С Василием мы поженились когда мне было восемнадцать лет, а ему двадцать семь. Почему он влюбился в юную, красивую, скромную девушку — понятно. А вот, что я в нем тогда нашла, до сих пор не пойму. Вася совсем не был первым парнем на деревне, скорее наоборот — все знали его как Ваську-пьяницу. Пил он безбожно с самой молодости, но тогда меня это не отпугнуло. Тем более, буйным он не был, одевался опрятно, по канавам не валялся. Мирный такой пьяница, приличный, веселый. Многие мужики в нашей деревне пили, и это пристрастие не казалось мне таким уж сильным недостатком. Ну и, конечно, как все женщины, я была уверена, что со временем смогу перевоспитать мужа.
Мои родители были против нашего общения с самого начала. Они ругали меня, запирали дома, чтобы не бегала на свидания, но я вылезала через окна. Такие побеги закончились моей беременностью. Это было позорно, но рожать без мужа — позорнее вдвойне. Поэтому я радовалась — теперь-то уж точно мы поженимся.
Сыграли свадьбу. Отцу с матерью пришлось принять Ваську в нашу семью и даже в наш дом. Ведь его полуразвалившаяся хатенка на окраине для жизни с ребенком была непригодна.
Жили мы с ним как все. Повторюсь, — многие мужики пили, поэтому яне замечала, что наша семья чем-то хуже. Скорее даже наоборот — в отличие от других деревенских баб, которые были замужем за алкоголиками, я никогда не ходила побитой, да и из дома Василий ничего не пропивал. Мой алкоголик был спокойным и неконфликтным. Наш сын Антошка, когда был маленьким тоже ничего плохого в папиныхпьянках не видел. Это уже когда подрос, понял, что отец губит свое здоровье, стал замечания делать, водку от него прятал, даже кодировать возил, но все без толку...
***
В общем, вот так вот мы и жили тридцать лет. Потом родители мои умерли, сын женился и в город уехал. Дом как-то опустел, осиротел. Поговорить не с кем, отвлечься не на что. Стали меня вечно пьяные глаза мужа все больше злить. Кстати, другие местные мужики теперь пьют уже намного меньше. Старые алкаши поумирали, много приезжих появилось в деревне. Все приличные такие семьи, даже если мои ровесники. А уж молодое поколение то вообще растет другим — все стремятся выучиться, добиться в жизни чего-то, спортом занимаются, здоровье берегут. Я стала понимать, что недополучила от жизни чего-то важного. Всю молодость потратила на алкоголика, ни любви, ни ласки, ни помощи, ни крепкого мужского плеча не видывала. А ведь я еще не старая совсем.
Сидела я как-то поздним вечером на лавочке, размышляла о том, почему одним людям везет в жизни, а другим не очень. Размышляла, а сама наблюдала, как сосед наш, Николай, в белой майке траву у своего забора косит и думала: «Какой хороший мужик, не пьющий, работящий! А вот не повезло ему в жизни, — четыре года назад умерла Зоя, его жена. С тех пор он один все хозяйство тянет». И вдруг в голове промелькнула шальная мысль: «А что если мне с соседом сойтись? Почему я должна свой век доживать с никчемным Васькой. Это раньше разводы были позором, а теперь вон, многие разводятся, даже «звезды» по телевизору. Люди счастье свое ищут в любом возрасте, и зазорным это не считается». Мысли мои прервал телефонный звонок. Звонил Антон, он каждый день звонит, это у нас традиция такая. Даже если новостей никаких нет, сын просто здоровьем нашим интересуется, одни и те же вопросы задает:
— Привет, мам, ну как там твои дела? Как чувствуешь себя? Как хозяйство? Как отец?
И я ему одни и те же ответы даю:
— Здравствуй, Антошенька! Да все по старому. Я вот помидоры полила, на лавочке сижу, отдыхаю. Отец тоже хорошо, поужинал, выпил да спит. Все как обычно.
— Ну это же хорошо, когда все как обычно, значит все стабильно, ничего плохого! — засмеялся сын, — Ты же сама говорила, что никаких новостей — это самые хорошие новости. Разве нет?
— Ох, сынок, я уже и не знаю, право слово...
Сыну я, естественно, ничего о своих мыслях рассказывать не стала. Он хоть и понимает все, но вряд ли ему понравится, что мать из ума на старости лет выжила, о других мужиках думать начала. Хотя, я ведь не о распутстве, ни о любви какой-то романтичной думаю, какая там у нас с Николаем любовь может возникнуть? Мы же не подростки уже. Просто человеческого отношения хочется, чтобы было с кем поговорить за обедом, с кем телевизор вместе посмотреть. С Васькой-то с моим уже и вовсе разговаривать невозможно, у него ведь всегда глаза залитые, только мычит.
Вспомнив о Ваське, я встала я со скамейки, чтобы пойти в доме окна открыть, проверить от запаха перегара перед сном, как вдруг меня от своей калитки громко окликнул Николай:
— Люд! Поди сюда, что покажу.
На улице уже совсем стемнело, хоть глаз выколи, только майка соседа и виднелась светлым пятном.
— Ты чего, Коль, косишь до сих пор? — удивилась я, приближаясь. — Не видно же ничего. В темноте косить опасно, косой можно напороться на что-нибудь.
— Вот я чуть и не напоролся. Гляди суда, — Колька посветил фонариком в траву. Там лежал маленький серый колючий клубок. Глаза соседа светились детским восторгом, он изумленно посмотрел на меня: — Видала?
— Ну еж. Сто раз видала. — Мне было непонятно, чему Николай так удивлен. Ежи всегда по ночам шастают. Их много в наших краях. Уже и дети малые им не дивятся.
— Не еж, а ежонок! Машка родила. Ежиха, что у меня под сараем живет. Мы с Зойкой ее молоком выкармливали, когда она такая же маленькая была. Она так и прижилась у нас, ручная была. Только вот потомства все никак не давала, бесплодная была... — Николай примолк, задумался, —Зойка моя тогда уже болела сильно, врачи никакой надежды не давали, и жена как-то сама себе загадала: «Вот когда Машка разродится, тогда я и поправлюсь, полегчает мне, и начнется новая жизнь, и ты с облегчением вздохнешь!» Вот значит, полегчало ей там наконец…
У меня аж мурашки побежали от этой истории. Колька — такой с виду деревенский, простой работяга, а как романтично завернул… Как в кино, прямо.
— Любил ты ее сильно? Да? — спросила почему-то.
Николай промолчал. Зачем отвечать на вопрос, ответ на который и так понятен. Мужики на такие вопросы не любят отвечать...Чувства — это, вроде как, слабость, а они должны быть сильными. И так он передо мной сегодня сильно разоткровенничался. Чтобы не смущать соседа, перевела разговор на себя. Я — женщина, мне простительно.
— Ой, Коля , а я вот устала я уже без любви. От Васьки ни помощи, ни заботы, ни поддержки. Ты прости, что тебе все это говорю. Наболело...
Я думала, что Николай по-мужицки усмехнется: «А зачем ты с ним живешь? Расходись!» На том и разговор закончится, но сосед вдругпредложил:
— Пойдем ко мне, чаю попьем. Расскажешь, что там у тебя наболело.
Я с радостью согласилась. Так соскучилась по душевным беседам.
Мы сидели у Николая на веранде, пили чай из шиповника. Разговаривали обо все на свете, в основном — о хорошем, смеялись. Жаловаться на жизнь мне как-то расхотелось.
Так получилось, что засиделись мы в ту ночь до утра, время пролетело незаметно.
Когда вернулась домой, муж спал в той же позе, в которой уснул с вечера. Он даже не заметил моего отсутствия. Я растолкала его, отправила на работу. Как обычно, велела не пить. Смотреть на Васькину помятую физиономию было противно, но я поймала себя на мысли, что, если он сегодня снова напьется будет даже лучше — я опять смогу пойти к Николаю...
Вечером я так и поступила.
***
Прошел уже месяц с тех пор как я веду эту странную двойную жизнь.
Днем занимаюсь хозяйством, разговариваю с сыном по телефону, готовлю ужин мужу. А вечерами, когда Васька ложится спать, иду к соседу. Мы по-прежнему пьем чай и разговариваем. Мы делаем вид, что между нами только дружба, но я уже не могу представить своей жизнь без этих вечеров. И чувствую, что Николай тоже… Мы с ним две израненныхдуши, два взрослых человека, которым кажется, что уже глупо, стыдно и странно что-то менять. Мы оба боимся предать своих близких: он — покойную Зою, я — пропащего Ваську, с которым прожила столько лет. Как нам быть? Как начать откровенный разговор? Как не винить себя в том, что мы оба хотим счастья… Я не знаю... Авы знаете?..