Форт-Беннинг, штат Джорджия, присоединилась к нему.
Я помню эти дни как самые увлекательные в моей жизни. Он служил в боеготовой части. Телефонный звонок поступит в 4 утра, и войска соберутся и уйдут из Форт-Беннинга. Жёны не знали, куда они идут, на день или на месяц. Это было время Кубы и Доминиканской Республики. Я помню, как сидела в нашей квартире в районе "Камелия Гарден" с розово-серой металлической мебелью и единственной розеткой на кухне за холодильником. Если отодвинуть холодильник, можно было приготовить тосты. Я училась быть терпеливой и храброй, но в основном просто скучала по Тому. Когда он был дома, я не спала по ночам и любовалась им, размышляя, как же мне повезло. Карен Доранн Мецкер, 9 фунтов и 9 с половиной унций весом, родилась 31-го мая 1964-го года, и Том пришёл в восторг. Том хотел мальчика, но был так счастлив, когда появилась девочка. Через десять дней после рождения Карен мы переехали в Вашингтон, округ Колумбия, в школу иностранных языков Тома. Мы втроём стали лагерем в подвале моих родителей, пока искали квартиру. Однажды во время занятий в школе Том получил приказ ехать во Вьетнам. Он был взволнован отправкой во Вьетнам. К этому он и готовился. Это была его работа.
Я не разделяла его возбуждения — и не из-за опасности, а из-за предстоящей разлуки. Нас отправили обратно в Форт-Брэгг, штат Северная Каролина, чтобы подготовить его к поездке во Вьетнам. Я хотела остаться там с младенцем. Подготовка шла быстро. Они получили фото своего подразделения. Том шутил, что это "чтобы вычеркнуть парней, которых вырубили". Всех наших друзей тоже переводили, в Брэгге я никого не знала и снова была беременна. Я решила вернуться в Индиану к семье на время его службы во Вьетнаме.
Том вылетел из аэропорта Эвансвилла в августе 1965-го года. Я много плакала. Мы писали друг другу каждый день, и у нас с Карен вошло в привычку каждый день ходить к почтовому ящику, чтобы отправить письмо папочке. Родители Тома оставались в Монровии, Либерия, поэтому я их не видела. В октябре у меня случился выкидыш.
Телеграмма пришла в воскресенье вечером, 14-го ноября. Том погиб. Я должна была всё устроить. Я никогда раньше даже не бывала на похоронах. Друзьям негде было собраться, кроме нашей комнаты в мотеле. Пришли все наши друзья по армии. Все получили приказы во Вьетнам. В стороне стояла борцовская команда, которую Том тренировал в нашу бытность в Вашингтоне. Он так много для них значил.
Хотелось умереть самой, но я осталась жить ради Карен. Думаю, она спасла мне жизнь. Я начала преподавать, как только вернулась из Вашингтона. Мне прописали транквилизаторы. Тогда никто не ведал о консультациях психотерапевта; просто не было такого метода. Когда вернули вещи Тома, я их выбросила. Таким образом, думала я, они не напомнят мне о нём. Не вышло.
Я так долго молчала. И улыбалась. Боль была неописуема. Годами я хранила её внутри. Двадцать лет спустя я прошла лечение. С его помощью я, наконец, смогла отправить Тома на покой. Теперь я живу с этим в мире. Когда я думаю о Томе, то вижу улыбчивого молодого человека. Я всегда буду скучать по нему".
Карен Мецкер Рудель, двадцати семь лет, замужем, мать двоих дочерей и сына. "Одна пуля из миллиардов, выпущенных во Вьетнаме, изменила мой путь до конца дней моих. Интересно, сколько ещё жизней так же радикально изменились из-за одной пули? Мой отец, Томас Мецкер, погиб, когда мне было 17 месяцев. Я не помню его, хотя видела фотографии, на которых мы с ним вдвоём. Мы похожи друг на друга. Он был кадровым военным, выпускником "Цитадели" 1961-го года. Я провела большую часть своей жизни, спрашивая: "Зачем?" Зачем он поехал во Вьетнам, зная, что может не вернуться? Зачем должен был умереть? Зачем кто-то предположил, что он заслужил этого за то, что был во Вьетнаме? Зачем это должна была быть я?
Мама снова вышла замуж, когда мне исполнилось четыре года. Майкл Маккрэй работал адвокатом, был разведён и имел двоих детей от предыдущего брака. Он усыновил меня, поэтому моё имя Карен Доранн Мецкер осталось в прошлом, а я стала Карен Мецкер Маккрэй. Незадолго до моего пятого дня рождения родился младший сводный брат, а год спустя — сводная сестра.
После их вливания в нашу семью я часто чувствовала себя лишней. Наверное, то, как я справлялась с этим, было не лучше и не хуже, чем у других детей. В конце концов, кто меня этому учил? Я стала стремиться к совершенству. Отчаянно хотела приспособиться, но не понимала, как это сделать — ни дома, ни в школе.
Мой отец не обсуждался. Я не знала никого, кто потерял бы на Войне родственника и ещё в раннем возрасте не догадался, что такая тема для разговора неприемлема. Я часто спускалась в наш подвал и разбирала чемодан, хранивший оставшиеся от отца вещи. По какой-то причине после его смерти мама выбросила почти всё, что ему принадлежало. Я хорошо помню запах плесени от треугольного флага, которым укрывали его гроб на похоронах на Арлингтонском кладбище; помню альбом, полный писем с соболезнованиями от множества мелких чиновников; старого белого плюшевого мишку с музыкой, которого родители купили мне, когда я была малышкой; пригоршню медалей, включая "Пурпурное сердце", и стопку фотографий, которые — по моему разумению — изображали моего отца. Однажды я нашла открытку, которую мама подарила от меня папе в его первый День отца. Я не помню изображение на открытке, но с обратной стороны было написано: "… потому что я всегда буду папиной маленькой девочкой". Я обливалась слезами, доходя до дна чемодана. В поисках семьи я вышла замуж в юном, по сегодняшним меркам, возрасте. Благом, что из этого вышло, стали мои дети: Элисон Элизабет, родившаяся 1-го марта 1988-го, Эбигейл Кэтрин, родившаяся 11-го октября 1989-го, и Томас Александер, родившийся 1-го марта 1992-го года. Как всегда хотела, я назвала сына в честь отца.
Осенью 1990-го года произошла удивительная цепочка событий. В статье в "Ю-Эс Ньюс энд Уорлд Рипорт" описывалась смерть моего отца во Вьетнаме. В ней рассказывалось, как отец был ранен и ждал эвакуации, как вышел из вертолёта, чтобы помочь погрузить туда гораздо более тяжело раненного товарища, капитана Рэя Лефевра, и при этом получил смертельное ранение. Мама написала письмо автору статьи, и тот свёл ее с Хэлом Муром. Было несколько длинных телефонных разговоров и письмо Рэю Лефевру с просьбой приехать на встречу ветеранов Йа-Дранга, посвящённую 25-ой годовщине битвы. Я так волновалась и нервничала, что встречусь с людьми, сражавшимися вместе с отцом. Я ожидала встретить группу мачо, бьющих себя кулаками в грудь, выступающих за войну, за убийства и за всё тому подобное, о чём наслышалась за все эти годы.
Я пацифистка, но чувствовала себя обязанной встретиться с ними. Мои представления об этих мужчинах оказались абсурдны. То, что я встретила, — а я надеюсь, они не возразят против аналогии, — было стайкой плюшевых мишек. Даже мой муж был приятно удивлён, встретив то, что я с течением времени ощутила, как новую семью.
Рэй Лефевр получил моё письмо с просьбой присутствовать на встрече в середине свадебной недели своей дочери. И не колебался ни секунды. Он рассказал мне о полученных им ранах и сказал, что если б не мой отец, его, вероятно, не было бы сегодня в живых. Большую часть детства я ненавидела безымянного человека, которого отец погрузил в тот вертолёт, человека, упомянутого в письме из чемодана. Я всегда чувствовала, что отец променял свою жизнь на жизнь этого человека. Для меня так много значила возможность посмотреть ему в глаза. Теперь же я знаю, что если б роли поменялись, Рэй Лефевр сделал бы для отца то же самое.
В те выходные я совершила свою первую поездку к "Стене" [Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме]. Я прошла по всей её длине, и меня захлестнула её энергия. Никогда прежде я не была так тронута произведением искусства. И, наверное, никогда уже не буду. Я чувствую, что круг замкнулся и что я могу жить дальше. Я всегда буду оплакивать отца, но теперь я чувствую, что могу оставить в прошлом и боль, и гнев, и чувство, что меня обманом лишили половины себя. Теперь я знаю себя всю, и, наконец-то, мне нравится то, что я есть. Могу только надеяться, что мы хоть чему-то научились у Вьетнама и что всё было не напрасно".
Эдварду Дэннису Монсевичу уже исполнилось семь лет, когда пришло известие, что его отец, сержант Ллойд Джоэл Монсевич, 17-го ноября 1965-го года убит в зоне высадки "Олбани". "Моя история начинается во Франции, стране, где отец встретил мою мать и где родился я. Мне был год, когда мы приехали в Соединённые Штаты. Я помню, как мы жили в Миссури в Форт-Леонардвуде. Через несколько лет он получил приказ в Корею. Он перевёз нас в Джексонвилл, штат Флорида, поближе к своей семье. Мы там прожили год. Оттуда мы отправились в Форт-Беннинг, штат Джорджия. К тому времени у меня уже появилось трое братьев. Моя мама по-прежнему училась говорить по-английски. Больше всего об отце мне запомнилось то, как ему нравилось работать во дворе, проводя время с нами и слушая Марти Роббинса. Каждое воскресенье мы ходили в церковь в Сэнд-Хилле. Зная, что меня ждут печенье и молоко, я никак не мог дождаться конца богослужения.
Я помню, как за несколько месяцев до отъезда во Вьетнам он готовился к своей миссии, как, воз-вращаясь домой, подкрашивал футболки в зелёный цвет и разбирал полевое снаряжение. Последние не-сколько дней перед отъездом он много времени проводил с нами. За день до отъезда он посадил меня на крышу своей машины и попытался как можно проще объяснить, что происходит. Он сказал, что я должен заменить отца в семье, пока его не будет, заботиться о братьях и помогать маме. Многие годы это сидит у меня в мозгу. Мама осталась одна поднимать на ноги четырёх мальчуганов. Я помню, как получали письма из Вьетнама, в которых папа в основном рассказывал о погоде и о том, как скучает по дому. В одном письме он рассказал о том, что ему нужно отправляться в деревню Анкхе и что он очень переживает, потому что никогда не известно, кем может оказаться ВК. Он говорил, что чувствует себя безопаснее в джунглях, чем в деревне, потому что в джунглях можно слиться с листвой. А мы поживали как могли, надеясь на его возвращение.
В первой телеграмме, доставленной такси, говорилось о том, что он пропал без вести. Через неделю пришла вторая телеграмма, сообщавшая, что он погиб под огнём противника. Примерно через неделю мы уже хоронили его в Форт-Беннинге. Тогда мне было 7 лет, сейчас 34. Многие годы я задавался вопросом, почему так должно было случиться. В последние два года мне, наконец-то, удалось поговорить с ветеранами Вьетнама о той битве, и я надеюсь, что однажды смогу найти людей, знавших отца в то время и бывших с ним рядом, когда его убили. Сейчас у меня своя семья: два мальчика — одному 4 года, другому 19 месяцев — и жена-красавица, которая со мной уже 13 лет. Моя мать ещё жива, и все мои братья в этой жизни состоялись.
Эти парни сражались и гибли за свою страну, и это отразилось на людях по-разному. Президент Буш заявил по национальному телевидению, что с вьетнамским синдромом покончено. Только не для меня и не для многих других людей. Наша помощь ветеранам Вьетнама никогда не станет достаточной. Да благословит и сохранит господь всех близких, до сих пор страдающих от той бессмысленной войны".
* * *
Его карьера в военном училище Пенсильвании с 1959-го по 1963-ий год, возможно, заставила кое-кого подумать, что Джек Гоухиган родился для того, чтобы стать на войне опытным капитаном. Он был старостой класса на младших и старших курсах, курсантом-сержант-майором бригады на младших курсах, курсантом-командиром бригады на старших курсах. Он завоевал все медали и награды, какие только присуждало училище. Но после прохождения подготовки офицеров резерва Джек Гоухиган отложил свою армейскую службу, чтобы получить степень магистра международных отношений в Пенсильванском университете.
Там он женился на возлюбленной по училищу, Барбаре Уэзерс. Джек и Барбара уехали в Восточную Африку, где в деревнях Танзании почти год работали в Католической службе помощи. В мае 1965-го он прибыл в Форт-Беннинг для прохождения службы в качестве второго лейтенанта. Там же родилась его дочь Камилла Энн. В июле его направили в роту "чарли" 1-го батальона 7-го кавалерийского полка, а в августе он со своим подразделением отправился во Вьетнам. Вот рассказ Барбары Гоухиган Джонс:
"Я никогда по-настоящему не верила, что он погибнет. В 23 года, когда ещё не коснулись жизненные невзгоды, даже отправка мужа на войну не поколебала моей уверенности, что Джек будет жить. Я чувствовала, что у бога на него большие планы. Джек исполнит свои обязательства перед армией и вернётся в Танзанию, место в Африке, которое поднимало его дух, место, где мы провели большую часть первого года брака. Он был необычайным идеалистом. В его характере не было ничего воинственного. Цель жизни для него состояла в помощи нуждающимся. Даже во Вьетнаме он добровольно предложил свой взвод, чтобы помочь восстанавливать школу, и, в конце концов, умер, как и жил, идя на помощь одному из своих солдат, Вилли Годбольдту. На Мемориале войны во Вьетнаме их имена выбиты рядом друг с другом.
Когда Джек уехал во Вьетнам, я решила переехать с Камми в Реддинг, штат Коннектикут, чтобы быть рядом с его родителями. Мы будем поддерживать друг друга весь тот года, пока Джека не будет. У них на шести акрах стоял небольшой дом, а неподалёку строился большой. Ютились мы в маленьком домике, пока дом не был завершён. Когда они переехали в большой дом, я осталась в маленьком. Они назвали свой дом "Винд Ридж". Я же назвала маленький дом "Дар-эс-Салам", или "Мирная гавань". Камми минуло всего два месяца, когда её отец отбыл во Вьетнам, и всё наше внимание направлялось на неё. Она заставляла нас всех улыбаться, и, поскольку она очень походила на своего отца, она всегда оставалась при нас его счастливой частью.
17-го ноября 1965-го года, в ночь, когда пришла телеграмма, мой мир перевернулся с ног на голову и меня словно втиснули в другое существование, словно в сон. Я не могла уяснить, как случилось то, что, как я твёрдо верила, не случится никогда. Я гостила у тёти Джека Пэт в Нью-Рошелле, когда позвонила мама. Я помню, как посмотрела в окно и удивилась, что мимо проезжают люди, что всё выглядит так же, как и до её звонка. Мне хотелось крикнуть всем, чтобы остановились. Я поднялась наверх посмотреть на Камми: она мирно спала и не знала, как изменилась её жизнь. В недавнем письме Джек сказал: "Как ты смотришь на то, чтобы подарить Камми маленького братика, когда я вернусь?" Отныне маленьких Геохиганов больше не будет. Я взяла на руки спящего ребёнка и крепко прижала к себе, ещё не веря, что пришёл конец всему, на что мы надеялись, о чём мечтали и что планировали".
Известие пришло 17-го ноября, в 62-ой день рождения отца Джека. Джека похоронили в Бетеле, штат Коннектикут, 2-го декабря. Заупокойная месса прошла в Пелэме, штат Нью-Йорк, где он вырос, и церковь была переполнена. На той неделе газета Пенсильванского военного училища посвятила памяти Джека почти три страницы.
Впоследствии его мать написала вот это письмо, опубликованное в "Зе Пелэм Сан" от 13-го января 1966-го года:
"Дорогие граждане Пелэма,
17-го ноября пришла ужасная телеграмма с извещением о гибели Ланса во Вьетнаме в битве при Йа-Дранге. Он был, как вы знаете, мужем Барбары, отцом маленькой Камми и нашим единственным ребёнком.
Ожидая возвращения его тела, мы пытались собрать осколки наших разбитых сердец. Мы говорили себе: это божья воля. Бог лучше знает. И на минуту или час нам удавалось смириться в какой-то степени, но затем внезапно — старый свитер, шар для боулинга, фотография — и этот огненно-рыжий мальчик уже скакал по лестнице через три ступеньки или заворачивал за поворот на Мэнор-Серкл, давя на клаксон, сообщая нам, что вернулся из училища — из Африки — или из Форта-Беннинга, и наше смирение растворялось в неизменном осознании того, что он мёртв. Что мы никогда, никогда больше не увидим его милого лица.
Мы стали готовить похороны. Мы рассудили, что, поскольку школьные товарищи Ланса живут в районе городов Пелэм и Нью-Рошелл, мы привезём его на отпевание в его родной город. Мы созвонились с похоронным бюро Пелэма. Нам не хотелось навязывать свою печаль другим, и, думаю, глубоко внутри мы чувствовали, что, возможно, никого это не очень-то интересует, поэтому мы просили мистера Флада опубликовать короткое сообщение в газете и организовать короткую, простую панихиду.
Тело Ланса прибыло из Вьетнама самолётом. Мы собрались с духом и отправились в похоронное бюро. Глядя в дорогое лицо, мы чувствовали, как на нас рушится мир. Он участвовал в действиях, которые не назывались войной; он умер за тысячи миль от любимой страны; его кровь и кровь его бойцов, которых он так любил, стали частью земли Вьетнама, и не было ни оркестров, ни почестей, ничего — только три безутешных человека, стоящих возле гроба. Никогда не были мы так одиноки.
Позади нас тихонько отворилась дверь. Кто-то вошёл в зал. Это был мужчина. Он плакал. Он встал на колени. Помолился. Подошёл к нам. И сказал о нашем мальчике ласковые и добрые слова. Он ушёл. Но это стало началом того, что [один друг] назвал "стихийным проявлением любви к мальчику". И снова открывалась дверь, опять и опять. Люди текли в этот зал — люди, которые знали Ланса, люди, которые без стыда оплакивали его, люди, которым было не всё равно, благословенные, замечательные люди.
Через Боба Креминса [друга семьи] для него провели службу у монумента. Борясь с вечерним холодом, священнослужители всех вероисповеданий отдали ему дань уважения. Был там "Американский легион", пришла Организация ветеранов иностранных войн, — люди, своими жертвами давшие нашему мальчику возможность вырасти в свободной стране. И опять люди — сотни людей — стояли на улице, принимая участие в прекрасной церемонии, — и приспущенный наполовину прекрасный стяг, складки которого едва колыхал ветер, словно посылал на всех благословение.
Мы плакали, слёзы текли по нашим лицам в искренней благодарности всем в Пелхэме за такое поминовение. Наступил день похорон, и полиция незаметно расчистила дорогу для проезда похоронного кортежа по улицам. На каждом перекрёстке полицейские стояли навытяжку, взяв под козырёк в последнем приветствии. Церковь святой Екатерины переполнилась. Гроб Ланса, укрытый флагом, остановился у ног его бога.
Этот мальчик так сильно любил людей. Ему было всё равно, чёрные они или белые. Если они в нём нуждались, он всегда мчался к ним сломя голову. Он окормлял и заботился о них в Африке, и он был во Вьетнаме, потому что услышал тот же призыв и ответил на него; и внезапно мы поняли, что Ланс стал воплощением всех ребят во Вьетнаме, — усталых, отважных, раненых, мёртвых, — и Пелэм сказал: "Мы любим вас всех", — и раскрыл объятия и прижал их всех к своему сердцу в лице одного молодого человека, лейтенанта Ланса Гоухигана.
От имени нашего мальчика, его бойцов из 2-го взвода и всех молодых американцев во Вьетнаме мы благодарим вас от всего сердца. Благослови вас господь.
Его семья".
Барбара продолжает свой рассказ: "Спустя какое-то время после смерти Джека по почте пришли две потрёпанные коробки. Они вернулись из Вьетнама с пометкой "Подтверждённый погибший". Это вернулось шоколадное печенье, которое я отправила за два месяца до этого. Там же лежал фотоаппарат, который Джек просил, но так и не получил. Потом пришла посылка с его личными вещами, в их числе бумажник, в котором он хранил фотографию "маленького дома" в Коннектикуте, в который так хотел вернуться. В том же кошельке лежало письмо от его матери. В нём, в частности, говорилось: "Папа спит, а я сижу в комнате — думаю о тебе — люблю тебя — желаю тебе всего хорошего — желаю тебе вернуться домой — благодарю бога за нашего замечательного сына. Мы с папой постоянно молимся за тебя и твоих бойцов, так что секунды, минуты, часы наполняются тобой".
Не знаю, как бы я справилась, если бы не родители Джека. Спустя годы они сказали то же самое обо мне и, конечно же, о Камми. Думаю, мы поддерживали друг друга. Когда один ослабевал, другой оставался сильным.
Вскоре после смерти Джека я получила чудесное письмо от командира батальона Джека, полковника Хэла Мура. Он также писал Гоухиганам, обращался к нам через все эти мили, неся утешение, мужество и прекрасные слова о Джеке. В одном из своих писем полковник Мур предположил, что заедет к нам повидаться. И в 1967-ом году день настал. Мы были бы благодарны даже за пять минут, проведённые с ним. Он же пробыл с нами пять часов. Сначала он пришёл в мой дом. Взяв Камми на руки, я вышла его встречать. Он медленно подошёл к нам по каменной лестнице, глядя с печалью в пронзительных глазах, и обнял обеих. Человек, который вынес тело мужа с кровавого поля боя за тысячи миль отсюда, был теперь здесь, в нашем доме. Какая мучительная и трудная задача стояла перед ним, приехавшим говорить о войне в полной спокойствия обстановке. Мы поспешили подняться на холм к дому Гоухиганов, и там было ещё больше объятий и слёз. Потом мы сели и говорили, говорили. Сидеть вместе, разделяя боль и горе, охватившее всех нас, стало очищением. Потом полковник Мур спросил, где похоронен Джек. Когда я сказала, что кладбище Святой Марии в двух милях от нас, он захотел пойти туда, и я отвезла его. Мы подошли к могиле Джека. Постояв там минуту, полковник Мур попросил дать ему время побыть у могилы одному. Я сидела в машине, пока он там оставался. Я взглянула на него только раз и увидела, что он стоит на коленях у могилы, опустив голову на руки. Я тут же отвела взгляд, не желая нарушить его уединение. Исцеляющий эффект этого визита длился до конца жизни матери и отца Гоухиганов, и память о нём навсегда останется со мной.
Примерно через два года после смерти Джека мама Гоухиган выбрала момент сообщить мне то, что, как они с отцом считали, мне следует знать. Они хотели, чтобы я знала, что они хотят, чтобы я снова вышла замуж; что я не должна чувствовать себя привязанной к ним из-за нашей глубокой близости, или что я каким-то образом предам Джека, полюбив другого. Я не могла себе и представить, чтобы полюбить кого-то ещё. Я их так любила. В декабре 1968-го года сосед спросил у мамы и папы, как они относятся к тому, если он представит мне своего старого друга. Поскольку они хотели, чтобы я встречалась с людьми, то сразу согласились и пригласили его привести подполковника Джона Джонса на коктейль, когда тот приедет из Вест-Пойнта. Мы с Джоном встретились 21-го декабря 1968-го года, а поженились 5-го апреля 1969-го. Джон обожал детей и мгновенно влюбился в Камми, а она — в него. Ей было почти четыре года, когда мы поженились. Многие годы мы говорили о том, как МЫ выходили замуж за папочку. В мае 1970-го родился сын, а через два года мы прибавили сестрёнку. Мама и папа Гоухиганы оставались важной частью нашего существования на протяжении всей своей жизни. Они стали третьей группой бабушек и дедушек, и все трое наших детей их обожали. Наша семья стала их семьёй.
Америка на войне! Именно так "Эн-Би-Си Ньюс" начинали каждый вечер во время недавней войны в Персидском заливе. Война. Не стычка. Не полицейская операция. Война. Дома страна получала горячую поддержку, изготавливающие флаги компании вели рекордный бизнес, в войска отправлялись тонны подарков, дети тысячами писали письма "незнакомому солдату". Какой контраст с Вьетнамом. Возобладало чувство вины? Америка должна чувствовать себя виноватой за коллективное обращение с ветеранами Вьетнама, равно как должно чувствовать себя виноватым и наше правительство — или хотя бы те, кто руководил им во время вьетнамского конфликта. Они даже не назвали долгую-долгую блокаду Вьетнама войной, потому что война никогда не объявлялась.
В оригинальном свидетельстве о смерти Джека говорилось, что он умер "в результате огнестрельных ранений в голову и спину, полученных во время боевых действий на вражеской территории". В 1978-ом году мне пришлось обратиться за ещё одним свидетельством о смерти в целях получения страховки. Какой же был шок, когда по почте пришло свидетельство. В графе "категория потери" была отмечена клетка "небоевая". Я заглянула в то самое остававшееся оригинальное свидетельство. Весь этот раздел был замазан. Я пришла в ужас и на мгновение подумала, уж не обманули ли меня; может быть, Джека убил дружественный огонь, и никто не хочет мне казать об этом? Мой муж работал в Пентагоне и навёл справки. Письменный ответ поступил в тот же день: "Политика в 1965-ом году заключалась в том, что смерти на вражеской территории рассматривались как небоевые, поскольку конфликт не признавался ни войной, ни боевым столкновением. Из-за полученных многочисленных критических замечаний политика позже изменилась, чтобы смерти на поле боя соответствующим образом классифицировать как боевые потери".
Даже спустя 26 лет она на месте, "красная нить в гобелене". То в какой-то миг замечаю выражение лица Кэмми, — и захлёстывают чувства. То вижу сон. Во сне раздаётся звонок в дверь. 8-летняя Кэмми рядом со мной, 3-летний Бобби с другой стороны. Годовалая малышка Барби у меня на руках. Я открываю дверь и вижу Джека в песочно-коричневой форме. Он смотрит на нас четверых через стеклянную дверь, а мы с детьми смотрим на него. Не сказано ни слова. Его лицо расплывается в улыбке, а затем его образ исчезает. Проснувшись, я сначала чувствую глубокую печаль, а затем вину за то, что жизнь приняла такой неожиданно счастливый оборот, когда я уже думала, что больше никогда не буду счастливой. Но тут вспоминаю улыбку на лице исчезающего образа Джека и понимаю, что если б он смог как-то задержаться, то был бы очень за меня счастлив".
Это дети "Золотой звезды"(дети погибших в бою военнослужащих — прим. пер.), невинные жертвы войны; сквозь все эти годы мерцает их боль, чиста и незамутнённа. Они идут по жизни с пустотой в сердцах, которую, смеясь и любя, должен был бы заполнить отец.
Всю жизнь они прислушиваются к шагам, которым никогда не прозвучать, и страстно желают знать, как всё могло бы быть иначе.