Я сохраняю способность к творчеству лишь при строжайшем соблюдении главного условия: подчинять этому творчеству всю свою жизнь, отдаваться ему всецело, выполнять малейшие его требования ко мне, отметая в течение целых месяцев все, что мешает работе
Эти слова Чарльза Диккенса, как нельзя точно описывают его самого: писателя, репортера, актера, редактора, оратора, человека, всецело отдавшего себя творчеству.
Его деятельность многообразна. Начиная с 1850 г. Диккенс возглавляет журнал "Домашнее чтение" и привлекает к сотрудничеству многих известных и начинающих писателей. Издаваемый Диккенсом журнал становится своего рода центром, вокруг которого группируются известные писатели, такие, как Элизабет Гаскелл, и начинающие литераторы - Уилки Коллинз, Джордж Мередит, Генри Морли. Работе с молодыми писателями Диккенс отдает много сил и времени. Он направляет их, дает советы, сам редактирует рукописи и в необходимых случаях существенным образом изменяет и дополняет их произведения.
Здесь хочется добавить выдержку из письма:
Сударыня,
Ваша рукопись, озаглавленная "История жены", попала ко мне всего три-четыре дня тому назад. Произведение это обладает столь незаурядными достоинствами и возможностями, свидетельствует о таком ярком даровании и глубоком знании человеческого сердца, что я почувствовал живейший интерес к Вам, как к автору этой книги.
Просьба моя состоит в следующем: я заклинаю Вас подумать над тем, как изменить окончание Вашей повести. Вы, разумеется, пишете для того, чтобы Вашу книгу читали. Между тем излишне мрачная развязка оттолкнет от нее многих из тех, кто мог бы прочесть ее, но не сделает этого, услышав отзывы читавших.
Кроме того, чрезмерное нагромождение ужасов будет губительным и для замысла книги. Весь мой опыт и знания настойчиво велят мне посоветовать Вам сохранить жизнь мужу и одному из детей. Пусть героиня, увидев, как вносят ее раненого и потерявшего сознание мужа, решит, что он мертв (сохраните все, что Вы пишете о ее душевных муках, когда после этого она остается на попечении врача, но исцелите ее в конце концов счастливым известием о том, что муж ее жив и что она может загладить свою вину, искупив все зло, причиненное ею этому человеку, которому она отплатила неблагодарностью за его любовь и принесла столько горя). Таким образом, вместо того чтобы ожесточить читателя, Вы смягчите его, и из многих глаз польются слезы, исторгнуть которые возможно лишь нежным и бережным прикосновением к сердцу. Я совершенно убежден в том, что такое изменение сделает всю предыдущую часть Вашего повествования в двадцать раз красноречивее.
Так же Диккенс играет в любительских спектаклях, возглавляемая им труппа с неизменным успехом гастролирует в разных городах.
Помимо этого Диккенс - блестящий оратор. Диккенс выступает на многочисленных ассамблеях, торжественных заседаниях, устраиваемых различными обществами.
Отсюда становится ясно, что его талант многогранен. Но как утверждал, сам Чарльз, только неукротимое трудолюбие и глубочайшая уверенность, что без труда нельзя создать ничего ценного, могут принести чудесные плоды.
Так он пишет Джону Форстеру:
Пусть некоторым это кажется странным, но, по-моему, работать не покладая рук, никогда не быть довольным собой, постоянно ставить перед собой все новые и новые цели, вечно вынашивать новые замыслы и планы, искать, терзаться и снова искать, - разве не ясно, что так оно и должно быть! Ведь когда тебя гонит вперед какая-го непреодолимая сила, тут уж не остановиться до самого конца пути. И в тысячу раз лучше терзаться и идти вперед, чем терзаться, не двигаясь с места.
Эти мысли одолевают меня так часто, что я должен был дать им выход.
Диккенс был деятельным человеком. Так в ту пору, когда Чарльз работал корреспондентом, он признавался: "вылазки за сенсацией" были сущим наслаждением.
Путешествия в карете, когда днем что ни остановка, то целая толпа комических персонажей, а ночью аварии, волнения... Интересно! Бросок вперед в почтовом дилижансе. Скорость головокружительная: пятнадцать миль в час. "Лошади чаще всего в полном изнеможении, почтальоны навеселе". То опрокинулись, то что-то сломалось, то отлетело колесо. Все это, как острая приправа, придавало жизни особый вкус и к тому же служило обильным источником материала. Какое адское терпение, какая выдержка и изобретательность нужны для того, чтобы при свете одинокой восковой свечи или тусклого фонаря, под непрерывный аккомпанемент окриков и конского ржания писать статьи, когда тебя трясет, подбрасывает и кидает из стороны в сторону! Это ли не подвиг? А он упивался работой, блаженствовал среди предвыборной кутерьмы и суматохи: дорожные опасности и неудобства были ему нипочем, а самое большое удовольствие он находил в том, чтобы раздобыть транспорт - карету, коляску, почтовый дилижанс, лошадь - и посрамить репортеров из других газет, собрав самые полные данные и раньше всех доставив корреспонденцию на место.
Упомянув в начале этой статьи о разноплановости натуры Диккенса, хочется все же отметить, что широкой публике Чарльз известен более всего как писатель. Чья карьера началась задолго до работы репортером и оратором.
Еще в детстве живя, в лондонских трущобах, он, сам того не подозревая, шел на встречу своему подлинному призванию. Блуждая по городу и его хмурым окраинам, он незаметно для себя добывал сырье, из которого ему предстояло создавать своих героев. Первое время он довольствовался окрестностями Хэмпстед-роуд, но постепенно осмелел и обследовал район Сохо, где на Джерард-стрит снимал квартиру его дядя, чиновник Томас Барроу. В районе Лаймхаус на Черч-Роу, где все вокруг было связано с кораблями, с морем, жил крестный отец Чарльза, такелажник Кристофер Хаффам. По дороге к нему мальчик наблюдал жизнь Ист-Энда, и все, что он видел, казалось ему необычайно увлекательным. Излюбленным местом его экскурсий были Ковент-гарден и Стрэнд.
Часами, стоя где-нибудь на углу, смотрел он по сторонам, заглядывал в темные дворы зловонных узких улиц, подмечая и запоминая нравы их обитателей. Но поразительнее всего был район Сэвен Дайелс. "Какие чудовищные воспоминания вынес я оттуда! - воскликнул он однажды. - Какие видения! Порок, унижения, нищета!" Эти зрелища и пугали и в то же время неотразимо манили к себе все еще хрупкого, болезненного и крайне впечатлительного мальчика. Бессознательно он накапливал богатый запас наблюдений. Все эти места были впоследствии описаны им, и многие их обитатели стали героями его романов.
Но не только наблюдательность, помогала Диккенсу в создании его героев. Писатель любил театр и мечтал стать актером. Поэтому завоевав успех, Чарльз сразу же захотел писать для театра и этот факт раскрывает наиболее важную особенность его натуры: этот человек был прирожденным актером.
Чарльз Диккенс описывает свои ощущения с актерской выразительностью, он живо подмечает причудливые стороны человеческой натуры, умеет воспроизводить их с фотографической точностью и возвращается к ним снова и снова. Его персонажи будто трехмерны, и словно живут сами по себе, независимо от воли автора.
Таким образом не воплотившись в карьере актера, сценический талант Диккенса проявился в создании литературных героев, которые написаны так выпукло и живо, что, если бы автору удалось хоть десяток из них сыграть в театре, он был бы величайшим актером своего времени.
И вот его кипучее жизнелюбие, богатое воображение, врожденный актерский талант, раскрывают в нем самом еще одну грань: ораторское искусство. И Диккенс начинает выступать с чтениями своих произведений. Он завоевывает любовь и признание не только как романист, но и как талантливый актер, яркий оратор, великолепный исполнитель своих произведений.
О, Диккенсе можно говорить много, его фигура интересна и многогранна, так же как и его жизнь - насыщенная, полная событий и забот. Диккенс работал не жалея себя, что можно часто видеть в его переписке:
Я не мог ответить на Ваше письмо вчера вечером, так как находился в Диле, но поверьте мне, я искрение признателен Вам и тронут Вашим любезным приглашением. Я бы с радостью воспользовался им и посетил бы Вас завтра вместе со всеми моими чадами и домочадцами, но, к сожалению, я лишен возможности сделать это. Именно потому, что я провел субботу в городе, а вчерашний день в Диле, я должен сидеть взаперти в своем кабинете до завтрашнего вечера. В последнее время я с головой окунулся в работу над своей новой книгой, а когда я занят книгой, я никогда не выхожу из дому от девяти утра до двух часов дня. Затем, в силу твердо установившейся привычки, я отправляюсь на прогулку до пяти часов дня. Время на обед, на сон, все мое время распределено так, чтобы мне работалось как можно легче и приятней. Восемь месяцев, которые я ежегодно провожу в Лондоне, я придерживаюсь этого порядка так строго, как это только возможно в подобном месте, и неукоснительно соблюдаю этот режим остальные четыре месяца в году, когда я живу за городом и никуда не хожу, если не считать длительных прогулок по полям. Нельзя сказать, чтобы потеря одного дня или даже целой недели страшила меня, но я знаю, что никогда не смогу выполнить намеченное, если не подчиню себя строжайшей, установленной мною самим, дисциплине.
Примечательно, что другое письмо открывает читателю как порой трудно его чувствительной натуре держать себя в узде:
Я так усердно тружусь над моей книгой, что у меня почти не остается времени даже на письма, писать которые я вынужден. Ведь стоит мне оторваться от моей рукописи, как меня охватывает страшное искушение отправиться гулять по холмам, подставляя голову ветру, взбираться на их вершины, сбегать со склонов и вести себя самым буйным образом, потому что только в таких прогулках я нахожу отдых.
Чарльз Диккенс человек интересный, глубокий, и замечательно, то, что мы можем узнавать его из оставленного им наследия. Ведь много из того, о чем он пишет, автор видел своими глазами, испытал на собственном опыте. Материал давала сама жизнь. Диккенс посещал беднейшие кварталы Лондона, многие из которых так хорошо знакомы ему с детских лет. Но теперь он приходил сюда, чтобы оживить свои воспоминания, рассказать об увиденном в книгах.
Его произведения учат добру, любви и преисполнены света, хоть и кажется порой, что в них много темноты. Любовь к людям проходит тонкой нитью сквозь все его сочинения, в которых он сам и главный герой, и актер, и рассказчик.
Казалось очень грубым и неприличным, что многие из лиц, действующих на этих страницах, взяты из самых преступных и низких слоев лондонского населения, что Сайке - вор, Феджин - укрыватель краденых вещей, что мальчики - уличные воришки, а молодая девушка - проститутка. Но, сознаюсь, я не могу понять, почему невозможно извлечь урок самого чистого добра из самого гнусного зла... Я не видел причины, когда писал эту книгу, почему самые отбросы общества, если язык их не оскорбляет слуха, не могут служить нравственным целям по крайней мере столько же, сколько и верхи его.