Это сейчас так любят рассказывать о купеческой благотворительности Морозовых, но ведь «прибавочную стоимость» никто не отменял, чем меньше заплатишь рабочим, чем длиннее у них будет рабочий день, тем больше предприниматель заработает, ну а на что он потратит эти деньги на особняки или благотворительность рабочих это не касается.
Тимофей Саввич, принявший бразды правления от своего отца Саввы Васильевича, постарался в грязь лицом не ударить и стал выжимать из рабочих, как говорится, все соки. Жалованье урезал, штрафы увеличил, 14 часовой рабочий день. И когда он праздничный день Крещения Господня сделал рабочим, терпение у рабочих закончилось. Началась стачка. Она длилась 17 дней и в конце концов была подавлена казаками. Дело дошло до суда. Все семейство присутствовало на суде. Савве Тимофеевичу было 24 года, он недавно вернулся из Кембриджа, где изучал инженерное дело и химию, одновременно знакомясь с постановкой дела на английских текстильных фабриках.
Когда вызывали его отца Тимофея Саввича для дачи показаний, раздались голоса: «Изверг!.. Кровопийца!..» Тимофей Саввич упрямо двигался вперёд сквозь эту стену ненависти и вдруг на ровном месте, в проходе между креслами, он спотыкается, падает и в кровь разбивает нос. В зале шум, крики: «Это тебя Бог наказывает!»
Большинство обвиняемых на процессе были оправданы, лишь нескольких человек приговорили к трем месяцам тюрьмы, но тут же, в зале суда, и отпустили, поскольку они уже провели в предварительном заключении около года.
Тимофей Саввич после суда месяц пролежал в горячке и встал с постели совсем другим человеком нервным, озлобленным и резко постаревшим. Заниматься фабричными делами он больше не хотел. Был готов продать дело братьям, а деньги положить в банк. Но жена, Мария Фёдоровна, не позволила. Характер она всегда имела властный, а сейчас ситуация просто вынудила её отодвинуть мужа в сторону и самой принять решение. Управлять мануфактурой она поручила младшему сыну, Савве, поскольку старший, Сергей, нрав имел недостаточно решительный для того, чтобы руководить предприятием в такие непростые времена.
Новый управляющий отменил штрафы, уволил ненавистных рабочим мастеров, полный расчет дал всем, кто пожелал уйти с фабрики, и вскоре стал в Никольском человеком очень популярным. Не потому, что пошёл на уступки (это само по себе уважения не прибавляло), а потому, что при новом управляющем жизнь рабочих действительно начала меняться. Строились больницы и новое жильё для рабочих, улучшались условия труда. Видя эти изменения, другие промышленники из клана Морозовых старались не отстать, чтобы рабочая сила не утекала туда, где лучше.
Мария Фёдоровна Морозова, после кончины Тимофея Саввича унаследовала основную часть его состояния и увеличила капитал семьи в пять раз, конечно благодаря грамотному управлению ее сына Саввы Тимофеевича. . А Савва Тимофеевич вошёл в историю как человек, без которого не смог бы существовать Московский Художественный театр, сегодня МХАТ.
Савву Тимофеевича природа наделила от души: быстрый ум, деловая хватка, изобретательность, а еще совесть и тяга к прекрасному. По иронии судьбы свою будущую жену он впервые увидел, когда она стала Морозовой, когда вышла замуж за его двоюродного племянника. Скорее всего с Зинаидой Зиминой они бы рано или поздно все равно познакомились, ведь оба были из семей текстильных фабрикантов, семнадцатилетнюю девицу из почтенной и состоятельной семьи вполне могли бы просватать и за Савву но, он в ту пору двадцатидвухлетний студент Московского университета, о женитьбе не помышлял, а вот двадцатичетырехлетнему Сергею Викуловичу Морозову батюшка объявил, что дело с его браком уже слажено и пожалуйте под венец, как было принято в старину.
Вряд ли на Савву и Зинаиду обрушилась любовь с первого взгляда, но в скором времени Зинаида и Савва обнаружили, что, где бы ни случилось им встретиться, с гораздо большим удовольствием они беседуют между собой, нежели принимают участие в общем разговоре. Его привлекали её чувство юмора и жизнелюбие, способность на лету схватывать суть и вообще не лезть за словом в карман, ей же нравилась его основательность в суждениях, не отягощённая стремлением настоять на своём во что бы то ни стало; а уж когда обнаружилось, что Савва любит поэзию и способен своими руками починить музыкальную шкатулку, в глазах Зинаиды появилось восхищение.
Невольно она начала сравнивать его со своим мужем, и странными получались результаты этого сравнения. Муж не то чтобы тяготился её обществом, но ничуть не скрывал, что для него охота, скачки и азартные игры куда интереснее всяких разговоров. А Савва испытывал к ней неподдельный интерес, и Зинаида вдруг заметила, что всё чаще грустит и даже плачет в одиночестве, но не потому, что рядом нет Сергея, а потому, что нет Саввы. Вдобавок Савва уехал в Англию, чтобы пройти курс обучения в Кембридже. Если он надеялся, что в разлуке их перестанет тянуть друг к другу, то ошибся - стало только хуже.
Когда Зинаида объявила, что оставляет мужа, община староверов, к которой принадлежали Морозовы, была потрясена этой новостью. Раскольники хотя и не венчались в церкви, но семью чтили свято. Однако и Зинаида от своего решения не отступила - твёрдости характера ей хватало. В конечном итоге люди пошушукались, да и перестали; но вот когда Савва Тимофеевич известил родных о своём намерении вступить в брак с бывшей женой своего племянника, разговор с матушкой получился очень непростым. Мария Фёдоровна, разумеется, не хотела для сына такой женитьбы, но и ей пришлось смириться вряд ли потому, что его избранница была уже на четвёртом месяце, скорее из прагматического расчёта.
Дело в том, что Савва уже второй год управлял семейным предприятием, и делал это весьма успешно, хотя вступить в должность пришлось ему в очень непростой ситуации. Кроме ума и гибкости, молодому управляющему и твёрдость нужна, а если сейчас попытаться «сломать его через колено», то неизвестно, к чему это приведёт.
Двадцатишестилетний Савва «прославился» на всю Россию как первый старовер, женившийся на разведёнке. Может, самым первым стал и не он, но Морозовы уже полвека были на виду, так что об этом браке не судачил разве что ленивый.
Дом для молодой жены Савва построил небывалый, поскольку Савва Тимофеевич хотел, чтобы дом оказался под стать его избраннице; что же до Зинаиды Григорьевны, то она вообще не склонна была экономить ни в отношении своего нового дома, ни образа жизни в целом. Едва завершили свою работу приглашённые Шехтелем декораторы, она устроила пышную, как сказали бы сейчас, презентацию для первых лиц города и представителей высшего света. Был приглашен и выступал для гостей тогда еще молодой Шаляпин. С Шаляпиным и Врубелем Морозовы скорее всего познакомились через Савву Мамонтова. В отличие от Саввы Мамонтова, с юности самозабвенно влюбленного в искусство, Савва Морозов всю жизнь был технарём. Он прекрасно знал химию, физику и электротехнику, разбирался в финансах и механизмах, но вот театром и прочими художествами интересовался, как любой образованный человек того времени, и не больше.
Савва работал как ломовая лошадь, Зинаида, как примерная жена, рожала ему детей, но круг её интересов не ограничивался делами семейными: она поддерживала дружеские отношения с артистами и художниками, и постепенно их с Саввой дом сделался одним из центров светской жизни. Морозов этому не мешал, но сам старался от суеты держаться подальше.
На тридцать седьмом году жизни Савва начал ощущать душевное беспокойство, словно потерял нечто очень важное. Дела мануфактуры увлекают его уже не так, как прежде: самые острые проблемы решены, а то, что ещё следовало бы сделать, от Саввы не зависит, поскольку 80 процентов акций принадлежат его матери, а она не сторонница каких бы то ни было нововведений, особенно в социальном плане. Савва не более чем управляющий. Очень хорошо оплачиваемый, но без права решающего голоса.
Кроме того, начинает его угнетать и атмосфера в собственном доме. Савва женат почти десять лет, и к супруге не то чтобы охладел, но как-то... прежние темы для разговоров уже исчерпаны, а новых не возникло. То, что для Зинаиды - волшебный «вихрь светских наслаждений», для Саввы пустая трата времени. А дети, ну что дети? Здоровы, и слава Богу.
Морозов, человек с широкой душой и ясной головой, в расцвете лет вынужден осознать, что душу вложить ему не во что, да и для головы не находится увлекательных задач. И он не знает, как с этим жить, но вдруг совершенно случайно находит отдушину, когда являются к нему два талантливых человека, одержимые идеей театра, какого прежде не бывало ни в России, ни в мире.
Строительство нового театра Морозову обошлось почти в полмиллиона рублей, это его жалованье за два года. Систему сценического света Савва делал сам. Осенью 1900 года Горький писал: «когда я вижу Морозова за кулисами театра, в пыли и трепете за успех пьесы – я готов ему простить все его фабрики – в чем он, впрочем, не нуждается, - я его люблю, ибо он бескорыстно любит искусство…»
А вот Ольга Книппер писала в другой тональности, просто она в курсе того пока известно не всем. Савва Тимофеевич влюблен. Как и матушку Саввы Морозова ее звали Мария Фёдоровна, правда по характеру полная противоположность.
Дочь главного режиссера Александринского театра Федора Юрковского в ранней юности мечтала стать актрисой, но вдруг вышла замуж за статского советника Желябужского и родила ему двоих детей. При существенной разнице в возрасте (семнадцать лет) супруги сохраняли хорошие отношения, несмотря на то, что у него вскоре появилась другая женщина, да и список поклонников Марии постоянно пополнялся. Жизнь их текла плавно и размеренно. Супруги очень любили сцену и с удовольствием принимали, участие в любительских спектаклях. Желябужского звали Андрей Алексеевич, поэтому сценическое имя они себе взяли Андреевы. Под этой фамилией Мария Фёдоровна и выступала на сцене. Её роман с меценатом, разумеется, не мог не иметь значения в глазах труппы и основоположников театра, но таланта ей всё-таки не прибавлял. Кроме того, в любой труппе бывает только одна прима, и в МХТ такое положение безоговорочно занимала Ольга Леонардовна Книппер-Чехова жена драматурга и любимица театральной Москвы. Бороться с нею за успех было очень трудно. А уж если добавить к этому, что Ольга Леонардовна сдружилась с женой Саввы Тимофеевича, то вы представляете, какая атмосфера вскоре начала клубиться в театре.
И однажды театральные сплетники донесли до Марии слова Станиславского, сказанные им где-то в кулуарах: «Андреева актриса очень полезная», Книппер «до зарезу необходимая».
Такое мнение оскорбило Андрееву. Она-то верила, что для театра важен её талант, а не отношение к ней Саввы Морозова, роман с которым она считала своим личным делом и потому, кстати, вела себя в этом романе как вздумается. Но Станиславский придерживался иного мнения, выразив его весьма прямолинейно: «Отношения Саввы Тимофеевича к Вам исключительные. Это те отношения, ради которых ломают себе жизнь, приносят себя в жертву, и Вы знаете это и относитесь к ним бережно, почтительно. Но знаете ли, до какого святотатства Вы доходите? Вы хвастаетесь публично перед посторонними тем, что мучительно ревнующая Вас Зинаида Григорьевна ищет Вашего влияния над мужем. Вы ради актерского тщеславия рассказываете направо и налево о том, что Савва Тимофеевич, по Вашему настоянию, вносит целый капитал... ради спасения кого-то. Если бы Вы увидели себя со стороны в эту минуту, Вы бы согласились со мной...»
Но в глазах Саввы Морозова эта женщина оставалась прекрасной и удивительной и в те дни, когда гордо покинула здание театра, созданного в значительной степени его стараниями, и даже когда открыто сошлась с Максимом Горьким, чьи пьесы «Мещане» и «На дне» за пару лет до того прогремели на сцене Художественного театра.
Савва воспринял это как некую фатально неизбежную развязку. Что Мария его не любит, он всегда знал. Единственное, чем она его удостоила, - тем, что принимала его любовь, но теперь кончилось и это. Принадлежать ему она не обещала и мужа бросать не собиралась. Он и сам не уходил из семьи, и формального разрыва отношений с супругой у него тоже не было. Друг от друга, они просто очень сильно отдалились
Зинаида Григорьевна могла бы торжествовать: вот он вернулся, её Савва, несчастный и покинутый. Но мстить ему не хотелось, и не хотелось ничего требовать за перенесённые страдания... Было только желание простить, потому что все эти годы Зинаида продолжала любить его. В июле 1903 года она родила сына. Мальчика назвали Саввой, в честь отца. Но попытка дважды войти в одну реку супругам не удалась. Даже понимая, что всё кончено, Савва не мог перестать думать об Андреевой. А Зинаида страдала ещё мучительнее, чем раньше, понимая, что вернулась только физическая оболочка любимого человека, но не он сам.
Сложно сказать, какие чувства испытывал Морозов по отношению к Горькому. Скорее всего, уважения не утратил, и не потому, что в первые годы ХХ века читающая публика Горького ставила едва ли не на один уровень со Львом Толстым и куда выше Чехова, а потому, что литератор не соперничал с промышленником, не уводил у него женщину. Да, Андреева ради Горького ушла от мужа (чего никогда не сделала бы ради Морозова), но таков был её выбор..., и он не вызывал у Саввы ревности, только огромное сожаление.
Считавший Горького большим талантом, Морозов не удивлялся тому восхищению, с каким на писателя смотрела его любимая женщина, особа весьма радикальных взглядов. Убеждений своих она от Саввы не скрывала. Началось с того, что она попросила помощи, когда репетитора её детей вместе с ещё несколькими студентами отправили в ссылку за хранение запрещённой литературы. Смягчить их участь Савва Тимофеевич не мог никак, оставалось только накупить меховых полушубков на всю группу ссыльных и передать им приличную сумму на дорожные расходы.
Деньги он и потом давал неоднократно на издание «Искры» и других большевистских газет, а также и на прочие надобности друзей Марии Фёдоровны. Друзей у неё хватало, так что итоги получались изрядные. Сам Ленин дал Андреевой уважительное прозвище «товарищ Феномен» за её талант безотказно пополнять партийную кассу.
А Савве Тимофеевичу для Марии Фёдоровны денег вообще было не жалко. Никаких. Даже зная, что их отношения окончены, именно госпожу Андрееву-Желябужскую он сделал выгодоприобретателем, когда застраховал свою жизнь на 100 тысяч рублей. И этих денег долго ждать ей не пришлось...
Поступки Саввы Морозова могут удивить, но всё же они не очень сильно противоречат здравому смыслу, в том что капиталист финансирует большевиков.
Вряд ли Савва делал это по недомыслию - он был не из тех, кто не ведает, что творит. Более вероятно, что Морозов действовал, имея собственные резоны. Человек рационального ума, европейски образованный, он считал самодержавную форму правления тормозом для развития России, а значит, и для развития бизнеса, что его как предпринимателя устраивать не могло. Вполне удовлетворительным решением проблемы могла бы стать конституционная монархия, а уж каким способом к этой форме правления перейти это лишь вопрос техники.
Хотел ли Морозов, чтобы большевики пришли к власти?.. Сомнительно, чтобы такую возможность он воспринимал всерьёз, но вот использовать этих экстремистов для того, чтобы закостеневшую и самодовольную «вертикаль власти» они как следует встряхнули и вынудили начать реформы чему бы и нет?
Он совершил то, что было одновременно и глупым, и неизбежным: составил записку с требованиями свободы слова, печати и союзов, всеобщего равноправия, неприкосновенности личности и жилища, обязательного школьного образования, общественного контроля над государственным бюджетом и так далее и направил документ председателю кабинета министров Сергею Юльевичу Витте.
С одной стороны, Морозов был глубоко убежден, что именно в этом направлении должна двигаться Россия, именно там отыщется выход из тупика. С другой - не лучший момент накалять отношения с правительством, когда оно и без того пребывает в шоке.
Из канцелярии кабинета министров дали понять, что при всём уважении в советах не нуждаются и посоветовали подлечить нервы. А повод нервничать у Морозова имелся, и более чем серьёзный: в феврале волна стачек докатилась до Никольской мануфактуры. То, что когда-то раздавило его отца, теперь наваливалось на Савву. Ему пришлось вступить в переговоры, часть требований носила политический характер, но всё, что было в его силах, Морозов уже сделал, дальнейшее от него не зависело. Чтобы искать компромисс по экономической части требований, Савве требовались полномочия, ведь фактическим собственником предприятия всегда оставалась его мать. А вести переговоры, когда решающее слово не за тобой, пустая трата времени. Савва потребовал, чтобы в делах фабрики мать предоставила ему свободу действий, но тут нашла коса на камень.
Видя готовность сына пойти на уступки, Мария Фёдоровна проявила такую же твёрдость, как и в те дни, когда не позволила его отцу продать фабрику и выйти из дела. Условия вроде восьмичасового рабочего дня она даже обсуждать не собиралась, а позицию Саввы сочла предательством интересов семьи и потому отстранила его от управления предприятием. Вызванные из Москвы войска взяли фабрику под охрану; рабочие обстреляли солдат из револьверов, были разогнаны и тогда принялись по ночам обстреливать проходящие мимо поезда...
Мрак сгущается, и Савва ничего с этим поделать не может, поскольку мать пригрозила объявить его недееспособным и учредить опеку, если он предпримет хоть что-нибудь. Прежний разумно устроенный мир, который даже в сложной ситуации всегда можно было понять и наладить, как сломавшуюся музыкальную шкатулку, превращается для Саввы в нечто неуправляемое и враждебное. Даже свой дом, когда-то любимый, ему видится уже не замком, а темницей. Сюда больше не при ходят письма от Андреевой то ли исчезают неизвестно куда стараниями Зинаиды, то ли Мария перестала ему писать.
О чем бы ни подумал Савва, мысли возвращаются к любимой женщине, но каждая мысль полна печали. Построенный им театр, где Мария могла бы блистать, раздираем склокой и покинут ею. Революция, на которую она отдавала подаренные им деньги, превращается в бунт, как и положено в России, «бессмысленный и беспощадный». И даже любовь Саввы больше не нужна ей, потому что есть другой.
Морозов чувствует себя так скверно, что даже видеть никого не хочет. Семейный доктор рад пойти навстречу этому желанию: в комнате опущены шторы, посетителей не принимают, контакты с внешним миром сведены к минимуму. Савва понимает и сам, что болен. Предложение консилиума врачей выехать в Ниццу ради смены климата и обстановки принимается, хуже, чем есть, уже не будет. В конце апреля вместе с Зинаидой Григорьевной и детьми он уезжает в Канны.
Лазурный берег с его вечной весной, солнце и море... Любому человеку стало бы лучше только не тому, кто ежеминутно ощущает, что все его победы обернулись поражениями, а все, во что он вкладывал душу, отторгло его.
Наверное, горькое ощущение краха изведал в той или иной степени каждый человек, а чем масштабнее личность, тем значительнее цели она себе ставит и, тем острее переживает свои неудачи. 26 мая 1905 года в первом часу пополудни в комнате Саввы Тимофеевича Морозова раздался выстрел. Жена и домочадцы, вбежав туда, увидели бездыханное тело в кресле, браунинг на полу под рукой и небольшое пятно крови на сорочке.
Комиссару полиции Зинаида Григорьевна поведала, будто видела через окно убегавшего человека. Естественно, никого не нашли. Хотя причиной смерти французская полиция признала суицид, родственники покойного старательно поддерживали криминальную версию. Почему понять нетрудно. Самоубийство с точки зрения веры большой грех, и повинных в нём даже не полагается хоронить на кладбище. Страховым случаем самоубийство тоже не считается, а про те 100 тысяч, на которые Савва застраховал свою жизнь, супруге было известно, но уж кому достанутся деньги пусть суд решает.
Лучше всего, особенно для посторонних, выглядела версия про революционеров, которые якобы пытались шантажировать Морозова, требуя денег, и расправились с ним, получив отказ. Те же, кто знал истинное положение дел, понимали, что никакого шантажа не могло быть ввиду его полной ненужности. Чтобы получить от Саввы Тимофеевича ещё денег, достаточно было просто передать ему письмо от Андреевой, а без такого письма не имело смысла и приезжать.
Письма же никакого, вероятнее всего, Мария Фёдоровна не писала, потому что просить денег у отвергнутого тобой мужчины это уже низость, которой не может быть оправданий для женщины, если она не погибает в нищете. А совместную жизнь с одним из самых популярных на тот момент русских писателей представить себе в виде беспросветной нищеты крайне затруднительно.