Политика чистого цинизма

Культуролог Андрей Архангельский пишет о том, как путинская идеология противопоставила себя будущему:

«Тоталитарные режимы XXI века не строят новых утопий. Наоборот, их главный враг — будущее как таковое. <…> В отличие от прогрессистских установок аморальность базируется на обратном: изменить человеческую природу в принципе невозможно, а стало быть, и надеяться на будущее бессмысленно

Где-то в начале 2000-х в российской общественной дискуссии появилось одно показательное выражение — «неполживцы». <…> Призыв «жить не по лжи» был идейным стержнем горбачевской Перестройки, когда общество верило, что для преодоления накопившихся проблем необходимо перестать врать друг другу. И вдруг в 2000-х это опять стало смешным и утопией. «Расскажи ей, как жить не по лжи», — пел Шнур про питерскую проститутку, конечно, ей сочувствуя.

Здесь и находится корень путинской идеологии. <…> Его нигде прямо не афишировали, но тем не менее внушали настойчиво и упрямо: жить не по лжи — утопия. Все кругом врут. Человек, в сущности, ничтожная тварь, никогда не станет лучше, никакие «большие перемены» ничего не изменят в нем; он везде, где только можно, сворует или соврет.

<…> «Так делают все» — это, иными словами, означает, что «святых нет», что никто не лучше других. Все запачканы. Это и есть фундаментальная установка путинской идеологии, и она вполне практичная в этом смысле. Когда никто «не лучше других», когда все одинаково плохи (тем более на Западе) — тогда какой спрос с нас.

<…> Установившийся в России 2000-х имморализм был поначалу просто лакуной, мировоззренческой пустотой, образовавшейся после краха СССР. «Поиск национальной идеи» тогда был, кажется, последней свободной общественной полемикой в путинской России и ничего не дал. Но через какое-то время, к общему удивлению, выяснилось, что «все и так работает».

Это «полое» на месте идеологии поначалу было непривычным, но затем стало в своем роде постмодернистским открытием Кремля. Ценностная пустота, неопределенность, идеологическая размытость в XXI веке оказалась тем, что работает лучше, чем любые догмы или декларации. Идейная пустота по определению шире любых догм. В политике имморализм весьма практичен, поскольку дает более широкий коридор возможностей.

<…> Авторитарные режимы нового типа сознательно концептуализируют страх населения перед будущим. Но также подспудно, как бы полушепотом они сообщают обывателю, что «все лучшее уже сделано», человечество исчерпало свой потенциал. Дальше идти некуда; можно только застыть в вечности или спускаться по ступеням прошлого вниз — пытаясь переиграть Историю заново. Время при имморализме, таким образом, как бы останавливается.

<…> Как вырваться из этого капкана имморализма? <…> Сегодня все мыслящие — и уехавшие, и оставшиеся россияне — тоже находятся в плену этого постулата: будущего уже не создать. Теперь представить себе лучшее будущее действительно почти невозможно — потому что прежде придется преодолеть кошмарное настоящее.

<…> Имморализму на равных сегодня может противостоять только мысль, разговор, размышление о будущем — каким бы утопичным и несбыточным оно ни казалось.

<…> Политика — это и есть коллективное воплощение морали в XXI веке, но, конечно, настоящая политика, а не ее суррогат. Именно политика и процессы, ее сопровождающие (выборы в первую очередь), и есть в практическом смысле выяснение границ между добром и злом».